Мои великие современники Мои великие современники «Мои великие современники» — это литературные портреты, написанные Уинстоном Черчиллем с 1929 по 1939 год, выдающихся политических и военных деятелей. Со многими из них автору довелось работать и посчастливилось дружить. Блестящий литератор, наблюдательный и цепкий, Черчилль рисует тонкими и точными мазками: Чемберлен, Розбери, Керзон, Альфонс XIII, Лоуренс Аравийский, Троцкий, Бернард Шоу, Морли, Асквит, Гинденбург, Клемансо, Рузвельт… Двадцать пять историй великих современников великого человека. Захаров 978-5-8159-1042-3
339 руб.
Russian
Каталог товаров

Мои великие современники

Временно отсутствует
?
  • Описание
  • Характеристики
  • Отзывы о товаре
  • Отзывы ReadRate
«Мои великие современники» — это литературные портреты, написанные Уинстоном Черчиллем с 1929 по 1939 год, выдающихся политических и военных деятелей. Со многими из них автору довелось работать и посчастливилось дружить.
Блестящий литератор, наблюдательный и цепкий, Черчилль рисует тонкими и точными мазками: Чемберлен, Розбери, Керзон, Альфонс XIII, Лоуренс Аравийский, Троцкий, Бернард Шоу, Морли, Асквит, Гинденбург, Клемансо, Рузвельт…
Двадцать пять историй великих современников великого человека.
Отрывок из книги «Мои великие современники»
ГРАФ РОЗБЕРИ

Можно сказать, что лорд Розбери пережил на десять лет свое будущее и на двадцать — свое прошлое. Блестящие перспективы, сиявшие перед ним до того, как он стал премьер-министром в 1894 году, рассыпались с расколом в его правительстве и сокрушительным поражением либеральной партии в 1895 году. Роль сторонника имперского курса и патриота, которую он взял на себя, защищая четыре года спустя войну в Южной Африке, уничтожила авторитет, которым он пользовался у значительной части радикально настроенных масс. Его уход в отставку с поста руководителя либеральной партии освобождал их от обязательств перед ним. Когда в 1905 году падение кабинета Бальфура стало неизбежным, он выступил с недвусмысленным заявлением против гомруля, сознательно и умышленно отделив себя от всякого участия в неизбежном триумфе либералов и их долгого пребывания у власти. Он оборвал все контакты с друзьями и сторонниками. «Желая исчерпать инцидент», он самоустранился от любой борьбы за влияние на политической арене. На пути назад он воздвиг высочайшие преграды, которые считал непреодолимыми, изолировав себя в тихом жалком уединении. И все хорошо знали, что любая попытка сближения будет безуспешной. К 1905 году его политическая карьера завершилась, но только в 1929 году закончился его долгий земной путь.
Поселивших в своих просторных красивых поместьях, он часто переезжал из одного прекрасного дома с огромной библиотекой в другой, с таким же обширным собранием книг. Он прожил достаточно долго, чтобы выдержать испытание восьмидесятым днем рождения, демонстрируя утонченное, глубокое и удивительно широкое знание литературы и непреходящую страсть к скачкам, пользуясь симпатией детей и внуков. Возраст в его углубляющемся отчуждении от людей доставлял ему все больше неприятностей. А когда он умер, его имя и дела совершенно стерлись из людской памяти, попав на глаза нового поколения только строчками некролога. Но его дела, а еще больше — его характер и личные качества, которые позволили ему осуществить свои замыслы, достойны самого внимательного изучения не только потому, что он многого достиг, но и потому, что чего-то он достичь не смог.
Лорд Розбери был, наверное, лучшим другом моего отца. Они были одногодками в Итоне и Оксфорде. Конечно, их разделяла партийная принадлежность, но принадлежали они к одному кругу, у них было много общих друзей, они любили одинаковые развлечения, а самым любимым видом спорта были скачки. Их переписка, живая и искрометная, была очень продолжительной, а личные откровенные взаимные отношения никогда не омрачались ни яростной политической борьбой восьмидесятых годов прошлого века, ни другими превратностями судьбы.
Я унаследовал эту дружбу или, точнее, унаследовал возможность возобновить ее в следующем поколении. Мне очень хотелось сохранить наши отношения по многим причинам, но главной была потребность узнать побольше об отце, который был его современником, ровесником
и другом. Руководствуясь примерно теми же чувствами трепета и симпатии, которые в свое время привели Босуэлла к Джонсону*, я искал возможности развить знакомство детского возраста до дружбы взрослых людей. Поначалу он не очень любезно воспринял меня, но после Англо-бурской войны, когда я приобрел некоторую известность и стал членом парламента, он стал относиться ко мне подчеркнуто любезно. Биография отца, в которую я скоро ушел с головой, открыла нам широкие перспективы плодотворного сотрудничества: он активно помогал мне в работе, щедро делился своим богатым архивом из воспоминаний, писем и документов, читал варианты моей рукописи, критиковал дружески, но детально и сюжет, и стиль. Так сформировавшийся круг общего интереса помог выстроить мост между поколениями.
С 1900-го по 1905 год, когда я работал над отцовской биографией, я был частым гостем во всех его домах и поместьях: и в Ментморе, и на Беркли-сквер, и в Дарденс Хард у Эпсом Даунс, и в Дэлмни, и в охотничьем доме Розбери. За эти годы мы также встречали друг друга, навещая общих друзей в сказочной атмосфере осеннего шотландского нагорья. Дополнительную основу для общения давала политика: в то время мы оба отходили от позиций своих партий. Только из чувства солидарности он тогда оставался с либералами, мне же предстояло рассориться с консерваторами. Мы могли бы оба поиграть
в мечту о некоем новом принципе объединения людей
и идей. Такой принцип должен избавить защитника империи от необходимости глотать пилюлю протекционизма,
а сторонника социальных реформ — пилюлю «малой Англии» (т.е. без колоний) или классовой ненависти. Мы совместно сформировали основу гармонии и баланса мнений относительно некоего среднего курса, который сегодня разделяют многие здравомыслящие люди, но который в те дни партийные машины считали непристойным. Нужно ли добавлять, что партийные машины всегда оказываются сильнее индивидуумов?
В работе над биографией случилась некоторая неловкость. Интерес лорда Розбери был так глубок, а его желание посодействовать созданию возможно более точного портрета друга было так сильно, что он написал весьма пространный комплимент лорду Рэндольфу и попросил вставить его в текст моего труда. Я был весьма тронут и одновременно весьма смущен: в конце концов, я привык делать все так, как сам считаю нужным, а литературная целостность книги — самостоятельный капитал. Более того, рассказывая о школьных годах Рэндольфа Черчилля, он употребил слово «скаг». Этот итонский сленг, эпитет, означающий «юношу своенравного, ленивого, нахального
и надменного», показался мне оскорбительным и неуместным в биографии отца, написанной сыном. Почтительно, но твердо я возразил. Однако он прицепился к слову и стал доказывать безобидность его употребления в Итоне. В конце концов он написал, что я отказался от его помощи и потому она прекращается. Тогда это событие огорчило меня, но мой великий друг, кажется, не испытывал никаких угрызений. Глубоко чувствующий человек, пусть не всегда справедливый, он в то же время понимал мое упрямство правильно. Полагаю, что своей сыновней осмотрительностью я даже понравился ему еще больше.
Трудно передать удовольствие, которое я получал от бесед с ним. Мы легко и непринужденно меняли темы, которые простирались от «Баха до Фейербаха». Он мог вдруг раскрыть истинный размер обсуждаемой темы, предложив копнуть поглубже или посмотреть на нее с другой стороны; все это выказывало его обширные знания и способности. Одновременно он весь искрился юмором и весельем. Своими знаниями он мог не только поражать, но и веселить. Он мог говорить и о пустяках и сплетнях, и о серьезных материях. Он демонстрировал огромный интерес к любым сторонам жизни. Спортсмен, эпикуреец, литературный критик, «сорока» по части собирания исторических реликвий и знаток, владеющий настоящими музеями, в которых хранились образцы подлинного искусства, он никогда не занимался пустой болтовней. В хорошем настроении он был подобен бабочке, перелетающей с цветка на цветок, но горе тому, кто забывал, что у этой бабочки есть пчелиное жало!
А бывало и наоборот, и тогда он делился своими мудрыми зрелыми суждениями о великих людях и исторических событиях былых лет. Но так случалось не всегда: только в компании двух-трех собеседников, да и то под настроение, он раскрывал душу. В более многочисленных собраниях он смущался и чувствовал себя не в своей тарелке. А когда он был не в духе, то окружал себя атмосферой холодного презрения и не сдерживался в выражении неприязни. В таких ситуациях его лицо становилось бесстрастным, почти каменным, а в глазах исчезал огонек. Перед нами возникал совершенно другой человек. Однако немного спустя можно было увидеть, что все это время
в нем не умирала его настоящая внутренняя сущность, просто она пряталась — вопреки собственной натуре — за своего рода занавесом. Тем приятнее было, когда он сбрасывал эту свою маску.
Невозможно повторить впечатление, которое он производил на своих слушателей, вспоминая великие события. Вся его жизнь прошла в атмосфере традиции. Прошлое выглядывало из-за его спины, и на его подсказки и советы он полагался больше всего. Он вносил в свой рассказ дух древнего величия, и тогда казалось, что ему сопутствуют Мудрость и История собственными персонами. Голос его отличался мелодичностью и глубиной, его слушатели чувствовали живое прикосновение прошедших столетий, и каждый осознавал многовековую преемственность наших островных преданий.
Лорд Розбери был первым премьер-министром, который никогда не был членом парламента; этот рекорд вот уже много лет не превзойден и, похоже, так и останется единственным примером в истории. Что бы ни думали о демократическом правительстве, нельзя обойтись без практического знакомства с его бурными и несовершенными основаниями. Ничто не значит так много в политическом образовании государственного деятеля, как победа на выборах. Именно здесь случаются встречи с самыми разными людьми, начинается знакомство со всеми аспектами жизни страны и народа. Именно здесь — на первой ступени осуществления конституционных принципов — вы получаете представление о том, как работает конституция. Хотя, возможно, придется пожертвовать достоинством, утонченностью манер, милыми привычками. На многое надо будет реагировать пожатием плеч, вздохом или улыбкой, но конечным результатом становится обретение знания о том, что происходит в стране, как и почему.
Лорду Розбери этого недоставало. Он выступал — и с успехом — на огромных митингах, он много раз срывал аплодисменты толпы. Он шел следом за Гладстоном в окружении народных восторгов и энтузиазма во время Мидлотианской выборной кампании*. Но все это были организованные шоу, на которых пламенные сторонники составляли подавляющее большинство. Они резко отличаются от специфического опыта парламентского кандидата с беспорядочными собраниями, с организованной оппозицией и ее митингами против тебя, с ее шипами издевательств и насмешек, потоком организованных ею неприятных, а зачастую и глупых вопросов.
Итонский учитель Розбери, находясь в философском настроении, сказал о нем, что он «стремился не запачкать руки». Это не совсем верно, если толковать высказывание в общепринятом смысле: гнушаться тяжелой работой. Розбери был способен трудиться упорно и ежедневно тратил долгие часы на политическую и литературную деятельность. Но он действительно хотел сохранить свои руки в чистоте и избегал грязи. Поэтому, когда высшие инстанции навязывали ему сделки и компромиссы — неизбежные неприятные следствия непродуманных решений, — он оказывался неготовым к тому, чтобы справиться с этими неприятностями или увидеть их подоплеку. Он владел глубоким представлением о роли современного политика, но, по сути, был пережитком ушедших веков, когда одни великие лорды управляли страной с общепринятого согласия других великих лордов и вели борьбу — иногда очень яростную — между собой. Пока его хранила эгида Гладстона, радикальные массы были верны ему и с энтузиазмом его поддерживали. Но когда чары Гладстона рассеялись, он понял, как далеки от совершенства его отношения с ними. Он не думал и не чувствовал так, как они. Более того, он не понимал того, как можно завоевать их бескорыстную поддержку и безоговорочное доверие.
Умом он понимал, что они живут в тяжелых условиях, и негодовал по поводу их бед и страданий. Вспоминая века их истории, он проницательно и мудро намечал шаги по улучшению их положения. Но он так и не смог научиться обращению с ними, совместной с ними борьбе. Он не смог выразить их чувства и завоевать их доверие.
Профессор Голдуин Смит, с которым он поддерживал близкие отношения и состоял в переписке, так говорил мне о нем в Торонто в 1900 году: «Для Розбери демократия — это попытка удержать волка за уши». Суждение резкое и, может быть, не совсем верное, но совсем неверным его тоже не назовешь. Избирательное право расширялось, и из жизни британского парламента и из общественной жизни постепенно исчезали элементы красоты и величия. Вскоре лорд Розбери увидел, что пропасть между ним и его радикальным электоратом расширяется. Теперь уже недостаточно было выступить в защиту принципов, за которые «Хэмпдэн погиб на поле боя, а Сидней — на эшафоте»*, или исповедовать философию и экономику Милля**, или черпать вдохновение, почитая память Гладстона. Предстояли выступления на настоящем съезде: со своей трибуной и своими интриганами, предстояло избрать опорой платформу, составленную из самых разных кирпичей. Ему это не нравилось. Он не мог с этим справиться. Он и не пытался. Он знал, что такое мудрость, справедливость и истина. Он никогда не согласился бы ни на какую великую цель, если для ее достижения пришлось бы, как того требовало время, пройти через малоприятные испытания утомительным и не всегда плодотворным трудом, он никогда не пошел бы на риск унижения. Он не согнулся бы, но и не победил.
Если поближе рассмотреть его политическую карьеру, можно заметить, что каждый из ее этапов отмечен, как вехой, резким поворотом. Он был одним из первых вигов-аристократов, кто еще в молодости понял значение либерально-демократических концепций конца девятнадцатого века. Бурный энтузиазм Мидлотианской предвыборной кампании Гладстона стал его дебютом в политике. Тогда в Эдинбурге и Шотландии в целом он показал себя ярким одаренным человеком, который в свои 31 или 32 года имеет все, что могут дать его положение и состояние. Он стоял рядом с Великим Старцем, а ради счастья слышать его речи проводили в пути не один день и бедные и богатые. Они выстаивали часами на митингах в шотландском имении лорда Розбери, невзирая на дождь и туман, защищая то, что им казалось благом всего мира. Розбери влетел в политику, как в «сказочное приключение». «Когда я попадаю в это зловонное болото, я всегда пытаюсь вылезти оттуда. А люди говорят, что я упускаю возможности».
Эти горькие слова он написал, уже отойдя от дел, и они никак не затмевают его трудолюбия, решительности и гражданского чувства, которые Розбери проявлял в течение почти четверти века, защищая интересы Англии и Британской империи. Он был честным и щепетильным человеком, чье сердце билось чаще, когда речь заходила о чести и величии Британии или о процветании и прогрессе народных масс. Было время, когда он служил мелким клерком.
В 1880 году он проталкивал проект о шотландском законодательном органе настолько прогрессивный, что правительство Гладстона оказалось к нему совершенно не готово.
В 1886 году под всеобщие аплодисменты он стал министром иностранных дел в правительстве Гладстона. И здесь начинается очередной этап его жизни. Гомруль расколол либеральную партию до основания. Каждому пришлось выбирать, по какому пути идти. Розбери не испытывал
к ирландцам сентиментальных симпатий. В своих сочинениях он никак этого не проявлял, но в глубине души он хранил партийное либеральное презрение к консерваторам. Он им покажет. Он — верный сторонник Гладстона. И он пошел за ним в пустыню.
Дружественные и не очень контакты в обществе играли роль в общественной жизни, которая современному поколению непонятна. Но Розбери занимал столь высокое положение, что мог свысока смотреть на перепалку лондонских правящих кругов. Ему случалось быть таким же радикалом, как Джон Морли. За ним шла значительная, хотя и неоформленная, часть профсоюзов и рабочих. Вид этого блестящего оратора, который порвал с большей частью своего класса, но оставался «верным шотландскому флагу», возбуждал враждебность юнионистов и наполнял сердца рядовых членов либеральной партии надеждами. Эти надежды пережили годы непонимания и разочарования. Сначала про него говорили: «Он придет». Потом, в течение многих лет: «Когда же он придет?» А потом, много позже его ухода из политики навсегда: «Только бы он вернулся!»
Отойдя от дел, он, никогда не участвовавший в избирательных кампаниях и парламентских перепалках, нашел, что самое подходящее место, достойное пэра Англии, — это Совет Лондонского графства*. Он стал первым и величайшим из председателей Совета. В течение почти трех лет он направлял, вдохновлял его работу и украшал своим присутствием его заседания. Он поднял статус лондонского муниципалитета до уровня министерства. Руководя двадцатью двумя комитетами Совета, он держал в твердой и энергичной руке все бразды правления Лондоном.
Когда в 1892 году, оправившись от тяжелых ударов, нанесенных разводом Парнелла и ирландскими проблемами, Гладстон и либеральная партия вновь пришли к власти, они выиграли выборы с преимуществом лишь в сорок мест и попали в зависимость от голосов ирландских депутатов. Розбери тогда второй раз стал министром иностранных дел. Как никогда раньше он был «человеком будущего».
Похоже, в это время он олицетворял либеральное понимание дизраэлевской идеи консервативной демократии, которую в свое время вернул к жизни лорд Рэндольф Черчилль. Одновременно это было более грубое, но и более эффективное воплощение идей имперских радикалов, которых на своем финальном этапе озвучил Джозеф Чемберлен. Главные различия между этими тремя политиками сводились лишь к стилистике и подчеркиванию разных составляющих одной и той же идеи. Розбери выражал дух современной Британской империи с дальновидностью и точностью, что в ретроспективе делает его прямым духовным наследником Дизраэли. Все же трудности, с которыми он столкнулся на пике карьеры, вызваны тем фактом, что по министерской должности он был непосредственным наследником Гладстона. Теперь, когда я вспоминаю его разговоры и перечитываю речи из его биографии, составленной глубоко информированным лордом Крю, я понимаю, что он моментально отзывался на те же побуждения, которыми руководствовался Дизраэли. Действительно, иногда казалось, что он сошел со страниц романа Дизраэли «Конингсби», — аристократ, защищающий бедных и угнетенных: «Я заставлю владельцев этих трущоб пошевеливаться!»
И в то же время он всегда лелеял мечту о Британской империи, максимально свободной от европейских политических игрищ, и достижение этого он считал своей целью. Но это видение он поместил в тот раздел своей книги, который будет полностью понят только тогда, когда сам он уже уйдет с политической сцены. Кто может оспорить эти, может быть, не очень модные утверждения в свете его послания Австралии, сделанного в Аделаиде 18 января 1883 года: «...Колоний в обычном смысле слова больше не существует. Но я заявляю, что эта страна стала нацией и ее такое состояние признается и будет отныне признаваться всеми странами мира. Но за этим вопросом следует другой: означает ли становление нации ее отделение от империи? Боже упаси! Ни у какой нации, как бы велика она ни была, нет необходимости отделяться от империи, потому что Империя — это Содружество наций». Розбери доживет до того дня, когда полвека спустя его гениальные пророческие слова станут общепринятым принципом права, которым и сегодня руководствуются самые многочисленные, самые разные, самые распространенные, добровольные, но не ставшие от этого чем-то экстраординарным, объединения государств и наций. Свидетелем тому является история.
Противоречивость и, в конечном счете, прекращение его политической карьеры проистекали из его гордого, иногда высокомерного нежелания подчиниться механизмам современной демократии и превратностям партийных съездов. Владей он способностью Болдуина флегматично отодвигать в сторону десяток-другой неприятных
и даже вызывающих вопросов, для того чтобы в результате в нужный момент захватить в руки контроль над действительно серьезными проблемами, он точно стал бы не просто Пророком, но и Судией. Но он был слишком чувствителен, слишком щепетилен для этих компромиссов и маневров. Он был сыном и блестящим последователем старой исчезающей, а теперь уже исчезнувшей малочисленной элиты, которая в течение веков составляла основу мощи и свободы Британии. Иногда он, видимо, терял контакт с окружением, может быть, это было связано с тем, что он не терпел возражений. Надо также подчеркнуть, что он плохо переносил стрессы. В случае кризиса и необходимости принимать ответственные решения он утрачивал живость и плодотворность ума, его подводило воображение. Он терял сон. Он преувеличивал пустяки. Он переставал отличать неуместный сиюминутный эпизод от событий, связанных в единую цепь, которую он когда-то видел. Упорство в рутинных ситуациях не становилось формой проявления силы, которой он прекрасно владел. Его слишком манила драматичность, удовольствие от возможности сделать красивый жест.
Он отказался войти в правительство Гладстона в 1880 го-ду, потому что это могло выглядеть как получение приза за его участие в Мидлотианской избирательной кампании. Он согласился войти в правительство после смерти генерала Гордона в Хартуме, потому что это был тот случай, когда надо было «свистать всех наверх»*. В скучной рутине его мысли кружились вокруг того, какую прекрасную речь о своей отставке он мог бы произнести. И потом,
у него так никогда и не было шанса получить реальную власть. Он никогда не имел за собой большого, верного и крепкого большинства. За ним не стояла единая партия, и он никогда не мог планировать дальше, чем на год-другой.
Но как же эти викторианцы любили занимать себя спором о мелочах! Какие длинные, блестящие, страстные письма они писали друг другу, обсуждая изысканные личные и общеполитические вопросы, до которых Джаггернауту* современного прогресса не было никакого дела!
В отличие от нас, им не приходилось размышлять над тем, как избежать общенациональной катастрофы, а мы вынуждены сегодня, в 1939 году, думать именно об этом. Основы их мировоззрения никогда не подвергались потрясениям. Они жили в эпоху британского великолепия,
в державе, господство которой не мог оспорить никто. Искусство управления страной было уделом избранных. Их размеренной, благостной и безмятежной жизни еще не угрожали стальные челюсти мировой революции, смертельных поражений, угроз потери независимости, хаотического вырождения нации и национального банкротства. Розбери расцвел в эпоху великих людей и мелких событий.
Третьей вехой на пике карьеры стало его назначение премьер-министром, или, как он говаривал сам, «Первым министром Короны». Вот уж действительно — странный поворот истории. В начале 1894 года Гладстон подал в отставку с поста премьер-министра и руководителя либеральной партии в знак протеста против сметы расходов на военно-морской флот и против того, что он сам называл «невиданным доселе ростом милитаризма». Кандидатами на его пост выступили двое — Розбери и Харткорт. Розбери был членом палаты лордов, Харткорт — палаты общин. Сэр Харткорт был гениальным парламентарием
в полном смысле этого слова, приверженцем идей и курса своей партии, амбициозным, но трезво мыслящим политиком. Обладая фальстафовской фигурой, он всегда серьезно относился к своему главному шансу и не делал ошибок. А тогда либеральное правительство, пришедшее к власти благодаря ирландским голосам, подверглось яростной атаке гораздо более сплоченных юнионистов. Оно оказалось вынужденным вести борьбу за бессмысленные выборы при неограниченном праве вето палаты лордов, при большинстве, которое иногда не превышало двадцати голосов. Это было малоприятное хрупкое и разорительное наследство.
В это время Розбери остро почувствовал необходимость в сочувствии жены, которая умерла за несколько лет до этого. Она обожала мужа, может быть, даже слишком, но вносила в его жизнь умиротворение и успокоение, которых он больше так никогда и не нашел, потому что никому не смог доверять так, как ей. Она была замечательной женщиной, опорой ему, без нее он становился инвалидом.
Кабинет единогласно отказался работать под началом Харткорта: партия была совершенно уверена в том, что он не подойдет для этой работы. Премьер-министром стал Розбери, но реальная власть попала в руки Харткорта, который стал министром финансов и лидером палаты общин*. При этом он оговорил для себя ряд условий. Он должен был принимать решения о действиях правительства в случае объявления парламентом чрезвычайной ситуации. Он должен получать детальную внешнеполитическую информацию. Он получал право на созыв кабинета по своему усмотрению. Он должен был получить долю в пожертвованиях в партийную кассу. В принципе в этих требованиях не было ничего особенного и не было нужды подчеркивать их отдельно. Их нужно было вводить в оборот повседневной практикой. А вот формальное соглашение было внове. Розбери достаточно просто заявил, что он не горит желанием стать премьер-министром, но если он станет премьер-министром, то он должен быть настоящим премьером.
В конце концов Харткорт протащил свои условия. Однако главное обвинение против него состояло не в этом, а в том, что он не выполнил обязательств, которые по договору взял на себя. Розбери не дождался от него честного партнерства. Наоборот, он использовал все свои мощные возможности, чтобы изводить премьер-министра, делая его положение невыносимым. Так что премьерство Розбери, а продлилось оно менее двух лет, было временем бесконечных неприятностей. Единственным его утешением стали две победы на дерби, где выступали его лошади Ладас и Сэр Висто, но и это вызвало невероятный скандал в пуританской среде. Незаслуженно отвергаемый неудачник, чье положение было подорвано лоббистскими интригами, он оказался неготовым к внезапной мощной атаке юнионистов, и летом 1895 года Розбери, а вместе с ним и превратившаяся в оппозиционные осколки либеральная партия, были на десять лет сметены с политической сцены. Он больше никогда не возвращался во власть.
Но оставался еще один последний штрих в картине. Армянская резня 1896 года вызвала резкую реакцию проигравших либералов. Они шумно требовали вторжения
и решительных мер против Турции. Розбери с его натурой дипломата не разделял таких настроений и чувств товарищей по партии. Отошедший от дел Гладстон вернулся на политическую сцену и произнес великолепную речь, вспомнив о славных мидлотианских днях. Розбери оставил принесший ему сомнительную славу пост руководителя либеральной партии и решил навсегда отойти от политики. Но ему еще не было и пятидесяти, и жизнь продолжалась.
Англо-бурская война вызвала новые расколы в либеральной партии, в которую тогда входили, образуя застойное болото, силы, составляющие сегодняшний британский социализм. Розбери безоговорочно поддержал войну, и плечом к плечу с ним выступили талантливейшие либеральные политики будущего: Асквит, Грей и Холдэйн. Чтобы защищать себя от нападок, они создали Либеральную лигу во имя империи*. Но дух партии был им чужд. Рядовые члены партии хотели бы атаковать правительство тори и войну. Молодой выходец из Уэльса по имени Ллойд Джордж яростно и язвительно говорил им то, что они хотели услышать, и даже более того. В бесплодных внутренних препирательствах прошли годы. Розбери не смог отстраниться от политической борьбы, которую он теперь ненавидел всей душой. Он столкнулся с враждебностью ирландцев. Он пережил неприязнь радикалов и лейбористов. Он со скукой выслушивал бесконечные упреки партийной печати.
Но все же иногда его голос звенел по всей стране. В своей замечательной речи в Честерфилде в декабре 1901 года он высказался за встречу «хоть в придорожном трактире»
с тем, чтобы обсудить заключение мира с доблестным
и отважным бурским командованием. Это стало признанным его вкладом в дело заключения мира в Феринихинге**. Он сыграл важную роль в борьбе за сохранение принципов свободной торговли, и какое-то время в 1905 году казалось, что он найдет свое место в процессе восстановления либеральной партии. Но то ли он потерял контакт с друзьями, то ли они потеряли контакт с ним. Он стал вновь и вновь повторять слова о том, что не пойдет во власть. Поэтому правительство 1905 года было сформировано без него, и еще почти четверть века он оставался внимательным, решительным, но в то же время беспокойным свидетелем величественных и роковых событий.
Внешняя политика — вот та сфера, где Розбери чувствовал себя как дома. Тут он был хозяином. Он сочетал знания историка и чиновника министерства иностранных дел с пониманием практики и умением управлять, свойственными государственному деятелю. Ему не нужны были газетные подшивки, чтобы сформулировать собственную точку зрения. Он прекрасно помнил всю длинную историю того, как все эти народы жили в течение последних двух-трех веков, за что они боролись и какая страсть к свободе, едва прикрытая маской современного человека, кипела в душах этих угнетенных. В сравнении с другими лидерами Англии — а можно сказать, и Соединенных Штатов, — он глубоко знал проблемы, существование которых те осознали только в ходе и по окончании Версальской мирной конференции.
Он был в курсе не только британского вклада в мировые события, но знал и всю подоплеку европейской политики. Югославия и Чехословакия, тогда еще не родившиеся, недостатки и преимущества, вытекающие из раздела Польши, исчезнувшая империя Душана Сильного были для него — наряду с другими символами эпохи — темами, наполненными жизнью и реальностью. Он чувствовал эти подземные, подсознательные подвижки на уровне спинного мозга, держал их на кончиках пальцев, медленно, бесстрастно и логически безукоризненно собирая отдельные элементы в общую картину. Не жалея сил, он исследовал основы европейского мира, он видел трещины в его фундаменте, видел места, которые при осадке могли привести к падению всего дома. Его сердце рефлекторно реагировало на любые попытки нарушить или перераспределить баланс сил. Во времена Розбери иностранные
и военные дела, окруженные завесой сплошной тайны, несли на себе оттенок ложного очарования. Но когда в Верхней Силезии увольняли учителя, Розбери говорил мне: «Сотрясается вся Пруссия». Когда Делькассе был вынужден подать в отставку, Розбери говорил, что все корпуса германской армии готовы к выступлению. А когда лорд Лэнсдаун подписал англо-французское соглашение 1904 года, а за спиной его стоял весь авторитет консервативной партии, то среди криков одобрения со стороны либералов и пацифистов всего мира Розбери публично заявлял, что «этот договор ведет скорее к войне, чем к миру»*.
Последнее заявление, я считаю, является свидетельством его дальновидности. Я был тогда очень молод, но живо помню ситуацию. Консерваторы были тогда на пике своего могущества. Однако существовала вечная вражда с Францией — канонерки в Бангкоке, негодование французов по поводу инцидента в Фашоде*. Либералы кричали о необходимости мира, о перемирии с Францией, за устранение опасной и неприятной враждебности. «Замиримся с нашим ближайшим соседом! Пойдем на взаимные уступки и избавимся от страха войны с Францией!» Никогда нация не была столь едина. Никогда еще министра иностранных дел не встречали такими бурными аплодисментами и даже сокрушительными овациями. Пакт между Англией и Францией был подписан, от мелких споров отмахнулись на фоне искреннего ликования. И только один голос — голос Розбери — звучал диссонансом. На публике он говорил: «Этот договор, скорее всего, приведет нас к войне, а не
к миру». В частных беседах он говорил: «Ведет прямо
к войне».
Не надо думать, что я сожалею о решениях, которые тогда были приняты. Я думаю, что никакие ходы на европейской шахматной доске не могли ни отложить, ни ускорить, ни устранить угрозу миру во всем мире, которую несли с собой все нарастающая, переходящая все границы военная мощь Германии и ее милитаризм. Можно найти другой повод для выступления, можно перенести его час, союз держав мог сложиться и в ином составе, но в той ситуации, которая была в мире к началу двадцатого века, я не вижу никакой возможности избежать сокрушительного столкновения. А если оно было неизбежно, то нам осталось только благодарить Бога за то, что на всем его протяжении остальной мир был на нашей стороне.
Но была и еще одна область, где Розбери чувствовал себя знатоком. Он относился к тому числу политиков, которые свой зыбкий авторитет министра и оратора укрепили более надежными литературными успехами. Самые выдающиеся примеры можно найти в его правительственных посланиях и в сочинениях, посвященных великим писателям и поэтам — таким как Бернс и Стивенсон. Его частные письма, а было их немало, содержали в себе образцы байроновской мудрости и красоты. Его яркий, острый музыкальный и сдержанный стиль был замечательным средством рассказать миру о своих бесценных исторических изысканиях. Он обогатил нашу словесность серией авторитетных биографических исследований, сжатых, но богатых по смыслу. Их еще долго будут читать по обе стороны Атлантики, черпая в них знания и наслаждаясь стилем. Это биографии Питта-младшего, Пиля, Рэндольфа Черчилля, а более серьезные произведения типа «Наполеон» или «Чатам» внесли определенный вклад
в исторический анализ. Но даже и в этой области существуют присущие ему добровольные ограничения. Он никогда не планировал и не выполнял работу первостепенной важности: не нацеливался на труд, который в ближайшие сто лет не сможет превзойти никто. Его вкус, знания и стиль требовали ограничиться отдельными задачами, оставляя главное любопытство читателя неудовлетворенным. Он таким образом привлекал и увлекал читателя. «Чатам» кончается там, где начинаются главные события в жизни Уильяма Питта — старшего. «Наполеон» вообще начинается с конца. Мы взволнованы, мы требуем продолжения, мы ждем развязки. Но автор уже удалился в свою келью. Занавес опущен, огни погасли — теперь уже навсегда.
Война, которой он боялся, пришла по пути, который он предсказал. Его младший сын, очаровательный талантливый Нил, был убит в Палестине. От этого удара старик сник, согнулся и надломился. Последовали годы нестабильности, а для сторонников империи это были еще и годы болезненного бессилия. За месяц до перемирия с ним случился удар. Он лежал без сознания в горячке в небольшом доме в Эдинбурге, когда на улице зазвонил колокол победы. Шотландцы не скоро забывают своих вождей.
В порыве стихийной радости у дверей его дома собралась многотысячная толпа с факелами. Они хотели разделить с ним свой триумф. Но он лежал в беспамятстве, разбитый параличом.
Он прожил еще десять лет, и его умственные способности вернулись к нему. Ему было уже восемьдесят. Ему, может, и нравилась неспешная жизнь из недели в неделю, но он уже думал о смерти как об избавлении. Однажды он сделал открытие, важное для всех нас. Он в то время находился на особой инсулиновой терапии. Однажды ему ввели двойную дозу. Он упал в полной неподвижности,
и его сиделки были уверены, что он кончается. В таком состоянии он находился несколько часов. Из Парижа вызвали его дочь, леди Крю, она до утра просидела у его постели и утром к своему облегчению и удивлению сиделок обнаружила, что он жив и находится в здравом уме. «Если это смерть, — сказал он в пустоту, как будто возвращаясь из путешествия, где сделал открытие, — то это абсолютное ничто».
Он обрел счастье и покой, но походка его становилась все более неуверенной. Оставаясь религиозным человеком, он регулярно ходил в церковь и к причастию, однако к своему окончательному уходу он сделал странные, но очень свойственные ему приготовления. Он попросил, чтобы ему купили граммофон, и приказал в свой последний час играть пластинку с Песней итонских гребцов. Так и было сделано, хотя, возможно, он этого уже и не слышал. Он хотел, чтобы веселые юношеские воспоминания сопровождали его в последний миг. Так он поставил смерть на место, доказав, что это процесс неизбежный и безобидный.
Следует отметить и еще одну черту его характера: его любовь к Шотландии, его гордость за шотландцев и их историю. Однажды он выступал на открытии мемориала офицерам и солдатам Королевской шотландской гвардии, убитым в Южной Африке. Он сказал тогда слова, которые вполне можно считать эпилогом его собственной жизни:
«Честь и слава смельчакам, которые уже не вернутся. Мы не увидимся с ними больше. Служа монарху и стране, они встретили смерть лицом к лицу и спят теперь вечным сном за тысячи миль отсюда в зеленых пустынях Африки. Их место не занято, друзья больше не увидят их — прежних. Но в более благородном, более высоком смысле слова, разве они не с нами сегодня? Они вернулись к нам посланцами смелости и патриотизма. Они вернулись к нам памятью о верности высокому долгу, который они
с честью выполнили. Они вернулись к нам, вдохновляя нас своим примером. Мир их праху, честь и слава их памяти! Да здравствует Шотландия!»

БЫВШИЙ КАЙЗЕР


Нельзя судить о карьере кайзера Вильгельма II, не задавшись вопросом: а что бы я сделал в его положении? Вообразите себя с детства воспитанным в вере, что Бог избрал вас правителем мощной державы и что унаследованная кровь делает вас существенно выше простых смертных. Вообразите себе, что в двадцать с небольшим лет вы стали наследником земель, власти и чести, завоеванных для вас тремя подряд победоносными войнами Бисмарка. Представьте, как пред вами бурлит германская раса, увеличиваясь в численности, могуществе, наращивая богатство и амбиции. Представьте, что со всех сторон до вас доносятся и громоподобный рев клянущейся в верности вам толпы, и непрекращающийся поток лести умелых придворных подхалимов.
«Вы — выше всех, — говорят они. — Вы Верховный главнокомандующий, который в будущей войне поведет в бой все германские племена и во главе лучшей и сильнейшей армии мира повторит военные триумфы 1866-го
и 1870 годов в еще большем масштабе. Это вам принадлежит право назначать канцлера и министров, право назначать командующих армией и флотом. И любой чиновник, какую бы высокую или низкую должность он ни занимал, может быть отстранен от нее по вашему приказанию. Любое слово, слетающее с ваших уст, воспринимается окружающими если не с восторгом, то с уважением. Вам стоит только захотеть чего-либо — и ваше желание исполняется. Безграничное богатство и роскошь сопровождают вас на каждом шагу. Шестьдесят дворцов и замков ждут своего хозяина, гардеробы забиты сотнями ваших шикарных мундиров. Если вам надоедят наиболее грубые формы лести, их заменят более тонкие. Государственные деятели, генералы, адмиралы, судьи, служители церкви, философы, ученые и финансисты стоят в очереди в полной готовности поделиться с вами сокровищами своих талантов
и внимательно выслушать любое замечание, которое вам угодно будет сделать в любой из областей их деятельности. Рядом — близкие друзья, которые ежедневно доносят вам о том, как глубоко был поражен тот или иной специалист вашим необычайным пониманием предмета его занятий. Генеральный штаб благоговеет перед вашим глубоким знанием высших стратегических замыслов. Дипломаты застывают в удивлении, пораженные вашей мужественной откровенностью в одном случае или умением проявлять терпеливую сдержанность — в другом. Художники в преданном восхищении толпятся вокруг аллегорической картины, которую вы нарисовали. В выражении признательности вам с народом вашей страны соперничают народы других стран, и со всех сторон вы слышите, как вас называют “величайшей и благороднейшей личностью мира”». И продолжается это день за днем, год за годом в течение тридцати лет.
Уверены ли вы, мой благосклонный читатель (давайте вспомним это старомодное обращение), что вы сможете противостоять такому напору? Уверены ли вы в том, что сможете сохранить природную скромность и не станете преувеличивать собственную важность, слишком самоуверенно полагаться исключительно на свое мнение, сможете сохранить достойное самообладание и готовность идти на компромиссы?
Однако в стройном хоре восхищения появляется и другая нота. «У нас на престоле сидит слабак, — говорят другие. — Наш Верховный главнокомандующий — пацифист. Разве может новая, только что созданная Германская империя с ее огромной и все растущей мощью терпеть
у руля своего государства выпускника школы для девочек? Об этом ли думали и за это воевали бессмертный Фридрих и великий Бисмарк? Неужели же для этого великие вожди освободительной войны строили гигантскую крепость тевтонской мощи вокруг прусской цитадели? Германские государства были так долго разъединены, так долго были игрушкой в руках европейской интриги, но теперь они, наконец, сошлись вместе, и их мощь подавляюще велика. Одни ударом они сбили спесь с Австрии, другим — поразили Францию. Нам нет равных на континенте. Никакой союз из двух стран не сможет одолеть нас. И что же нам теперь: ограничиться Европой? Оставить Англии, этому старому серому морскому волку, господство на морях? Должны ли мы оставить нашему старому гонителю, дегенеративной Франции, съежившейся сегодня перед нашими объединенными силами, право иметь и расширять великолепную колониальную империю? Нам ли видеть в доктрине Монро препятствие для проникновения в Америку, а в англо-французском соглашении — препятствие для проникновения в Северную Африку? Не должны ли мы оказать сопротивление организованным на международном уровне попыткам вытеснить нас из Китая и с Востока? Почему Голландия питается богатейшими ресурсами Ост-Индии? Почему маленькая Бельгия нагло распоряжается огромной территорией Конго?
Да, мы пришли слишком поздно, да, мы веками по найму работали и воевали для Европы, но теперь мы выпрямились во весь наш рост. Кто может сравниться с нами в умении упорно трудиться и четко мыслить, в организационных, деловых, научных и философских талантах?
А за всем этим стоят, если угодно, сталь и огонь Германии и поступь неисчислимых масс ее народа, который только и ждет сигнала с неба. И что же, кто-то хочет отказать нам в нашем месте под солнцем? Что же, нашей развивающейся промышленности так и оставаться без собственных немецких нефти, олова, меди, каучука и тому подобного? Что же, все эти ресурсы должны и впредь поступать к нам от англичан, американцев, французов
и голландцев? Неужели не найдется в мире удобного местечка для того, чтобы основать там школы по примеру штутгартских, биржи по примеру богатых берлинских
и плац-парадных площадей по примеру новых потсдамских? Мы опоздали, но мы намерены получить свою долю. Теперь, когда милостью нашего германского бога и нашей великой армии Германская империя поднялась в своем великолепии, дайте ей место за столом, а если нет, то мы вышвырнем вас из этого пира и сами порежем мясо.
А теперь, в этот великий период нашей истории, в период яркого расцвета нашей наступательной мощи, что же: отдать место Верховного главнокомандующего слюнтяю и тихоне, шепчущему слова смирения? Нет, у нашего бога войны есть достойные сыны. И в одного из них богу было угодно вселить дух воина». И все эти слова произносятся с горящими глазами, надменными губами, насупленными бровями, с подобострастными поклонами, салютованием и щелканьем каблуков.
И если первым наставлением, вбитым в голову молодого императора, было осознание собственного величия, то вторым стало осознание величия Германской империи. И сотнями разных способов, но с неизменным напором, спрятанным под ледяной коркой уважения, Вильгельма учили, что для того чтобы заслужить любовь и уважение своих подданных, он должен показать себя их защитником.
Правда, были еще и социалисты, плохие парни, равнодушное мужичье, им наплевать на величие Германии, на крепость монархии и даже на династические интересы. Их голосов не было слышно в хоре одобрения, а обязательного уставного приветствия от них можно было дождаться, только призвав на обязательную военную службу. Они выступали против станового хребта нации, класса аристократии и землевладельцев. У них не было ни капли уважения к замечательной германской армии, сила которой обеспечила нашу свободу и день ото дня помогает хранить наше единство. Год за годом они голосуют против всего того, что дорого нашему кайзеру, против классов
и объединений, которые являются его верными слугами и в то же время — его верными подмастерьями. А как они грубы! Как они издеваются надо всем подряд! Как они умеют лгать или, что еще хуже, говорить скандальную правду! И что, он должен разделять их чувства? Он должен рассориться с теми силами, которые сохранили его страну и трон для того, чтобы могли высказываться эти, хвастающиеся тем, что у них нет отечества, и утверждающие, что, как только они придут к власти, то учинят расправу над тронами? И что же теперь — согласиться со взглядами социалистов? А разве их взгляды это не учение, которое проповедуют иностранцы? Разве не слышит император со всех сторон призывы мужественного и отважного большинства к тому, чтобы проявить смелость и сохранить верность преданиям, традициям, заветам предков? Ну и как, читатель? Осталась ли у вас уверенность хотя бы в самой глубине души, что под таким напором вы сможете отказаться от сладости королевских деликатесов и остаться мягким, скучным консерватором или либералом? Отвечайте же!
Оценив силу искушения и приняв во внимание обстоятельства, мы должны сказать, что кайзер ведет замечательный образ жизни. Не следует осуждать его с порога. В течение тридцати лет он правил мирно. Тридцать лет его подчиненных учили говорить — по крайней мере иностранцам, — что стремление к миру есть часть его жизненного кредо. Возможности появлялись и исчезали. Россия, колоссальный противовес Германии, оказалась поверженной в войне с Японией, а угроза войны на два фронта исчезла для нее на три, а то и четыре года. Франко-русский договор — не больше чем клочок бумаги. Франция целиком зависит от его прихоти. Он правил
в мире. Хватало и провокаций. Дипломатическое поражение в Альхесирасе было очень похоже на унижение
в Агадире*. Каждое слово, каждый жест он использовал для того, чтобы поднять свой авторитет в армии и на флоте. «Бронированный кулак», «сверкающие доспехи», «Адмирал Атлантики». В золотой книге Мюнхена он написал: «Hoc volo, sic jubeo, sit pro ratione voluntas»**.
«А войне не бывать!» Хватит многоходовых лукавых интриг Бисмарка, не надо больше Эмских депеш*. Величественно вступить на сцену, встать в позу и потрясать саблей, не вынимая ее из ножен. Ему всего-то хотелось чувствовать себя Наполеоном и быть на него похожим, но без Наполеоновских сражений и войн. И на меньшее он был не согласен. Если вы — кратер вулкана, над вами будет куриться облако дыма. Вот и он курился, и днем был виден столб дыма от него, а ночью к облаку добавлялись проблески огня. Неудивительно, что обеспокоенные наблюдатели постепенно, но неуклонно стали собираться вместе и создавать союзы для взаимной защиты.
Мне посчастливилось быть гостем императора на маневрах германской армии в 1906 и 1908 годах. Тогда он был на пике своей славы. Он сидел верхом, окруженный королями и принцами, а мимо него бесконечной процессией шли его легионы, а сам он казался воплощением всего того, что мог дать ему окружающий мир. Самые яркие впечатления у меня остались от сцены его въезда
в город Бреслау перед началом маневров. Он ехал на великолепной лошади во главе эскадрона кирасир в белых мундирах с орлами на касках. На улицы силезской столицы вышли толпы восторженных людей и вдоль тротуаров выстраивались не солдаты, а тысячи ветеранов былых сражений в старомодных пальто и цилиндрах. Все это производило сильное впечатление. Как будто великое прошлое Германии вышло поприветствовать ее еще более славное грядущее.
Как же разителен контраст с тем, что случится через двенадцать лет! Сломленный человек сгорбился в вагоне поезда на приграничной голландской станции, час за часом ожидая разрешения стать беженцем от гнева народа, чьи армии он вел через бесчисленные жертвы к бесчисленным поражениям, богатства и завоевания которого он растерял.
Ужасная судьба! Было ли это расплатой за вину или бесталанность? Есть, конечно, предел, за которым бесталанность и легкомыслие становятся настолько очевидными, что их можно вменить в вину. Однако история склоняется
к более благодушному мнению и оправдывает Вильгельма за планирование войны и подготовку к ней, хотя аргументы защиты будут нелестны для его самоуважения. Вкратце в качестве таковых можно изложить аргументы защиты, которые в своем выступлении привел известный адвокат, выступавший на стороне маршала Базена, сдавшего Мец немцам в 1870 году, в слушаниях по делу об измене: «Он — не предатель. Посмотрите на него, он просто растяпа».
И в самом деле, невозможно преувеличить безответственность решений, которые в течение одного поколения быстрыми шагами привели Германскую империю
к катастрофе. Молодой монарх, который с таким легкомыслием отправил в отставку Бисмарка, вскоре после этого лишил Германию всех гарантий безопасности, которые базировались на взаимопонимании с Россией. Россию двигали в лагерь его противников. Огромная личная переписка «Вилли» и «Ники», огромные выгоды, которые могла бы принести их личная дружба, привели почему-то лишь к тому, что Россия заключила союз с Францией. Царь счел более естественным протянуть руку президенту республики, гимном которой была «Марсельеза», чем работать вместе с императором, который был ему ровней, его двоюродным братом и другом семьи.
Следующим событием в роковой цепи стало отчуждение Англии. Здесь разорвались даже более тесные кровные, родственные и исторические связи. Работа была сложной, потребовала много времени, но Вильгельм успел вовремя. В этом ему помогало как его восхищение английским образом жизни и английскими обычаями, так и личная ревность к королю Эдуарду. Он питал неизменное уважение к своей августейшей бабке, королеве Виктории, но к Эдуарду — что в роли принца Уэльского, что в роли монарха — он питал странную смесь злобного соперничества и чувства презрения. Он писал самонадеянные поучительные истории из своей личной жизни. Его презрительные выпады сыпались направо и налево, но никогда не достигали цели и обращались против него же. Так, он однажды спросил у кого-то из английских гостей:
— А что король? Где он?
— В Виндзоре, Ваше Величество.
— А, я так и думал: катает на лодке своего бакалейщика*!
Таким образом, семейное родство, которое могло послужить к укреплению связей между двумя народами, становилось причиной все более сильных разногласий, поскольку Британия является конституционной демократией, и личные чувства монарха не влияют на мнение ответственных политиков. Однако хватало и более весомых оскорблений. Отправленная под влиянием момента телеграмма президенту Крюгеру по поводу рейда Джеймсона вызвала такой рык британского льва, которого Германия никогда до этого не слышала**. И, наконец, был еще флот. Командующий величайшей армией должен владеть еще и флотом, перед которым склонит голову даже величайшая морская держава.
Вот так и вышло, что Англия, а вместе с ней и вся Британская империя начали медленный дрейф в сторону Франции, а шокирующие следствия Альхесираса (1906), австрийской аннексии Боснии и Герцеговины (1908)
и Агадира (1911) стали негласными, неофициальными, но от этого не менее эффективными причинами для объединения с Францией и Россией. За Англией последовала Италия. Секретное дополнение к Тройственному союзу гарантировало неучастие Италии в войне против Англии. А в 1902 году кайзер нанес оскорбление и Японии.
После стольких лет средневекового церемониала и позерства главный распорядитель германской политики лишил свою страну всех друзей за исключением слабой, неповоротливой и раздираемой внутренними распрями империи Габсбургов. Были уничтожены последние остатки созданной Бисмарком системы сдержек и противовесов. А с другой стороны, в Европе созревали условия для коалиции, фундаментом которой была неукротимая жажда мести Франции за Эльзас. Вильгельму оставалось только гарантировать Австрии свободу действия в деле наказания Сербии за убийство душным июльским днем 1914 года,
а затем самому отправиться в трехнедельный круиз на яхте.
Беспечный прохожий бросил непогашенную сигарету в сенях порохового склада, в который превратилась Европа. Какое-то время она тлела, но когда он вернулся, в доме уже нельзя было дышать от черного удушливого дыма, а языки огня подбирались к бочкам с порохом. Сначала ему показалось, что погасить пожар будет несложно. Ознакомившись со смиренным сербским ответом на австрийский ультиматум, он воскликнул: «Блестящий дипломатический триумф! Теперь нет причин для войны и мобилизации!» — он тогда инстинктивно пытался предотвратить пожар. Но было слишком поздно! Перед угрозой неизбежного взрыва в дело вступила армия. Охваченное испугом население, беззаботные зеваки, местные пожарные команды были
в беспорядке загнаны за прочные кордоны вооруженных людей, которые то тут, то там очищали улицы. А посреди всего этого переполоха было бесстрастно отброшено в сторону и мишурное золото личной власти, и подобострастие придворных, и призрачные надежды на мир. Власть и управление страной перешли в более крепкие руки. Народы перестали быть управляемыми. На кону стояла жизнь миллионов, и говорить теперь должны были пушки.
Война на два фронта, которой все так боялись, теперь была обеспечена, отход Италии от Тройственного союза — тоже. Обеспечены были и враждебность Японии, и неизбежность вторжения в Бельгию. Армии центральных империй должны были напасть на мелкие государства, расположенные вдоль их границ. Мало этого,
в войне появился и третий фронт: появился ультиматум Британии. Океанская империя, которая так долго была союзницей Германии, теперь присоединялась к кольцу из стали и огня в качестве ее главного противника.
Только теперь Вильгельм Второй осознал, куда он завел свою страну. Охваченный горем и страхом, он написал пророческие слова: «Что же, хваленая немецкая осмотрительность наконец проявила себя полностью... Великое достижение, которое вызывает восхищение даже у того, кто будет в результате этого уничтожен: Эдуард VII после смерти сильнее меня, хотя я еще жив».
Истина здесь в том, что никакое человеческое существо нельзя ставить в такое положение. Огромная ответственность за раболепие перед варварской идеей автократии лежит и на германском народе. Такое обвинение выдвигает против него сама история. При всем свое уме и храбрости он поклонялся Власти и позволял водить себя за нос. Наследственная монархия, не отвечающая за управление страной, для многих народов является наиболее разумной формой государственного устройства. В Британской империи эта система доведена до совершенства. Наследному монарху достается роскошь церемониала и почестей, а за власть отвечают скромно одетые министры, которых легко сменить. Но соединение церемониала и государственной власти в одном лице подвергает человека огромному напряжению, непосильному для смертного, и ставит перед ним задачи, которые невыполнимы даже для величайших из людей. Кто-то может сказать, что диктатура необходима в периоды перемен и бурь, но в таких случаях диктатор появляется как естественное следствие всей совокупности событий. Он управляет бурей, потому что сам является ее частью. Он — ужасное дитя чрезвычайности ситуации. Он вполне может обладать талантами и качествами, необходимыми для того, чтобы овладевать умами миллионов и изменять течение истории. Но вместе с окончанием должен уходить и он. Делать из диктатуры постоянную систему — неважно, наследственную или нет, — означает закладывать основы нового катаклизма.
У Вильгельма II не было никаких качеств диктатора, кроме внешности. Он представлял собой живописную марионетку на мировой сцене, которой предстояло сыграть роль, которая удалась бы не всякому. Он имел мало общего с великими князьями и герцогами, которые на протяжении веков по праву рождения занимали места за столом переговоров между народами и империями. Его очевидный ум и разносторонность, его личное изящество и живость только ухудшали положение, потому что они прикрывали его недостатки. Он знал, как вовремя сделать нужный жест или сказать правильные слова, как подчеркнуть свое императорское положение. Он мог вовремя не только фыркнуть и топнуть ногой, но также улыбнуться и кивнуть, демонстрируя немалый артистизм. Но за всем этим позерством и нарочитостью скрывался ординарный, пустой человек, хотя в целом и неплохой. Он надеялся войти в историю вторым Фридрихом Великим, но в нем не было великолепия ни ума, ни духа. Он не одарил своих подданных ни продуманной на годы вперед государственной политикой, ни предвидением, ни умением делать прогнозы и анализировать ситуацию, ни талантом вникать в проблемы.
И в своих покаянных мемуарах, которые он писал
в уединении в Доорне, он наивно раскрылся перед нами в полной мере. Невозможно представить себе большую степень обезоруживающей откровенности, доказывающей свойственную ему тривиальность, непонимание хода вещей и отсутствие чувства соразмерности, дополненных недостатком литературных способностей. Поражает, что
в послушном ожидании слова или мановения головы этого недалекого существа в течение тридцати лет стояли силы, которые — дай им только волю — могли бы разрушить мир. Это была не его вина, это была его судьба.
Ллойд Джордж, сам актер, хотя и человек дела, избавил бы нас — будь его воля — от этих бесценных разоблачений, чтобы удовлетворить страсти ликующей толпы победителей. Он не ограничился бы меланхолической ссылкой, а поставил бы сцену в мрачных декорациях греха страшнее смертного и ответственности выше человеческого разумения и закончил бы ее на эшафоте искупительной жертвой. На чело, с которого сорвана императорская корона, он возложил бы венец мученика. Но тогда искупление смертью позволило бы забыть о прошлом и на могиле жертвы воссоздать династию Гогенцоллернов*.
Поэтому на такую мрачную процедуру не согласились. Возобладали более прозаические соображения. Отрекшийся император вел спокойную, удобную жизнь без малейшего налета романтизма. Проходящие годы придали его уединению оттенок достоинства. Его личные таланты впервые могли проявиться в истинном свете**. Он жил, чтобы стать свидетелем того, как яростная ненависть победителей остывает до презрения и в конечном счете растворяется
в безразличии. Он жил, чтобы видеть, как великий народ, который он привел к ужасной катастрофе, подвергается жесточайшим превратностям поражения. Он жил, чтобы получать из рук немцев миллионы марок, ибо немцы благоразумно предпочли платить по счетам, чтобы не быть обвиненными в банкротстве. Он сохранился в добром здравии, примерном поведении и в счастливом домашнем окружении, а созданный им с таким неблагоразумием флот ржавел на дне шотландской гавани. И гордая, наводившая ужас на весь мир армия, перед которой он так любил покрасоваться в дни мира, была распущена и запрещена. Его верные слуги, офицеры и ветераны, томились в нищете и забвении. Наверное, это было самым тяжелым из испытаний.
Но он пережил и это. Время отомстило удивительно
и парадоксально его победителям. Он дожил до того времени, когда большая часть Европы и особенно его самые сильные враги, Великобритания и Франция, станут думать о реставрации ненавидимых ранее Гогенцоллернов как о сравнительно более надежном и снижающем опасность варианте развития событий. Если такую реставрацию сопроводить конституционными ограничениями, то весь мир воспринял бы ее как гарантию мира за рубежами страны и спокойствия внутри нее. Но случилось это не потому, что его личный огонь стала гореть ярче или ровнее, а потому, что вокруг стало гораздо темнее. Победившие демократии, свергая наследственных монархов, полагали, что двигаются по пути прогресса. Но они зашли слишком далеко и не справились с задачей. Королевская династия, оглядывающаяся на традиции прошлого и ищущая своего продолжения в будущем, дает свободе и счастью народа дополнительные гарантии, которые никогда не может обеспечить диктатура сколь угодно мудрого диктатора. Так что с полным поворотом колеса оставшийся без престола император мог найти ироническое утешение у своего очага в Доорне.
Когда Западный фронт пал под последним натиском союзников, его пытались уговорить пойти во главе последнего наступления и пасть во главе последних сохранивших ему верность офицеров. Он объяснил нам, почему он отказался принять такой языческий совет. Он не хотел жертвовать жизнями бравых офицеров только для того, чтобы украсить сцену своего ухода. Сегодня никто не сомневается, что он был прав. Вот и все, что можно сказать, чтобы окончить рассказ о нем.
Содержание
Предисловие автора 5
Граф Розбери 7
Бывший кайзер 28
Джордж Бернард Шоу 41
Чемберлен-старший 52
Сэр Джон Френч 68
Джон Морли 81
Гинденбург 94
Борис Савинков 105
Герберт Генри Асквит 114
Лоуренс Аравийский 128
Первый граф Биркенхед 140
Маршал Фош 154
Лев Троцкий 162
Король Альфонс XIII 171
Дуглас Хэйг 183
Артур Джеймс Бальфур 194
Гитлер 215
Керзон 224
Сноуден 240
Клемансо 249
Георг V 264
Лорд Фишер и его биограф 277
Чарльз Стюарт Парнелл 287
Баден-Пауэлл 302
Рузвельт 307
Штрихкод:   9785815910423
Аудитория:   16 и старше
Бумага:   Газетная
Масса:   380 г
Размеры:   205x 132x 23 мм
Тираж:   3 000
Литературная форма:   Авторский сборник, Биография
Сведения об издании:   Переводное издание
Тип иллюстраций:   Черно-белые, Фотографии черно-белые
Переводчик:   Струков Сергей
Отзывы
Найти пункт
 Выбрать станцию:
жирным выделены станции, где есть пункты самовывоза
Выбрать пункт:
Поиск по названию улиц:
Подписка 
Введите Reader's код или e-mail
Периодичность
При каждом поступлении товара
Не чаще 1 раза в неделю
Не чаще 1 раза в месяц
Мы перезвоним

Возникли сложности с дозвоном? Оформите заявку, и в течение часа мы перезвоним Вам сами!

Captcha
Обновить
Сообщение об ошибке

Обрамите звездочками (*) место ошибки или опишите саму ошибку.

Скриншот ошибки:

Введите код:*

Captcha
Обновить