Любовник смерти Любовник смерти Книги Бориса Акунина знаменуют новое направление в развитии отечественного детективного жанра. Круто сваренный сюжет, таинственный главный герой, саднящие страсти, коварные и изощренные убийства, благородная доблесть, блестящий дедуктивный метод. Труд Б. Акунина - живое напоминание о том, что нет высоких и низких жанров, есть хорошая и плохая литература. Захаров 978-5-8159-1029-4
330 руб.
Russian
Каталог товаров

Любовник смерти

Временно отсутствует
?
  • Описание
  • Характеристики
  • Отзывы о товаре (2)
  • Отзывы ReadRate
Книги Бориса Акунина знаменуют новое направление в развитии отечественного детективного жанра. Круто сваренный сюжет, таинственный главный герой, саднящие страсти, коварные и изощренные убийства, благородная доблесть, блестящий дедуктивный метод. Труд Б. Акунина - живое напоминание о том, что нет высоких и низких жанров, есть хорошая и плохая литература.
Отрывок из книги «Любовник смерти»
КАК СЕНЬКА ВПЕРВЫЕ УВИДАЛ СМЕРТЬ

Сначала-то ее, конечно, не так звали, а обыкновенно, как полагается.
Маланья там или, может, Агриппина. И фамилия тоже имелась. Как же без
фамилии? Это вон у Жучки, что по двору бегает, фамилии нет, а у человека
беспременно должна быть, на то он и человек.
Но когда Сенька Скорик ее впервые увидал, прозванье у нее было уже
нынешнее. Никто по-другому про нее не говорил, имени-фамилии не помнил.
А увидал он ее так.
Сидели с пацанами на скамейке, перед дерюгинской бакалейкой. Курили
табак, лясы точили.
Вдруг подъезжает шарабан: шины дутые, спицы в золотой цвет крашенные,
верх желтой кожи. И выходит из него девка, каких Сенька никогда еще не
видывал, даже на Кузнецком мосту, даже на Красной площади в престольный
праздник. Нет, не девка, а девушка или, правильнее сказать, дева. Черные
косы на голове венцом уложены, на плечах шелковый многоцветный платок, и
платье тоже шелковое, переливчатое, но дело не в платке и не в платье. Очень
уж у ней лицо было такое... даже не выскажешь, какое. Посмотришь - и
обомлеешь. Ну, Сенька и обомлел.
- Это что за фря? - спросил и, чтоб виду не подать, сплюнул через
стиснутые зубы в сторону (дальше всех этак цыкнуть мог, на целую сажень -
рот-то с щербиной, удобно).
Проха в ответ: мол, сразу видать, что ты, Скорик, у нас недавно.
(Сенька и правда на Хитровке тогда еще только приживался, недели две как с
Сухаревки деру дал). Сам ты, говорит, фря. Это ж Смерть!
Сенька сразу не сообразил, при чем тут смерть. Подумал, у Прохи
присказка такая - мол, смерть до чего хороша.
И то - хороша была, не оторвешься. Лоб высокий, чистый. Брови
коромыслицами, кожа белая, губы алые, а глаза - ух, что за глаза. Сенька
такие видал на Конной площади, у лошадей туркестанской породы: большие,
влажные и при этом будто огоньками светятся. Только у девушки-девы, что из
шарабана вышла, глаза еще лучше были, чем у тех лошадей.
Глядит Сенька на расчудесную особу, глазами хлопает, а Михейка Филин
табачную крошку с губы смахнул и локтем в бок: ты, говорит, Скорик, пялься
да меру знай. А то тебе Князь ухи обрежет и жрать заставит, как тогда
барышника волоколамского заставил. Тоже Смерть ему приглянулась,
барышнику-то. Вот и допялился.
И опять Сенька про "смерть" не слобастил - очень уж сожранными ушами
заинтересовался.
- И чего этот барышник, сожрал? - удивился он. - Я бы нипочем не стал.
Проха пива из горлышка отхлебнул. Стал бы, говорит. Если б Князь тебя
по-хорошему попросил, по-вежливому, стал бы как миленький и еще спасибочки
сказал, оченно вкусно. Барышник одно ухо-то пожевал-пожевал, проглотить не
может, а Князь ему уж второе оттяпал и сует. И, чтоб поторапливался, пером в
брюхо покалывает. После у волоколамца башка вся загноилась, распухла. Повыл
пару деньков, да и подох, так и не доехал до своего Волоколамска. Во как у
нас на Хитровке-то. Ты, Скорик, мотай на ус.
Про Князя Сенька, само собой, слыхал, хоть и терся на Хитровке недолгое
время. Про Князя кто ж не слыхал? Самый рисковый на всю Москву налетчик. На
рынках про него говорят, в газетах пишут. Псы на него охотятся, да только
когти у них коротки. Хитровка, она своего не выдаст - знает, что с
выдавалыциками бывает.
А ухо свое жрать я все одно бы не стал, подумал Сенька. Лучше уж на
нож.
- Она чего, Князева маруха, что ли? - спросил он про удивительную деву
- так, из любопытства. Решил про себя, что глазеть на нее больше не будет,
больно нужно. Да и не на кого было, она уже в лавку вошла.
"Фто ли", передразнил Проха (из-за выбитого зуба у Сеньки не все слова
как надо выговаривались). Сам ты, говорит, маруха.
На Сухаревке кто пацана марухой обзывал - за такое сразу метелили без
пощады, и Сенька прицелился было вмазать Прохе в костлявую харю, но
передумал. Во-первых, может, у них тут на Хитровке другие обыкновения и
сказано было не в обиду. Во-вторых, Проха - парнище здоровенный, тут еще
поглядеть, кто кого отметелит. А в-третьих, очень уж хотелось про девушку
эту послушать.
Ну Проха поломался немножко и рассказал.
Жила она, как положено, при отце-матери, не то в Доброй Слободе, не то
на Разгуляе, короче, где-то в той стороне. Девка выросла видная, сладкая, от
женихов отбою не было. Ну и сосватали ее, как в возраст вошла. Ехали они
венчаться в церковь, она и жених ее. Вдруг два кобеля черных, агромадных,
прямо перед санями через дорогу - шмыг. Если б тогда догадаться, да молитву
прочесть, глядишь, по-другому бы сложилось. Или хоть бы крестом себя
осенить. Только никто не догадался или, может, не успели. Лошади кобелей
черных напугались, понесли, и на повороте бултых с бережка в Яузу. Жениха
насмерть раздавило, кучер потоп, а девке ничего, ни царапки.
Ладно, всяко бывает. Повезли его хоронить, парня этого. Она, невеста,
рядом с гробом шла. Убивалась ужас как - очень, говорят, его любила. А как
стали через мост переезжать, напротив того самого места, где все
приключилось, она вдруг как крикнет - прощай, мол, народ христианский - да
через оградку, да с моста головой вниз. Накануне приморозило, на реке лед
толстенный, так что по всему следовало ей себе башку вдребезги расколотить
или шею переломать. Но вышло по-другому. Попала она прямиком в полынью,
сверху ледком чуть-чуть заросшую и снежком припорошенную. Ушла под воду с
головкой, и нет ее.
Ну, все думают, потопла. Бегают, руками машут. А ее, утопленницу-то,
подо льдом саженей с полета проволокло, да из проруби, где бабы белье
стирали, выкинуло.
Подцепили ее багром или чем там, вытащили. Она по виду как мертвая
была, белая вся, но полежала, отогрелась и опять хоть бы что ей.
Живехонькая.
За такую кошачью живучесть прозвали ее Живая, а иные называли
Бессмертной, но это еще не окончательное ее прозвище было. Потом поменялось.
Проходит год или, может, полтора, родители ее давай снова замуж
выдавать. Девка-то пуще прежнего расцвела. Посватался купчина один,
немолодой, но сильно богатый. Ей-то, Живой, все равно было, за купчину так
за купчину. Кто ее тогда знал, сказывают, что скучала она очень о женихе
своем - о том, первом, что расшибся.
И что же? Новый жених за день до свадьбы, в церкви, на утренней, как
захрипит, руками заполощет - и брык набок. Ногой подергал, губами пошлепал,
и со святыми упокой. Кондрашка его прихватил.
После этого случая замуж она ходить больше не стала, а в скором времени
сбежала из родительского дома с барином одним, из военных. Стала у него в
доме жить, на Арбате. И совсем краля сделалась: одевалась по-господски, к
отцу-матери приезжала в лаковой коляске, с кружевным зонтиком. Офицер даром
что жениться на ней не мог, благословения от отца ему на это не было, а души
в ней не чаял, безумно ее обожал.
Но только и третьего она сгубила. Был он, барин этот, крепкий собой
молодец, кровь с молоком, а как пожил с нею сколько-то, вдруг начал чахнуть.
Бледный стал, хилый, ноги его не держат. Доктора с ним бились-бились. И на
воды его, и в заграницы, да все попусту. Сказывали, рак в нем какой-то
завелся и клешнями своими всю внутреннюю ему разодрал.
Ну а как она офицера своего схоронила, тут уж до всех, даже до самых
недоумных дошло: неладно с девкой. Тогда-то прозвище ей и переменили.
Назад в слободу ей ходу не было, да и не хотела она. Жизнь у ней пошла
совсем другая. Обычный народ ее сторонился. Она мимо идет - крестятся, да
через плечо плюют. А клеились к ней известно кто - фартовые ребята,
отчаянные, кому и смерть нипочем. Она ведь, как из барина того сок весь
высосала, вон какая стала, сам видал. Можно сказать, первая на всю Москву
раскрасавица.
Так дальше и пошло. Кольша Штырь (забироха был знаменитый, на Мещанах
промышлял) с ней месяца два погулял - свои же ребята его на ножи поставили,
слам не поделили.
Потом Яшка Костромской был, конокрад. Чистокровных рысаков прямо из
конюшен уводил, цыганам продавал за огромные деньжищи. Иной раз в карманах
по нескольку тыщ носил. Ничего для нее не жалел, прямо в золоте купал.
Застрелили Яшку псы легавые, полгода тому.
Теперь вот Князь с ней. Месяца три уже. То-то он и куражится, то-то и
беснуется. Раньше был вор как вор, а ныне ему человека кончить, что муху
раздавить. Все потому что со Смертью связался и понимает: недолго ему теперь
землю топтать. Присказка есть: позвал смерть в гости, будешь на погосте.
Прозвище - оно неспроста дается, да еще такое.
- Что за прозвище-то? - не выдержал Сенька, слушавший рассказ с
разинутым ртом. - Ты, Проха, так и не сказал.
Проха на него вылупился, костяшками себя по лбу постучал. Ну ты,
говорит, сырой-непропеченный. И чего тебя только Скориком кличут? Я ж тебе,
говорит, битый час толкую. Смерть - вот какое у ней прозвище. Все ее так
зовут. Она ничего, привыкла, откликается.

КАК СЕНЬКА СТАЛ ХИТРОВАНЦЕМ

Это Проха думал, что у Сеньки кличка такая - Скорик. Пацан шустрый,
глазами во все стороны стреляет и на ответ ловкий, за словом в карман не
полезет, оттого и прозвали. А на самом деле у Сеньки прозвище от фамилии
взялось. Так родителя именовали: Скориков Трифон Степанович. А как теперь
именуют, одному Богу известно. Может, он теперь и не Трифон Степаныч вовсе,
а какой-нибудь ангел Трифаниил. Хотя папаша в ангелы навряд ли попал - все ж
таки выпивал сильно, хоть и добрый был человек. А вот мамка, та
всенепременно где-нибудь неподалеку от Светлого Престола обретается.
Сенька часто про это думал, кто из родных куда попал. Насчет отца
сомневался, а про мать и братиков-сестричек, что вместе с родителями от
холеры преставились, уверен был и даже о Царствии Небесном для них не молил
- знал, и без того там они.
Холера к ним в слободу три года тому наведалась, много кого с собой
забрала. Из всех Скориковых только Сенька и брат Ваня на белом свете
зацепились. К добру ли, к худу ли - это еще как посмотреть.
Для Сеньки-то скорее к худу, потому что жизнь для него с тех пор совсем
другая пошла. Папаша приказчиком служил при большом табачном магазине.
Жалованье имел хорошее, табак бесплатно. В малолетстве Сенька всегда
одет-обут был. Как говорится, брюхо сыто и рожа мыта. Грамоте и арифметике в
положенный срок обучен, даже в Коммерческое училище полгода отходить успел,
но как осиротел, учение кончилось. Да ляд бы с ним, с учением, невелика
потеря, не о нем печаль.
Брату Ваньке повезло, его взял к себе мировой судья Кувшинников, что у
папаши всегда английский табак покупал. У судьи жена была, а детей не было,
вот он Ванятку и забрал, потому что маленький и пухленький.
А Сенька уж большой был, мосластый, судье такой без интересу. И забрал
к себе Сеньку двоюродный дядька Зот Ларионыч на Сухаревку. Там-то Скорик от
рук и отбился.
А как было не отбиться?
Дядька, гад брюхатый, держал впроголодь. За стол с семьей не сажал,
даром что родная кровь. По субботам драл - бывало, что за дело, но чаще
просто так, для куражу. Жалованья не давал никакого, хотя Сенька в лавке
надрывался не хуже прочих рассыльных, кому по восьми рублей плачивалось. А
обидней всего, что по утрам Сенька должен был за троюродным братом Гришкой
ранец в гимназию таскать. Гришка идет себе впереди важный, конфекту
ландриновую сосет, а Сенька, значит, за ним тащится, будто крепостной в
стародавние времена, с тяжеленным ранцем (Гришка иной раз от озорства еще
нарочно кирпич внутрь засовывал). Его бы, Гришку этого, как чирей выдавить,
чтоб нос не драл и леденцами делился. Или тем самым кирпичом по макушке, а
нельзя, терпи.
Ну, Сенька и терпел, сколько мог. Считай, три года целых.
Конечно, и отыгрывался тоже, когда мог. Нужно ведь и душе облегчение
давать.
Как-то раз Гришке в подушку мышонка запустил. Тот ночью на свободу
прогрызся, да у троюродного братца в волосах запутался. То-то крику среди
ночи было. И ничего, никто на Сеньку не подумал.
Или вот на последней масленой, когда в доме всего
напекли-наварили-нажарили, а сироте дали два блинка дырявых да постного
маслица самую малость, Скорик осерчал и в котелок с густыми щами отвару
овсяного, что от запору дают, плеснул. Побегайте-ка, жирномясые, до ветру,
растряситесь. И тоже с рук сошло - на сметану несвежую подумали.
Когда получалось, мелочь всякую из лавки таскал: нитки там, ножницы или
пуговицы. Чего можно, на Сухаревском толчке продавал, вовсе ненужное
выкидывал. Тут, бывало, что и драли, но по одному только подозрению -
впрямую уличен ни разу не был.
Зато уж когда погорел, то жарко, с дымом и огненными искрами. А все
жалостливое сердце, из-за него, глупого, позабыл Сенька о всегдашней
осторожности.
Получил весточку от братца Вани, про которого три года слыхом не
слыхивал. Часто тешился, представляя, как Ванюше, счастливчику, у судьи
Кувшинникова хорошо, не то что Сеньке. А тут, значит, письмо.
Как дошло - удивительно. На конверте обозначено: "На Москву в Сухаревку
братику Сене што у дядя Зота жывет". Это хорошо у Зот Ларионыча на
Сухаревской почте знакомый почтарь служит, догадался и принес, дай ему Бог
здоровья.
Письмо было вот какое.
"Милой братик Сеня как ты живош. А я живу очен плохо. Миня учуг писать
буквы а исчо ругают и обижают хотя у миня скоро ден ангела. А я у них как
лошадку просил а они нивкакую. Приежай и забири миня от этих недобрых людей.
Твой братик Ванюша".
Сенька как прочитал - руки затряслись и слезы из глаз. Вот тебе и
счастливчик! А судья-то хорош! Дитенка малого изводит, игрушку купить
жидится. Чего тогда сироту на воспитание брал?
В общем, очень за Ванятку обиделся и решил, что будет ирод последний,
если брата в таком мучительстве бросит.
Обратного адреса на конверте не было, но почтарь сказал, что штемпель
теплостанский, это за Москвой, от Калужской заставы верст десять будет. А уж
где там судья живет, это на месте спросить можно.
Решал Скорик недолго. Как раз назавтра и Иоанн выпадал, Ванюшкины
именины.
Собрался Сенька в дорогу, брата выручать. Если Ваньке совсем плохо - с
собой забрать. Лучше уж вместе горе мыкать, чем поврозь.
Присмотрел в игрушечном магазине на Сретенке кобылку лаковую, с
мочальным хвостом и белой гривой. Красоты несказанной, но дорогущая - семь
рублей с полтинничком. В полдень, когда у дядьки Зота в лавке один глухой
Никифор остался, подцепил Сенька гвоздем замок на кассе, вынул восемь рублей
и давай Бог ноги. Про расплату не думал. Было у Скорика такое намерение -
вовсе к дядьке не возвращаться, а уйти с братом Ванько на вольное житье. К
цыганам в табор или еще куда, там видно будет.
Шел до этих самых Теплых Станов ужас сколько, все ноги оттоптал, да и
кобыла деревянная чем дальше, тем тяжелей казалась.
Зато дом судьи Кувшинникова отыскал легко, первый же теплостанский
житель указал. Хороший был дом, с чугунным козырьком на столбах, с садом.
В парадную дверь не полез - посовестился. Да, поди, и не впустили бы,
потому что после долгой дороги был Сенька весь в пылище, и рожа поперек
рассечена, кровью сочится. Это за Калужской заставой, когда с устатку
прицепился сзади к колымаге, кучер, гнида, ожег кнутом, хорошо глаз не
выбил.
Присел Сенька на корточки напротив дома, стал думать, как дальше быть.
Из открытых окон сладко потренькивало - кто-то медленно, нескладно подбирал
какую-то неизвестную Сеньке песню. Иногда слышался звонкий голосок, не иначе
Ваняткин.
Наконец, осмелев, Скорик подошел, встал на приступку, заглянул через
подоконник.
Увидел большую красивую комнату. У здоровенного полированного ящика
("пианино" называется, в училище тоже такое было) сидел кудрявый малолеток в
матросском костюмчике, шлепал розовыми пальчиками по клавишам. Вроде Ванька,
а вроде и не он. Собой гладенький, свеженький - хоть заместо пряника ешь.
Рядом барышня в стеклышках, одной рукой листки в тетрадке на подставочке
переворачивает, другой рукой пацаненка по золотистой макушке гладит. А в
углу игрушек видимо-невидимо, и лошадок этих, куда побогаче Сенькиной, три
штуки.
Не успел Скорик в толк взять, что за непонятность такая - как вдруг
из-за угла коляска выкатывает, парой запряженная. Едва успел соскочить,
прижаться к забору.
В коляске сидел сам судья Кувшинников, Ипполит Иванович. Сенька его
сразу признал.
Ванька из окна высунулся, да как закричит:
- Привез? Привез?
Судья засмеялся, на землю слез. Привез, говорит. Неужто не видишь. Как,
говорит, звать ее будем?
И только теперь Сенька разглядел, что к коляске сзади жеребенок
привязан, рыжий, с круглыми боками. Даже не жеребенок, а вроде как взрослая
лошадь, но только маленькая, не многим боле козы.
Ванька давай верещать: "Пони! У меня будет настоящий пони!" А Сенька
повернулся и побрел себе обратно к Калужской заставе. Савраску деревянную
оставил в траве у обочины, пускай пасется. Ваньке не нужна - может, другому
какому ребятенку сгодится.
Пока шел, мечтал, как пройдет сколько-то времени, вся Сенькина жизнь
чудесно переменится, и приедет он сюда снова, в сияющей карете. Вынесет
лакей карточку с золотыми буквами, на которой про Сеньку все в лучшем виде
прописано, и эта барышня, со стеклышками, скажет Ванятке: мол, Иван
Трифонович, к вам братец пожаловали, с визитом. А на Сеньке костюм
шевиотовый, гамаши на пуговках и палочка с костяным набалдашником.
Дотащился до дому уже затемно. Лучше б вовсе не возвращался - сразу
сбежал.
Дядька Зот Ларионыч прямо с порога так звезданул, что искры из глаз, и
зуб передний высадил, через который теперь плевать удобно. После, когда
Сенька упал, Зот Ларионыч его еще ногами по ребрам охаживал и приговаривал:
это цветочки, ягодки впереди. В полицию, кричал, на тебя нажаловался,
господину околоточному заявлению отписал. За воровство в тюрьму пойдешь,
кур-вин сын, там тебе ума пропишут. И еще грозился-лаялся по-всякому.
Ну Скорик и сбежал. Когда дядька, руками-ногами махать умаявшись, стал
со стены коромысло снимать, на чем бабы воду носят, дунул Сенька из сеней,
сплевывая кровянку и размазывая по роже слезы.
Ночь протрясся от холода на Сухаревском рынке, под возом сена. Страсть
до чего жалко себя было, ребра ныли, морда побитая болела и еще очень жрать
хотелось. Полтинник, что от кобылы остался, Сенька еще вчера проел и теперь
у него в кармане, как в присказке, обретались голый в бане, вошь на аркане,
да с полбанки дыр от баранки.
На рассвете ушел с Сухаревки, от греха подальше. Коли Зот Ларионыч в
околоток ябеду накатал, зацапает Сеньку первый же городовой и в кутузку, а
оттуда нескоро выйдешь. Надо было подаваться туда, где Скорикова личность не
примелькалась.
Пошел на другой рынок, что на Старой-Новой площади, под Китайгородской
стеной. Терся близ обжорного ряда, вдыхал носом запах печева, глазами
постреливал - не зазевается ли какая из торговок. Но стянуть робел - все же
никогда вот так, в открытую не воровал. А ну как поймают? Утопчут ногами
так, что Зот Ларионыч родной мамушкой покажется.
Бродил по рынку, от улицы Солянки держался в стороне. Знал, что там, за
нею, Хитровка, самое страшное на Москве место. На Сухаревке, конечно, тоже
фармазонщиков и щипачей полно, только куда им до хитровских. Вот где,
рассказывали, жуть-то. Кто чужой сунься - враз догола разденут, и еще скажи
спасибо, если живой ноги унесешь. Ночлежки там страшенные, с подвалами и
подземными схронами. И каторжники там беглые, и душегубы, и просто
пьянь-рвань всякая. Еще говорили, если какие из недоростков туда забредут, с
концами пропадают. Будто бы есть там такие люди особые, хапуны называются.
Хапуны эти мальчишек, которые без провожатых, отлавливают и по пяти рублей
жидам с татарами в тайные дома на разврат продают.
Потом-то оказалось - брехня это. То есть про ночлежки и рвань правда, а
хапунов никаких на Хитровке нету. Когда Сенька своим новым братанам про
хапунов брякнул, то-то смеху было. Проха сказал, кто из пацанов желает
легкую деньгу сшибить - это заради Бога, а насильно мальцов поганить ни-ни,
Обчество такого не дозволяет. Прирезать по ночному времени - это запросто.
Спьяну или если какой баклан сдуру залетит. Недавно вот нашли в
Подкопаевском одного: башка всмятку, пальцы прямо с перстнями поотрезаны и
глаза выколоты. Сам виноват. Не лезь, куда не звали. На то и кот, чтоб мыши
не жирели.
Зачем глаза-то колоть? - испугался Сенька.
А Михейка Филин смеется: поди, спроси у тех, кто колол.
Но разговор этот уже после был, когда Сенька сам хитрованцем сделался.
Быстро все вышло и просто - можно сказать, чихнуть не успел.
Примеривался Скорик, в сбитенном ряду, чего бы утырить, храбрости
набирался, а тут вдруг шум, гам, крик. Баба какая-то орет. Караул, мол,
обокрали, кошель вынули, держи воров! И двое пацанов, Сенькиных примерно
лет, несутся прямо по прилавкам, только миски да кружки из-под сапог
разлетаются. Одного, который пониже, сбитенщица ручищей за пояс схватила, да
на землю и сдернула. Попался, кричит, волчина! Ну ужо будет тебе! А второй
воренок, востроносый, с лотка спрыгнул, и тетке этой рраз кулаком в ухо. Она
сомлела и набок - брык (у Прохи завсегда при себе свинчатка, это Сенька
потом узнал). Востроносый дернул второго за руку, дальше бежать, но к ним
уже со всех четырех сторон подступались. За сбитенщицу ушибленную, наверно,
до смерти бы обоих уходили, если б не Скорик.
Как Сенька заорет:
- Православные! Кто рупь серебряный обронил? Ну, к нему и кинулись: я,
я! А он меж протянутых рук проскользнул и ворятам, на бегу:
- Что зявитесь? Ноги!
Они за ним припустили, а когда Сенька подле подворотни замешкался,
обогнали и рукой махнули - за нами, мол, давай.
В тихом месте отдышались, поручкались. Михейка Филин (тот, что поменьше
и пощекастей) спросил: ты чей, откуда?
Сенька в ответ:
- Сухаревский.
Второй, что Прохой назвался, оскалился, будто смешное услыхал. А чего,
говорит, тебе на Сухаревке не сиделось?
Сенька молча сплюнул через выбитый зуб - не успел тогда еще с обновой
обвыкнуться, но все равно аршина на три, не меньше.
Сказал скупо:
- Нельзя мне там больше. Не то в тюрьму.
Пацаны поглядели на Скорика уважительно. Проха по плечу хлопнул. Аида,
говорит, с нами жить. Не робей, с Хитровки выдачи нет.
Штрихкод:   9785815910294
Аудитория:   18 и старше
Бумага:   Офсет
Масса:   320 г
Размеры:   206x 132x 19 мм
Тираж:   10 000
Литературная форма:   Роман
Тип иллюстраций:   Черно-белые, Фронтиспис
Художник-иллюстратор:   Сакуров Игорь
Негабаритный груз:  Нет
Срок годности:  Нет
Отзывы Рид.ру — Любовник смерти
5 - на основе 6 оценок Написать отзыв
2 покупателя оставили отзыв
По полезности
  • По полезности
  • По дате публикации
  • По рейтингу
5
12.06.2013 00:40
Мне очень понравилось, хотя это не очень на классический детектив похоже. В этой книге использовано много исторического материала (но очень ненавязчиво использовано), читаешь и всем сердцем ощущаешь атмосферу старой Москвы. Написано здорово, герои очень разные, наблюдать их отношениями интересно (в данном случае эти отношения важнее и детективной составляющей, и описаний исторического фона).
Словом, это больше чем детектив...
Нет 0
Да 0
Полезен ли отзыв?
3
18.04.2012 08:23
Замечательный, захватывающий сюжет. Читается буквально на одном дыхании. Автор виртуозен в тексте и в авантюрности описанных событий.
Нет 0
Да 0
Полезен ли отзыв?
Отзывов на странице: 20. Всего: 2
Ваша оценка
Ваша рецензия
Проверить орфографию
0 / 3 000
Как Вас зовут?
 
Откуда Вы?
 
E-mail
?
 
Reader's код
?
 
Введите код
с картинки
 
Принять пользовательское соглашение
Ваш отзыв опубликован!
Ваш отзыв на товар «Любовник смерти» опубликован. Редактировать его и проследить за оценкой Вы можете
в Вашем Профиле во вкладке Отзывы


Ваш Reader's код: (отправлен на указанный Вами e-mail)
Сохраните его и используйте для авторизации на сайте, подписок, рецензий и при заказах для получения скидки.
Отзывы
Найти пункт
 Выбрать станцию:
жирным выделены станции, где есть пункты самовывоза
Выбрать пункт:
Поиск по названию улиц:
Подписка 
Введите Reader's код или e-mail
Периодичность
При каждом поступлении товара
Не чаще 1 раза в неделю
Не чаще 1 раза в месяц
Мы перезвоним

Возникли сложности с дозвоном? Оформите заявку, и в течение часа мы перезвоним Вам сами!

Captcha
Обновить
Сообщение об ошибке

Обрамите звездочками (*) место ошибки или опишите саму ошибку.

Скриншот ошибки:

Введите код:*

Captcha
Обновить