Любовница смерти Любовница смерти Вниманию читателей предлагается новый классический криминальный роман Бориса Акунина, написанный в стиле детективов XIX столетия, когда литература была великой, вера в прогресс безграничной, а преступления раскрывались с изяществом и вкусом. Читатель, взявший в руки труд Акунина, должен знать наперед, что никаких дел он не переделает и ко сну не отправится ровно на тот временной отрезок, что потребуется ему для прочтения детектива. Захаров 978-5-8159-1039-3
351 руб.
Russian
Каталог товаров

Любовница смерти

Временно отсутствует
?
  • Описание
  • Характеристики
  • Отзывы о товаре (1)
  • Отзывы ReadRate
Вниманию читателей предлагается новый классический криминальный роман Бориса Акунина, написанный в стиле детективов XIX столетия, когда литература была великой, вера в прогресс безграничной, а преступления раскрывались с изяществом и вкусом. Читатель, взявший в руки труд Акунина, должен знать наперед, что никаких дел он не переделает и ко сну не отправится ровно на тот временной отрезок, что потребуется ему для прочтения детектива.
Отрывок из книги «Любовница смерти»
ГЛАВА ПЕРВАЯ



I. Из газет

Самоотверженность четвероногого друга

Вчера в третьем часу пополуночи жильцы доходного дома общества
"Голиаф", что на Семеновской улице, были разбужены звуком падения некоего
тяжелого предмета, после чего раздался протяжный вой. Выл пойнтер фотографа
С., снимавшего ателье в мансарде. Вышедший на шум дворник посмотрел вверх и
увидел освещенное окно, на подоконнике коего стояла собака и выводила
душераздирающие рулады. В следующий миг дворник заметил лежащее внизу
недвижное тело самого С., которое, по всей видимости, и являлось предметом,
чье падение произвело столько шуму. Внезапно, прямо на глазах у пораженного
дворника, пойнтер прыгнул вниз и, упав неподалеку от трупа своего хозяина,
расшибся о булыжную мостовую.
Существует множество легенд о собачьей преданности, однако же
самоотверженность, преодолевающая инстинкт самосохранения и презирающая
самое смерть, у четвероногих встречается крайне редко. И уж тем более редки
среди наших меньших братьев случаи явного самоубийства.
Первоначально у полиции возникло предположение, что С., отличавшийся
беспорядочным и не вполне трезвым образом жизни, выпал из окна по
случайности, однако судя по стихотворной записке" которая была найдена в
квартире, фотограф наложил на себя руки. Мотивы этого отчаянного поступка
неясны. Соседи и знакомые С. утверждают, что никаких причин для сведения
счетов с жизнью у него не было и что, напротив, в последние дни С. пребывал
в самом приподнятом настроении.
Л.Ж.
"Московский курьер" 4(17) августа 1900 г. 6-ая страница

ТАЙНА РОКОВОЙ ПИРУШКИ РАСКРЫТА

Невероятные подробности трагического происшествия в Фурманном переулке.

Как уже сообщалось третьего дня, именины, устроенные гимназическим
учителем Соймоновым для четверых сослуживцев, закончились самым печальным
образом. И хозяин, и гости были найдены вкруг накрытого стола бездыханными.
Вскрытие мертвых тел обнаружило, что причиной смерти всех пятерых стала
бутылка портвейна "Кастелло", содержавшего чудовищную дозу мышьяка. Это
известие всколыхнуло весь город, и спрос в винных лавках на вышеозначенную
марку портвейна, прежде любимого москвичами, совершенно прекратился. Полиция
начала дознание на разливочном заводе братьев Штамм, поставляющем "Кастелло"
виноторговцам.
Однако ныне со всей достоверностью можно утверждать, что почтенный
напиток ни в чем не повинен. В кармане сюртука Соймонова найден листок со
стихотворением следующего содержания:

Прощальная

Без любви жить невозможно!

Озираться осторожно,
Подхихикивать натужно
Мне теперь уже не нужно.

Все, насмешливые люди.
Позабавились, и будет.
Пособите молодцу
Приготовиться к венцу.

Пред разверстою могилой
Крикну той, что мне открыла
Тайну страшную любви:
"Как цветок, меня сорви!"

Смысл этого предсмертного послания туманен, однако же совершенно
очевидно, что Соймонов имел намерение уйти из жизни и яд в бутылку подсыпал
сам. Мотивы этого безумного деяния неясны. Самоубийца был человеком
замкнутым и чудаковатым, однако без явных признаков душевного недуга. Как
удалось выяснить вашему покорному слуге, покойный не пользовался любовью в
гимназии: среди учащихся он слыл учителем строгим и скучным, коллеги же
осуждали его за желчность и гордость, а некоторые потешались над его
своеобразной манерой поведения и болезненной скупостью. Однако все это вряд
ли можно счесть достаточным основанием для столь чудовищного злодеяния.
Соймонов не имел ни семьи, ни прислуги. По свидетельству квартирной
хозяйки г-жи Г., он часто отлучался по вечерам и возвращался далеко
заполночь. Среди бумаг Соймонова обнаружено множество черновых набросков к
стихотворениям весьма мрачного содержания. Никто из сослуживцев не знал, что
покойный сочиняет стихи, а некоторые из опрошенных, будучи поставлены в
известность о поэтических опытах сего "человека в футляре", даже
отказывались в это верить.
Приглашение на именины, закончившееся столь ужасным образом, стало для
гимназических коллег Соймонова полнейшей неожиданностью. Никогда прежде он
гостей к себе не звал, да и пригласил тех четверых, с кем у него были самые
скверные отношения и кто, по многочисленным свидетельствам, более всего над
ним насмешничал. Несчастные согласились, решив, что Соймонов наконец
вознамерился наладить отношения с сослуживцами и еще (как выразился
инспектор гимназии г. Сердоболии) "из понятного любопытства", ибо дома у
мизантропа прежде никто не бывая. К чему привело любопытство, известно.
Совершенно очевидно, что отравитель решил не просто подвести черту
своей постылой жизни, но еще и прихватить с собой обидчиков, тех самых
"насмешливых людей", о которых поминается в стихотворении. Однако что могут
означать слова о той, которая "открыла тайну страшную любви"? Уж не скрыта
ли за этой макабрической историей женщина?
Л. Жемайло
"Московский курьер" 11(24) августа 1900 г. 2-ая страница

В МОСКВЕ ДЕЙСТВУЕТ КЛУБ САМОУБИЙЦ?

Наш корреспондент проводит собственное расследование и высказывает
зловещую догадку!

Выяснены обстоятельства потрясшего всю Москву самоубийства новоявленных
Ромео и Джульетты -- 22-летнего студента Сергея Шутова и 19-летней курсистки
Евдокии Ламм (см., в частности, нашу статью "Нет повести печальнее на свете"
от 16 августа). Газеты сообщали, что влюбленные одновременно -- очевидно, по
сигналу -- выстрелили друг другу в грудь из двух пистолетов. При этом девица
Ламм была сражена наповал, а Шутов получил тяжелое ранение в область сердца
и был доставлен в Мариинскую больницу. Как известно, он находился в полном
сознании, однако на вопросы не отвечал и только повторял: "Почему? Почему?
Почему?" За минуту до того, как испустить дух, Шутов вдруг улыбнулся и тихо
произнес: "Я ухожу. Значит, она меня любит". Сентиментальные репортеры
усмотрели в этой кровавой истории романтическую драму любви, однако при
ближайшем рассмотрении выясняется, что любовь тут совершенно ни при чем. Во
всяком случае, любовь между участниками трагедии.
Вашему покорному слуге удалось выяснить, что никаких препятствий на
пути предполагаемых Ромео и Джульетты, буде они пожелали бы соединиться
брачными узами, не имелось. Родители г-жи Ламм -- люди вполне современные.
Ее отец -- ординарный профессор Московского университета, известный в кругу
студенчества своими передовыми взглядами. По его словам, он никогда не стал
бы противиться счастию обожаемой дочери. Шутов же был совершеннолетним и
обладал хоть небольшим, но вполне достаточным для безбедного существования
капиталом. Получается, что при желании эта пара легко могла бы обвенчаться!
Зачем же тогда простреливать друг другу грудь?
Эта мысль не давала нам покоя ни днем, ни ночью и побудила произвести
некоторые изыскания. В результате обнаружилось нечто весьма странное. Люди,
близко знавшие обоих самоубийц, в один голос утверждают, что Ламм и Шутов
находились в обычных приятельских отношениях и пылких чувств друг к другу
отнюдь не испытывали.
Что ж, предположили мы. Знакомые часто бывают слепы. Быть может, у
юноши и девицы были какие-то основания тщательно скрывать свою страсть от
посторонних.
Однако сегодня к нам в руки попало (не спрашивайте, каким образом --
это журналистская тайна) стихотворение, написанное самоубийцами перед
смертоносным залпом. Это поэтическое произведение весьма необычного
свойства, и даже, возможно, не имеющее прецедента. Оно написано двумя
почерками -- очевидно, Шутов и Ламм, чередуясь, писали по строчке каждый.
Таким образом, перед нами плод коллективного творчества. Содержание
стихотворения заставляет совершенно по-иному взглянуть как на смерть
странных Ромео и Джульетты, так и на всю череду таинственных самоубийств,
произошедших в Белокаменной за последние недели.

Он был в белом плаще. Он стоял на пороге.
Он был в белом плаще. Он в окно заглянул.
"Я посланец любви. Я к тебе от Нес".
"Ты невеста Его. Я пришел за тобой".
Так сказал он и руки ко мне протянул.
Так сказал он. Как голос был чист и глубок!
И глаза его строгие были черны.
И глаза его нежные были светлы.
Я сказал: "Я готов. Я давно тебя жду".
Я сказала: "Иду. Передай, я иду".

Здесь сплошные загадки. Что означает "белый плащ"? От кого явился
посланец -- от Нее или от Него? Где он все-таки стоял -- на пороге или за
окном? И какого, собственно, цвета были глаза у этого интригующего господина
-- черные и строгие или светлые и нежные?
Здесь нам вспомнились недавние и, на первый взгляд, такие же
беспричинные самоубийства фотографа Свиридова (см. нашу заметку от 4
августа) и учителя Соймонова (см. наши статьи от 8 августа и от 11 августа).
В каждом случае было оставлено предсмертное стихотворение, что, согласитесь,
встречается в нашей прозаической России не столь уж часто!
Жаль, что полиция не сохранила записку фотографа Свиридова, но и без
нее пищи для размышлений и предположений вполне достаточно.
В прощальном стихотворении Соймонова упоминалась таинственная особа,
открывшая отравителю "тайну страшную любви" и после сорвавшая его, "как
цветок". К Шутову явился посланец любви от Нее -- неназванной персоны
женского пола; к Ламм -- от некоего жениха, которого почему-то тоже
необходимо именовать с заглавной буквы.
Так не резонно ли предположить, что любвеобильное лицо, фигурирующее в
поэтических творениях трех самоубийц и вызывающее у них благоговейный
трепет, есть сама смерть? Тогда многое проясняется: страсть, подталкивающая
влюбленного не к жизни, а к могиле -- это любовь к смерти.
У вашего покорного слуги уже не остается сомнений в том, что в Москве,
по примеру некоторых европейских городов, образовалось тайное общество
смертепоклонников- безумцев, влюбленных в смерть. Дух неверия и нигилизма,
кризис нравственности и искусства, а еще более того опасный демон, имя
которому Конец Века -- вот бациллы, породившие эту смертельно опасную язву.
Мы задались целью узнать как можно больше об истории загадочных
сообществ, именуемых "клубами самоубийц", и вот какие сведения нам удалось
собрать.
Клубы самоубийц -- явление не чисто российское и даже вовсе не
российское. Доселе подобных чудовищных организаций в пределах нашей империи
не существовало. Но, видно, двигаясь вслед за Европой по пути "прогресса",
не миновать и нам сего пагубного поветрия.
Первое историческое упоминание о добровольном объединении
смертепоклонников относится к первому столетию до христианской эры, когда
легендарные любовники Антоний и Клеопатра создали "Академию не расстающихся
в смерти" -- для тех влюбленных, кто "захочет умереть вместе: тихо, светло и
тогда, когда пожелают". Как известно, это романтическое начинание
закончилось не вполне идиллически, поскольку в решающий момент великая
царица все же предпочла расстаться с побежденным Антонием и попыталась
сохранить себе жизнь. Когда же выяснилось, что ее хваленые чары на хладного
Октавиана не действуют, Клеопатра все-таки наложила на себя руки, проявив
вдумчивость и вкус, достойные античности: долго выбирала наилучший способ
самоубийства, испытывая на рабах и преступниках всевозможные яды, и в конце
концов предпочла укус египетской кобры, не вызывающий почти никаких
неприятных ощущений, если не считать легкой головной боли, которая, впрочем,
быстро сменяется "непреодолимым желанием смерти".
Но это легенда, скажете вы, или, во всяком случае, дела давно минувших
дней. Современный человек слишком приземлен и материалистичен, слишком
цепляется за жизнь, чтобы учреждать подобные "академии".
Что ж -- обратимся к просвещенному XIX столетию. Именно оно стало
эпохой невиданного расцвета для клубов самоубийц -- людей, объединяющихся в
тайную организацию с одной-единственной целью: уйти из жизни без огласки и
скандала.
Еще в 1802 году в безбожном послереволюционном Париже возник клуб из 12
членов, состав которого по понятной причине постоянно обновлялся. Согласно
уставу, очередность ухода из жизни определялась карточной игрой. В начале
каждого нового года избирался председатель, обязанный покончить с собой до
истечения срока своих полномочий.
В 1816 году "Кружок смерти" возник в Берлине. Шестеро его членов не
делали тайны из своего намерения, а, напротив, всячески пытались привлечь
новых участников. Согласно правилам, "узаконенным" почиталось лишь
самоубийство при помощи пистолета. В конце концов "Кружок смерти" прекратил
существование, потому что все желающие перестрелялись.
Затем клубы смертников перестали быть чем-то экзотическим и
превратились чуть ли не в обязательный атрибут больших европейских городов.
Правда, из-за преследований со стороны закона эти сообщества были вынуждены
перейти на строжайшую конспирацию. По имеющимся у нас сведениям, "клубы
самоубийц" существовали (а возможно, существуют и поныне) в Лондоне, Вене,
Брюсселе, тех же Париже и Берлине, и даже в захолустном Бухаресте, где игра
с фортуной "на вылет" считается модной забавой среди молодых богатых
офицеров.
Самая шумная слава выпала на долю Лондонского клуба, в конце концов
разоблаченного и разгромленного полицией, но перед этим успевшего
поспособствовать отправке в мир иной двух десятков своих членов. Выйти на
след смертепоклонников удалось лишь благодаря измене, проникшей в их
сплоченные ряды. Один из соискателей имел неосторожность влюбиться,
вследствие чего проникся жгучей симпатией к жизни и лютым отвращением к
смерти. Этот отступник согласился дать показания. Выяснилось, что в строго
засекреченный клуб принимали только тех, кто сумеет доказать серьезность
своего решения. Очередность определялась жребием: играли в карты, и
выигравший получал право умереть первым. Все бросались его поздравлять,
устраивали в честь "счастливца" банкет. Сама смерть во избежание
нежелательных слухов обставлялась как несчастный случай, в организации
которого участвовали другие члены братства: роняли с крыши кирпич, сбивали
избранника каретой и прочее.
Нечто похожее приключилось и в австро-венгерском Сараеве, только с
более мрачным исходом. Там существовала организация самоубийц, именовавшая
себя "Клубом знающих" и насчитывавшая не менее 50 членов. По вечерам они
собирались, чтобы тянуть жребий -- брали из колоды по карте, пока не выпадет
череп. Вытянувший роковую карту должен был умереть в течение 24 часов. Один
молодой венгр заявил товарищам, что выходит из игры, потому что полюбил и
хочет жениться. Его согласились отпустить с условием, что он напоследок еще
раз примет участие в жеребьевке. На первом круге молодому человеку достался
червовый туз, символ любви, а на втором -- череп. Будучи человеком слова, он
застрелился. Безутешная невеста донесла на "знающих" в полицию, в результате
чего эта печальная история сделалась достоянием общественности.
Судя по тому, что происходит в последние недели в Москве, наши
смертепоклонники мнения общественности не боятся и не слишком озабочены
оглаской -- во всяком случае, они не принимают никаких мер для сокрытия
плодов своей деятельности.
Обещаю читателям "Курьера", что расследование будет продолжено. Если в
Первопрестольной в самом деле появилась тайная лига безумцев, играющих со
смертью, общество должно об этом знать.
Лавр Жемайло
"Московский курьер" 22 августа (4 сентября) 1900 г.
1-ая страница с продолжением на 4-ой.

II. Из дневника Коломбины

Она прибыла в Город Грез тихим сиреневым вечером

Все было продумано заранее, до мелочей.
Сойдя с иркутского поезда на перрон Рязанского вокзала, Маша полминутки
постояла, зажмурившись и вдыхая запах Москвы-цветочный, мазутный, бубличный.
После открыла глаза и громко, на весь перрон, продекламировала
четверостишье, сочиненное третьего дня, при пересечении границы между Азией
и Европой.

Обломком кораблекрушенья
В пучины вспененную пасть
Без слов, без слез, без сожаленья
Упасть, взлететь и вновь упасть!

На звонкоголосую барышню с толстой косой через плечо заоглядывались-кто
с любопытством, кто неодобрительно, один купчишка даже покрутил пальцем у
виска. В общем, первую в Машиной жизни публичную акцию, пускай совсем
крохотную, можно было счесть удавшейся. Погодите, то ли еще будет.
Поступок был символичным, с него начинался отсчет новой эпохи,
рискованной и раскованной.
Уезжала-то тихо, безо всякой публичности. Оставила папеньке с маменькой
на столе в гостиной длинное-предлинное письмо. Постаралась объяснить и про
новый век, и про невозможность иркутского прозябания, и про поэзию. Все
листки слезами закапала, да только разве они поймут! Случись такое еще месяц
назад, до дня рождения, побежали бы в полицию -- возвращать беглую дочку
насильно. А теперь извините -- Марья Ивановна Миронова достигла
совершеннолетия и может устраивать жизнь по собственному разумению. И
наследством своим, доставшимся от тетки, тоже вольна распоряжаться, как
заблагорассудится. Капитал невеликий, всего пятьсот рублей, но на полгода
хватит, даже при знаменитой московской дороговизне, а загадывать на больший
срок пошло и бескрыло.
Назвала извозчику отель "Элизиум", о котором слышала еще в Иркутске и
уже тогда пленилась текучим, как серебристая ртуть, названием.
Пока ехала в коляске, все оглядывалась на большие каменные дома, на
вывески и отчаянно боялась. Огромный город, целый мильон жителей, и ни
одному из них, ни одному, нет дела до Маши Мироновой.
Погоди, пригрозила она Городу, ты меня еще узнаешь. Я заставлю тебя
восхищаться и негодовать, а твоей любви мне не нужно. И даже если ты
раздавишь меня своими каменными челюстями, все равно. Обратной дороги нет.
Хотела себя ободрить, а сама только еще пуще оробела.
И совсем уж сникла, когда вошла в сияющий электричеством
бронзово-хрустальный вестибюль "Элизиума". Позорно записалась в
регистрационной книге "Марьей Мироновой, обер-офицерской дочерью", хотя
задумано было назваться каким-нибудь особенным именем: "Аннабеллой Грэй" или
просто "Коломбиной".
Ничего, Коломбиной она станет с завтрашнего дня, когда превратится из
серого провинциального мотылька в яркокрылую бабочку. Зато нумер был снят
самый дорогой, с видом на реку и Кремль. И пускай ночь в этой раззолоченной
бонбоньерке обойдется в целых пятнадцать рублей! То, что здесь произойдет,
она будет вспоминать до конца своих дней. А завтра можно найти жилье
попроще. Непременно в мансарде или даже на чердаке, чтобы никто не шаркал
над головой войлочными туфлями, и пусть сверху только крыша, по которой
скользят грациозные кошки, а выше лишь черное небо и равнодушные звезды.
Насмотревшись в окно на Кремль и распаковав чемоданы, Маша села за
стол, раскрыла тетрадочку в сафьяновом переплете. Немного подумала,
покусывая карандаш. Стала писать.

"Сейчас все ведут дневник, всем хочется казаться значительнее, чем они
есть на самом деле, а еще больше хочется победить умирание и остаться жить
после смерти -- хотя бы в виде тетрадки в сафьяновом переплете. Одно это
должно было бы отвратить меня от затеи вести дневник, ведь я давно, еще с
первого дня нового двадцатого века, решила не быть, как все. И все же --
сижу и пишу. Но это будут не сентиментальные вздохи с засушенными
незабудками между страницами, а настоящее произведение искусства, которого
еще не бывало в литературе. Я пишу дневник не оттого, что боюсь смерти или,
скажем, хочу понравиться чужим, неизвестным мне людям, которые когда-нибудь
прочтут эти строки. Что мне за дело до людей, я их слишком хорошо знаю и
вполне презираю. Да и смерти я, может быть, нисколечко не боюсь. Что ж ее
бояться, когда она -- естественный закон бытия? Все, что родилось, то есть
имеет начало, рано или поздно закончится. Если я, Маша Миронова, явилась на
свет двадцать один год и один месяц назад, то однажды непременно наступит
день, когда я этот свет покину, и ничего особенного. Надеюсь только, что это
произойдет прежде, чем мое лицо покроется морщинами".

Перечла, поморщилась, вырвала страничку.
Какое же это произведение искусства? Слишком плоско, скучно, обыденно.
Надо учиться излагать свои мысли (для начала хотя бы на бумаге) изысканно,
благоуханно, пьяняще. Приезд в Москву следовало описать совсем по-другому.
Маша подумала еще, покусывая теперь уже не карандаш, а пушистый хвост
золотистой косы. По-гимназически склонила голову, застрочила.

"Коломбина прибыла в Город Грез тихим сиреневым вечером, на последнем
вздохе ленивого, долгого дня, который она провела у окошка легкого, как
стрела, курьерского поезда, что мчал ее мимо темных лесов и светлых озер на
встречу с судьбой. Попутный ветерок, благосклонный к тем, кто рассеянно
скользит по серебристому льду жизни, подхватил Коломбину и унес за собой;
долгожданная свобода поманила легкомысленную искательницу приключений,
зашелестев над ее головой ажурными крыльями.
Поезд доставил синеглазую путницу не в бравурный Петербург, а в
печальную и таинственную Москву -- Город Грез, похожий на заточенную в
монастырь, век вековать, царицу, которую ветреный и капризный властелин
променял на холодную, змеиноглазую разлучницу. Пусть новая царица правит бал
в мраморных чертогах, отражающихся в зеркале балтийских вод. Старая же
выплакала ясные, прозрачные очи, а когда слезы иссякли -- смирилась,
опростилась, проводит дни за пряжей, а ночи в молитвах. Мне -- с ней,
брошенной, нелюбимой, а не с той, что победно подставляет холеный лик
тусклому северному солнцу.
Я -- Коломбина, пустоголовая и непредсказуемая, подвластная только
капризу своей прихотливой фантазии и дуновению шального ветра. Пожалейте
бедняжку Пьеро, которому выпадет горький жребий влюбиться в мою конфетную
красоту, моя же судьба -- стать игрушкой в руках коварного обманщика
Арлекина, чтоб после валяться на полу сломанной куклой с беззаботной улыбкой
на фарфоровом личике..."

Снова перечла и теперь осталась довольна, но дальше пока писать не
стала, потому что начала думать про Арлекина -- Петю Лилейко (Ли-лей-ко --
что за легкое, веселое имя, точно звон колокольчика или весенняя капель!).
Он и в самом деле приехал весной, ворвался в иркутскую недо-жизнь, как рыжий
лис в сонный курятник. Околдовал нимбом огненных, рассыпанных по плечам
кудрей, широкой блузой, дурманящими стихами. Раньше Маша лишь вздыхала о
том, что жизнь -- пустая и глупая шутка, он же небрежно, как нечто само
собой разумеющееся, обронил: истинная красота есть только в увядании,
угасании, умирании. И провинциальная грезэрка поняла: ах, как верно! Где же
еще быть Красоте? Не в жизни же! Что там, в жизни, может быть красивого?
Выйти замуж за податного инспектора, нарожать детей и шестьдесят лет
просидеть в чепце у самовара?
На высоком берегу, у беседки, московский Арлекин поцеловал млеющую
барышню, прошептал: "Из жизни бледной и случайной я сделал трепет без
конца". И тут бедная Маша совсем пропала, лотому что поняла: в этом -- соль.
Стать невесомой бабочкой, что трепещет радужными крылышками, и не думать об
осени.
После поцелуя у беседки (а больше ничего и не было) она долго стояла
перед зеркалом, смотрела на свое отражение и ненавидела его: круглолицая,
румяная, с глупейшей толстой косой. И эти ужасные розовые уши, при малейшем
волнении пламенеющие, как маки!
Потом Петя, отгостив у двоюродной бабушки, вицегубернаторовой вдовы,
укатил на "Трансконтинентале" обратно, а Маша принялась считать дни,
остававшиеся до совершеннолетия, -- выходило как раз сто, как у Наполеона
после Эльбы. На уроках истории, помнится, ужасно жалела императора -- надо
же, вернуться к славе и величию всего на каких-то сто дней, а тут поняла:
сто дней это ого-го сколько.
Но все когда-нибудь кончается. Миновали и сто дней. Вручая дочери в
день рождения подарок -- серебряные ложечки для будущего семейного очага --
родители и не подозревали, что для них пробил час Ватерлоо. У Маши уж и
выкройки невообразимо смелых нарядов собственного изобретения все были
сделаны. Еще месяц тайных ночных бдений над швейной машинкой (тут-то время
летело быстро), и сибирская пленница была совсем-совсем готова к превращению
в Коломбину.
Всю долгую железнодорожную неделю воображала, как будет поражен Петя,
когда откроет дверь и увидит на пороге -- нет, не робкую иркутскую дурочку в
скучном платьице из белого муслина, а дерзкую Коломбину в развевающейся алой
накидке и расшитой жемчугом шапочке со страусовым пером. Тут бесшабашно
улыбнуться и сказать: "Как сибирский снег на голову, да? Делай со мной, что
хочешь". Петя, конечно, задохнется от такой смелости и от ощущения своей
безграничной власти над тонким, будто сотканным из эфира созданием. Обхватит
за плечи, вопьется жадным поцелуем в мягкие, податливые губы и повлечет
незваную гостью за собой в окутанный таинственным сумраком будуар. А может
быть, со страстью молодого необузданного сатира овладеет ею прямо там, на
полу прихожей.
Однако живое воображение немедленно нарисовало сцену страсти в антураже
зонтичных подставок и калош. Путешественница поморщилась, устремив невидящий
взгляд на отроги Уральских гор. Поняла: алтарь грядущего жертвоприношения
нужно подготовить самой, нельзя полагаться на волю, случая. Тогда-то и
всплыло в памяти чудесное слово -- "Элизиум".
Что ж, пятнадцатирублевая декорация, пожалуй, была достойна священного
обряда.
Маша -- нет, уже не Маша, а Коломбина-обвела ласкающим взором стены,
обитые лиловым атласом-муаре, пушистый узорчатый ковер на полу, воздушную
мебель на гнутых ножках, покривилась на обнаженную наяду в пышной золотой
раме (это уж слишком).
А потом заметила на столике, подле зеркала, предмет еще более роскошный
-- самый настоящий телефонный аппарат! Персональный, расположенный прямо в
нумере! Подумать только!
И сразу же возникла идея, по своей эффектности превосходящая
первоначальную-просто предстать на пороге. Предстать-то предстанешь, а ну
как не застанешь дома? Да и провинциальной бесцеремонностью отдает. Опять же
зачем ехать, если падение (которое одновременно и головокружительный взлет)
произойдет здесь, на этой катафалкообразной кровати с резными столбиками и
тяжелым балдахином? А телефонировать -- это современно, элегантно, столично.
Петин отец-врач, у него дома обязательно должен быть аппарат.
Коломбина взяла со столика изящную брошюру "Московские телефонные
абоненты" и -- надо же -- сразу раскрыла ее на букве "Л". Вот, пожалуйста:
"Теренций Савельевич Лилейко, д-р медицины -- 3128". Разве это не перст
судьбы?
Она немножко постояла перед лакированным ящиком с блестящими
металлическими кружками и колпачками, сконцентрировала волю. Отчаянным
движением покрутила рычажок, и когда медный голос пропищал в трубку:
"Центральная", быстро произнесла четыре цифры.
Пока ждала, вдруг сообразила, что заготовленная фраза для телефонного
разговора не годится. "Какой сибирский снег? -- спросит Петя. -- Кто это
говорит? И с какой стати я должен с вами, сударыня, что-то делать?"
Для куражу раскрыла купленный на вокзале костяной японский портсигар и
закурила первую в жизни папиросу (пахитоска, которую Маша Миронова один раз
зажгла в пятом классе, не в счет -- тогда она еще понятия не имела, что
табачный дым полагается вдыхать). Оперлась локтем о столик, повернулась к
зеркалу чуть боком, прищурила глаза. Что ж -- недурна, интересна и даже,
пожалуй, загадочна.
-- Квартира доктора Лилейко, -- послышался в трубке женский голос. --
Кого вам угодно?
Курильщица немножко растерялась -- почему-то была уверена, что подойдет
непременно Петя, однако тут же выругала себя. Какая глупая! Разумеется, он
живет не один. Там и родители, и прислуга, и еще, возможно, какие-нибудь
братья и сестры. Получалось, что, в сущности, она знает о нем совсем
немного: что он студент, пишет стихи, замечательно говорит о красоте
трагической смерти. И еще что целуется он гораздо лучше, чем Костя Левониди,
бывший будущий жених, решительно отставленный за скучную положительность и
приземленность.
-- Это знакомая Петра Теренциевича, -- пролепетала Коломбина самым
тривиальным манером. -- Некто Миронова.
Через минуту в трубке зазвучал знакомый баритон с обворожительной
московской растяжкой:
-- Хелло? Это госпожа Миронова? Помощница профессора Зимина?
К этому моменту обитательница шикарного нумера уже взяла себя в руки.
Пустив в раструб аппарата струйку сизого дыма, прошептала:
-- Это я, Коломбина.
-- Кто-кто? -- удивился Петя. -- Так вы не госпожа Миронова с кафедры
римского права? Пришлось пояснить непонятливому:
-- Помнишь беседку над Ангарой? Помнишь, как ты называл меня
"Коломбиной"? -- И сразу после этого отлично встала дорожная заготовка. --
Это я. Как сибирский снег на голову. Приехала к тебе. Делай со мной, что
хочешь. Знаешь отель "Элизиум"? -- После звучного слова она сделала паузу.
-- Приезжай. Жду.
Проняло! Петя часто задышал и стал говорить гулко -- вероятно, прикрыл
трубку ладонью.
-- Машенька, то есть Коломбина, я ужасно рад, что вы приехали... -- Они
и в самом деле были в Иркутске на "вы", но сейчас это обращение показалось
искательнице приключений неуместным, даже оскорбительным. -- Действительно,
как снег... Нет, то есть это просто замечательно! Только прибыть к вам
сейчас я никак не смогу. У меня завтра переэкзаменовка. Да и поздно,
маменька пристанет с расспросами...
И дальше залепетал что-то уж совсем жалкое о проваленном экзамене и
честном слове, данном отцу.
Отражение в зеркале захлопало светлыми ресницами, уголки губ поползли
книзу. Кто бы мог подумать, что коварный соблазнитель Арлекин перед любовной
эскападой должен отпрашиваться у маменьки. Да и зря потраченных пятнадцати
рублей было ужасно жалко.
-- Зачем вы в Москву? -- прошептал Петя. -- Неужто специально для того,
чтобы свидеться со мной?
Она рассмеялась -- получилось очень хорошо, с хрипотцой. Надо полагать,
из-за папиросы. Чтобы не слишком заносился, сказала загадочно:
-- Встреча с тобой -- не более чем прелюдия к иной Встрече. Ты меня
понимаешь?
И продекламировала из Петиного же стихотворения:

Жизнь прожить, как звенящую строчку.
Не колеблясь, поставить в ней точку.
Штрихкод:   9785815910393
Аудитория:   Общая аудитория
Бумага:   Офсет
Масса:   300 г
Размеры:   205x 130x 15 мм
Тираж:   10 000
Литературная форма:   Роман
Тип иллюстраций:   Черно-белые
Художник-иллюстратор:   Терпугов О., Черейский М., Федюк Г., Руданов М., Сакуров Игорь
Отзывы Рид.ру — Любовница смерти
5 - на основе 2 оценок Написать отзыв
1 покупатель оставил отзыв
По полезности
  • По полезности
  • По дате публикации
  • По рейтингу
3
26.11.2011 13:43
Эта книга в чем-то явно пересекается с книгой Григория Чхартишвили "Писатель и самоубиство". Очень много декаденства, очень много, инфернальности и мрачности. Повествование ведется от трех лиц - молодого корреспондента Лавра Жемайло, рвущегося к славе и успеху, юной барышни Маши Мироновой, заманеной в Москву атмосферой загадочности и случайно угодившей в сети тайного общества и тайного агента Охранки, за всем этим надзирающего. Динамичность повествования, уникальные, хорошо прописанные герои и тягуче-вяжущая тайна Смерти никого не оставит равнодушным.
Данный же экземпляр с великолепными иллюстрациями и хорошей бумагой вообще несравненен.
Нет 0
Да 1
Полезен ли отзыв?
Отзывов на странице: 20. Всего: 1
Ваша оценка
Ваша рецензия
Проверить орфографию
0 / 3 000
Как Вас зовут?
 
Откуда Вы?
 
E-mail
?
 
Reader's код
?
 
Введите код
с картинки
 
Принять пользовательское соглашение
Ваш отзыв опубликован!
Ваш отзыв на товар «Любовница смерти» опубликован. Редактировать его и проследить за оценкой Вы можете
в Вашем Профиле во вкладке Отзывы


Ваш Reader's код: (отправлен на указанный Вами e-mail)
Сохраните его и используйте для авторизации на сайте, подписок, рецензий и при заказах для получения скидки.
Отзывы
Найти пункт
 Выбрать станцию:
жирным выделены станции, где есть пункты самовывоза
Выбрать пункт:
Поиск по названию улиц:
Подписка 
Введите Reader's код или e-mail
Периодичность
При каждом поступлении товара
Не чаще 1 раза в неделю
Не чаще 1 раза в месяц
Мы перезвоним

Возникли сложности с дозвоном? Оформите заявку, и в течение часа мы перезвоним Вам сами!

Captcha
Обновить
Сообщение об ошибке

Обрамите звездочками (*) место ошибки или опишите саму ошибку.

Скриншот ошибки:

Введите код:*

Captcha
Обновить