О всех созданиях - мудрых и удивительных О всех созданиях - мудрых и удивительных 3 том полного собрания рассказов Джеймса Хэрриота. Захватывающие рассказы о животных всемирно известного ветеринара. \" …Я ехал по узкому неогороженному проселку, соединяющему Силдейл и Косдейл, и, добравшись на первой передаче до вершины, сделал то, что делал постоянно: свернул на обочину и вылез из машины. Присловье деловых людей, что у них нет времени стоять и глазеть по сторонам, не для меня. Значительную часть своей жизни (чтобы не сказать - излишне значительную) я трачу на то, чтобы просто стоять и глазеть по сторонам. Так было и в то утро. Передо мной открывался широкий вид на Йоркширскую долину до гряды Хэмблтонских холмов в сорока милях к востоку, а позади меня тянулись мили и мили вересковых холмов…\" Теперь вы сможете прочесть всего Хэрриота и даже то, что не было переведено до сего времени! В этот том вошли рассказы из сборников Vets Might Fly (1976) и Vet in a Spin (1977) Захаров 978-5-8159-1044-7
321 руб.
Russian
Каталог товаров

О всех созданиях - мудрых и удивительных

  • Автор: Джеймс Хэрриот
  • Твердый переплет. Плотная бумага или картон
  • Издательство: Захаров
  • Год выпуска: 2011
  • Кол. страниц: 480
  • ISBN: 978-5-8159-1044-7
Временно отсутствует
?
  • Описание
  • Характеристики
  • Отзывы о товаре (2)
  • Отзывы ReadRate
3 том полного собрания рассказов Джеймса Хэрриота.
Захватывающие рассказы о животных всемирно известного ветеринара.
" …Я ехал по узкому неогороженному проселку, соединяющему Силдейл и Косдейл, и, добравшись на первой передаче до вершины, сделал то, что делал постоянно: свернул на обочину и вылез из машины. Присловье деловых людей, что у них нет времени стоять и глазеть по сторонам, не для меня. Значительную часть своей жизни (чтобы не сказать - излишне значительную) я трачу на то, чтобы просто стоять и глазеть по сторонам. Так было и в то утро. Передо мной открывался широкий вид на Йоркширскую долину до гряды Хэмблтонских холмов в сорока милях к востоку, а позади меня тянулись мили и мили вересковых холмов…"
Теперь вы сможете прочесть всего Хэрриота и даже то, что не было переведено до сего времени!
В этот том вошли рассказы из сборников Vets Might Fly (1976) и Vet in a Spin (1977)
Отрывок из книги «О всех созданиях - мудрых и удивительных»
МАРКИЗ
В КАЧЕСТВЕ ПРИСЛУГИ


Туман клубился над головами марширующей колонны — лондонский туман, густой, желтый, с металлическим привкусом. Я не мог различить первые ряды, ничего, кроме желтого пятна фонаря, качающегося в руке ведущего.
Когда мы вот так направлялись завтракать в половине седьмого утра, настроение у меня бывало очень скверным, а тоска по дому становилась мучительной. Самая худшая часть дня!
У нас в Дарроуби тоже бывали туманы, но совсем другие, деревенские, не похожие на этот. Как-то утром, когда я отправился по вызовам, лучи моих фар упирались в серую завесу впереди, и из моей плотно закрытой коробочки я не видел ровно ничего. Но я направлялся вверх по склону и поднимался все выше под напряженное урчание мотора, как вдруг туман поредел, превратился в серебристую мерцающую дымку и рассеялся.
Тут над колышущейся серой пеленой ослепительно сияло солнце, и впереди зеленые холмы уходили в небо летней синевы.
Я устремлялся в это сияющее великолепие, зачарованно глядя сквозь ветровое стекло, будто видел все это в первый раз: бронзу сухих папоротников, вкрапленную в травянистые склоны, темные мазки деревьев, серые домики и нескончаемый узор стенок, тянущихся к верескам на вершинах.
Как обычно, времени у меня было в обрез, но я не мог не остановиться. Я затормозил в воротах. Сэм, мой бигль, выпрыгнул наружу, и мы пошли по лугу. Пес кружил по дерну в сверкающих каплях, а я стоял в теплых лучах солнца среди тающего инея и смотрел назад, на темное сырое одеяло, которое накрывало долины, но не алмазный мир над ними.
И, жадно глотая душистый воздух, я благодарным взглядом обводил чистый зеленый край, где я работал и добывал свой хлеб насущный. Я мог бы остаться здесь до ночи, прохаживаясь, глядя, как Сэм, виляя хвостом, исследует все вокруг и тыкается носом в тенистые уголки, куда солнце еще не добралось, где земля оставалась тверже железа, а на траве лежал хрустящий под ногами иней. Но меня ждали к определенному часу — и не кто-нибудь, но пэр Англии, и я неохотно вернулся в машину.
Я должен был начать проверку коров лорда Халтона в девять тридцать, и, когда я обогнул господский дом елизаветинских времен, направляясь к службам неподалеку, сердце у меня сжалось от дурного предчувствия. Нигде не было видно ни единой коровы, только мужчина в потрепанных холщовых брюках деловито забивал последние гвозди в самодельный станок у ворот скотного двора.
Услышав меня, он обернулся и приветливо замахал молотком. Я пошел к нему, с удивлением глядя на щуплую фигуру, на пряди мягких белобрысых волос, падающие на лоб, на рваный джемпер и облепленные навозом резиновые сапоги. Казалось, он вот-вот скажет: «А, мистер Хэрриот! Утречко-то какое!» Но нет, он сказал:
— Хэрриот, дорогой мой, жутко сожалею, но очень опасаюсь, что мы еще не совсем готовы для вас. — И он начал развязывать кисет с табаком.
Уильям Джордж Генри Огестес, одиннадцатый маркиз Халтон, всегда посасывал трубку и то чистил ее металлическим ежиком, то пытался ее разжечь. Но я ни разу не видел, чтобы он ее курил. В минуты стресса он пытался проделывать все это одновременно. То, что он оказался не готов, его явно смущало, и когда он заметил, как я невольно покосился на свои часы, то еще больше расстроился, вынул трубку изо рта, снова сунул ее туда, взял молоток под мышку и открыл большой коробок спичек.
Я посмотрел на склон со службами. У самого горизонта я различил крохотные фигурки мечущихся коров, гоняющихся за ними людей. До меня донесся далекий лай, а затем мычание и пронзительные вопли: «Тпрюси, тпрюси», «А ну пошла!», «Сидеть, пес!»
Я вздохнул. Старая, привычная история. Даже йоркширская аристократия, видимо, разделяла здешнее беззаботное отношение ко времени.
Его сиятельство, несомненно, понял мои чувства, и его смущение заметно увеличилось.
— Очень нехорошо получилось, дорогой мой, — сказал он, разбрасывая спички и снежинки табака по каменным плитам. — Я обещал, что все будет готово в девять тридцать, но чертовы коровы ничего не желают знать!
Я выдавил улыбку.
— Ничего страшного, лорд Халтон, их уже как будто гонят сюда, а сегодня утром я не так уж стеснен временем.
— Чудесно! Чудесно! — Он попытался зажечь темный холмик табака, который было заискрился, но тут же вывалился через край трубки. — И посмотрите! Я соорудил станок. Будем загонять их туда, и они уже ничего поделать не смогут. Помните, в прошлый раз не все прошло гладко?
Я кивнул. Еще бы не помнить! У лорда Халтона было лишь около тридцати дойных коров, но туберкулинизация их заняла добрых три часа непрерывного родео. Я с сомнением посмотрел на довольно хлипкое сооружение из досок и кровельного железа. Будет интересно поглядеть, как оно противостоит полудикой скотине!
Я вовсе не хотел давить на него, но снова машинально скосил глаза на часы, и щуплый маркиз вздрогнул как от удара.
— Черт возьми! — вскипел он, — Что они там возятся? Пожалуй, надо пойти помочь им! — Он принялся в расстройстве перекладывать молоток, кисет, трубку и спички из одной руки в другую, ронял их и подбирал, пока наконец не решил молоток положить на землю, а все остальное рассовать по карманам. Затем он удалился бодрой рысцой, а я в который раз подумал, что, наверное, таких аристократов, как он, в Англии отыщется немного.
Будь я маркизом, подумалось мне, так я бы нежился в постели или, быть может, как раз сейчас раздвинул бы занавески, посмотреть, какая на дворе погода. Но лорд Халтон все время трудился наравне со своими работниками. Как-то утром я застал его за самой уж черной работой — погрузкой навоза: стоя ни высокой куче этого бесценного удобрения, он накладывал его вилами в тележку, одну дымящуюся порцию за другой. Поскольку одет он был всегда в лохмотья, остается предположить, что в гардеробе у него хранились более пристойные костюмы, но я ни разу их на нем не видел. Даже табак у него был особенно любимый фермерами.
Мои размышления прервал гром копыт, сопровождаемый дикими выкриками: приближалось халтонское стадо. Минуту спустя скотный двор заполнился кружащими коровами, от которых клубами валил пар.
Из-за угла дома галопом появился маркиз.
— Ладно, Чарли! — завопил он. — Впускайте первую в станок!
Задыхаясь от предвкушения, он остановился возле досок, испещренных шляпками гвоздей, и Чарли открыл ворота. Мохнатое рыжее чудовище влетело в станок, на мгновение замешкалось в узком проходе, а затем со скоростью около пятидесяти миль в час появилось из другого конца, унося на рогах и шее часть творения его сиятельства. Следом двинулось и остальное стадо.
— Остановите их! Остановите! — завопил щуплый пэр, но это не помогло.
Мохнатый поток вырвался из пролома, и в мгновение ока стадо устремилось вверх по склону. Работники побежали за коровами, и вскоре мы с лордом Халтоном вновь, как несколько минут назад, следили за крохотными фигурками у линии горизонта, а из отдаления доносилось: «Тпрюси-тпрюси!» и «А ну, пошла!»
— Послушайте, — пробормотал он уныло, — нельзя сказать, чтобы он оказался прочным.
Зато самому маркизу в упорстве было отказать никак нельзя. Схватив молоток, он застучал им с прежним энтузиазмом, и к тому времени, когда стадо вернулось, станок был восстановлен, а спереди длинный железный лом преграждал путь корове, которая попыталась бы вырваться. Казалось, проблема была решена. Первая корова спокойно остановилась перед ломом, и через отверстие в досках я без труда выстриг участок у нее на шее. Лорд Халтон в отличнейшем настроении уселся на перевернутой бочке из-под бензина, положив на колени мою тетрадь для записей.
— Я буду записывать, дорогой мой! — крикнул он. — Валяйте, дорогой мой!
Я приложил кутимер к коровьей шее.
— Восемь, восемь.
Он записал, и в станок вошла новая корова.
— Восемь, восемь, — сказал я, и он снова наклонился над тетрадью.
Третья корова — восемь восемь. Четвертая — восемь, восемь. И так далее — восемь, восемь да восемь, восемь.
Его сиятельство оторвался от тетради и утомленно провел ладонью по лбу.
— Хэрриот, дорогой мой, нельзя ли чуть разнообразнее? Я начинаю утрачивать интерес.
Все шло гладко, пока в станок не вошла корова, которая прежде разнесла его. И, как мы теперь заметили, поцарапала при этом шею.
— Поглядите-ка! — воскликнул пэр. — Это не опасно?
— Нисколько. Просто царапинка.
— Отлично. Но вы не считаете, что ее надо бы чем-нибудь смазать? Немножечко этого...
Так я и знал. Лорд Халтон был горячим поклонником «Пропамидинового крема» фирмы «Мей и Бейкер» и использовал его для всех царапин и ссадин, какими обзаводились его коровы. Он обожал эту мазь. Но, к сожалению, выговорить «Пропамидин» ему никак не удавалось. Как, впрочем, никому в его имении, за исключением Чарли, старшего на ферме. Называл он эту панацею «Пропопамид», но его сиятельство свято ему доверял.
— Чарли! — громогласно позвал он. — Вы здесь, Чарли?
Чарли вынырнул из водоворота на скотном дворе и приложил руку к шляпе.
— Слушаю, милорд.
— Чарли, эта чудо-мазь, которую прописывает мистер Хэрриот, ну, для пораненных сосков и тому подобного. Про... Перо... как, черт побери, она называется?
Чарли внушительно помолчал. Это был миг его торжества.
— «Пропопамид», милорд.
Маркиз, очень довольный, хлопнул себя по колену под холщовыми брюками.
— Вот-вот! «Пропопамид». На этом чертовом словечке язык сломаешь! Молодец, Чарли!
Чарли скромно наклонил голову.
По сравнению с прошлым разом туберкулинизация потребовала куда меньше хлопот, и мы закончили через полтора часа. Хотя произошла и трагедия. Примерно на половине одна корова упала мертвой из-за магниевой недостаточности — состояние, нередко наступающее у коров, кормящих теленка. Мгновенная безболезненная смерть, и у меня не было ни малейшей возможности что-либо сделать.
Лорд Халтон посмотрел на корову, уже переставшую дышать.
— Как по-вашему, можем мы пустить ее на мясо, если сразу обескровим?
— Ну, это типичный случай магниевой недостаточности. Ничего вредного для кого-либо... Попробуйте. Все зависит от того, что решит инспектор на бойне.
Корове выпустили кровь, погрузили ее в фургон, и пэр отправился с ней на бойню. Он вернулся, как раз когда мы кончили проверку.
— Ну как? — спросил я. — Тушу приняли?
Он помялся.
— Нет... нет, старина, — сказал он удрученно. — Боюсь, что нет.
— Но почему? Инспектор забраковал тушу?
— Ну-у... собственно, до инспектора я не добрался... Поговорил с разрубщиком.
— И что он сказал?
— Всего три слова, Хэрриот.
— Три слова?
— Да... «А пошел ты!»
— Ах так! — Я кивнул.
Представить себе эту сцену труда не составляло. Дюжий разрубщик смерил взглядом щуплого коротышку и решил, что не стоит отвлекаться ради какого-то оборванца с фермы.
— Не огорчайтесь, сэр, — сказал я. — Попытка не пытка.
— Верно... верно, старина. — Он уронил несколько спичек, расстроенно перебирая свои курительные принадлежности.
Открыв дверцу машины, я вспомнил про «Пропамидин».
— Не забудьте заехать за мазью.
— Ах, черт! Ну конечно! Заеду после обеда. Я очень полагаюсь на этот пром... пра... Чарли, сто тысяч чертей, как его там?
Чарли гордо выпрямился.
— «Пропопамид», милорд.
— А, да, «Пропопамид!» — Маленький маркиз засмеялся. К нему вернулось обычное солнечное настроение. — Молодчина, Чарли! Вы подлинное чудо!
— Благодарю вас, милорд. — И Чарли погнал коров назад на луг. Его лицо сияло самодовольством эксперта.

Странная вещь! Стоит съездить к клиенту по одной причине, и обязательно вскоре встретишься с ним совсем по другой. Не прошло и недели и железная хватка зимы ни на йоту не ослабела, как телефон на тумбочке затрезвонил у меня над ухом.
После того как мое сердце, по обыкновению, оборвалось — что, по-моему, ничего хорошего ветеринарам не сулит, — я выпростал из-под одеяла сонную руку.
— Да? — буркнул я.
— Хэрриот... Послушайте, Хэрриот... Это вы, Хэрриот? — Голос просто содрогался от напряжения.
— Да, он самый, лорд Халтон.
— Чудесно... чудесно... черт возьми, приношу свои извинения, чертовски неприятно будить вас вот так... но тут творится что-то дьявольски странное. — Послышалось легкое постукивание: видимо, возле трубки падали спички.
— Неужели? — Я зевнул, и мои глаза непроизвольно сомкнулись. — Но в чем это конкретно выражается?
— Ну, я сидел с моей лучшей свиноматкой. Она опоросилась и принесла двенадцать хороших поросяток, но вот только что-то очень странное...
— В каком смысле?
— Трудно описать словами, старина... но вы знаете... ну, эта... это... э... нижнее отверстие... из него свисает чертовски длинная красная штука.
Глаза у меня вытаращились, рот раскрылся в беззвучном крике. Выпадение матки. У коровы — тяжелый труд, у овцы — приятная разминка, у свиньи — вообще не поддастся.
— Длинная красная... Когда?.. Как?.. — бессмысленно бормотал я, заранее зная ответы.
— Просто взяла да и выскочила, дорогой мой. Я ждал еще одного поросенка — и на тебе! Просто напугала меня.
Под одеялом пальцы у меня на ногах скрючились. Какой смысл объяснять ему, что за мою недолгую практику я пять раз сталкивался с выпадением матки у свиней и все пять раз ничего не сумел сделать. И пришел к выводу, что нет способа водворить матку свиньи на место.
Но попытаться я был обязан.
— Сейчас приеду, — пробормотал я.
И посмотрел на будильник. Половина шестого. Жуткое время! Ночному сну положен конец, и уже не остается шансов вздремнуть часок до начала дневных трудов. А с тех пор как я женился, то и вовсе возненавидел ночные выезды. Возвращаться к Хелен было чудесно, но по той же причине стало куда тяжелее расставаться с ее милой теплотой и выходить в негостеприимный темный мир снаружи.
Пока я ехал на халтонскую ферму, воспоминания о тех пяти свиньях отнюдь не скрашивали дорогу. Я испробовал все: полную анестезию, подвешивал их головой вниз, направлял струю из шланга на вывернутый орган и все время толкал, напрягался, обливался потом, возясь с огромной бесформенной массой, которая никак не засовывалась обратно сквозь до нелепости узкое отверстие. Итогом всякий раз становилось превращение моей пациентки в отбивные и сокрушительный удар по моему самолюбию.
Луна зашла, и мягкий свет, падавший из дверей свинарника, контрастировал с темными силуэтами строений вокруг. Лорд Халтон ждал меня на пороге, и я решил, что обязан предупредить его.
— Должен сказать вам, сэр, что положение крайне серьезное. Вам следует знать, что свинью часто приходится пускать под нож.
Глаза маленького маркиза расширились, уголки рта поползли вниз.
— Неужели! Так неприятно... одна из лучших моих свиней. Я... я немного к ней привязан.
На нем был свитер с высоким воротом, до того заношенный, что длинные махры доставали ему чуть не до колен; он попытался раскурить трубку дрожащими руками, и вид у него был самый несчастный.
— Но я сделаю, что смогу, — поспешил я добавить. — Всегда ведь есть шанс на удачный исход.
— Спасибо! — От облегчения он уронил кисет, а когда нагнулся за ним, из открытого коробка к его ногам посыпались спички. Мы подобрали их и наконец вошли в свинарник.
Реальность оказалась ничуть не лучше того, что рисовалось моему воображению. Слабый свет единственной электрической лампочки над закутком озарял невероятно длинную, очень плотную на вид, красную вывороченную матку, которая тянулась от зада крупной белой свиньи, неподвижно лежавшей на боку. У сосков толкали и пихали друг друга двенадцать розовых поросят — видимо, сосать им было почти нечего.
Раздевшись, я погрузил руки по плечи в ведро, над которым клубился пар, от всей души желая, чтобы матка у свиньи была бы маленькой, коротенькой и не этой жуткой формы. Угнетала меня и мысль, что тут я не мог рассчитывать ни на какие искусственные приспособления. Существовало множество хитроумных приемов и различных инструментов, но в этом тихом хлеву находились только свиньи, лорд Халтон и я. Я знал, что его сиятельство будет очень рад стать моим помощником, но я по прошлому опыту знал, что руки у него будут заняты курительными принадлежностями и он обязательно что-нибудь уронит, а потому его помощь оставляла желать лучшего.
Я опустился на колени позади свиньи, чувствуя, что полагаться могу только на себя. И едва я обхватил обеими руками вывалившуюся матку, как мной овладело неколебимое убеждение, что и в шестой раз меня ждет полная неудача. Водворить эту бесформенную массу на ее место? Нелепость этой идеи стала только еще более явной, когда я начал заталкивать ее внутрь. Не произошло ровным счетом ничего.
Я накачал свинью снотворным, и она не тужилась, мешая мне. Просто матка была слишком, слишком велика. Сверхъестественным усилием я сумел пропихнуть несколько ее дюймов в вагинальное отверстие, но едва я расслабился, она вновь полностью выскочила наружу. Все во мне требовало бросить эти попытки немедленно: конец может быть только один, а меня помимо всего одолевала слабость, которую испытываешь, работая в предутренние часы, — все тело будто свинцом наливалось.
Ну ладно, попробую еще разок. Распластавшись на полу, прижимаясь грудью к холодному бетону, я нажимал, давил, заталкивал, пока у меня глаза на лоб не полезли и не стало трудно дышать, но все без толку. Это меня доконало. Хватит! Надо просто сказать ему.
Перекатившись на спину, я, пыхтя, смотрел на него снизу вверх в ожидании, когда ко мне вернется голос. Я скажу: «Лорд Халтон, мы попусту теряем время. Случай безнадежный. Сейчас я вернусь домой, а утром сразу позвоню на бойню». Сбежать! Такая заманчивая мысль. Ведь, возможно, я смогу поспать еще часок в теплой постели с Хелен. Роковые фразы уже были готовы сорваться с моего языка, когда щуплый пэр посмотрел на меня умоляюще, как будто зная, что он сейчас услышит. И попытался улыбнуться, тревожно переводя взгляд с меня на свинью и снова на меня. Тихое страдальческое похрюкивание, донесшееся с другого конца свиньи, напомнило мне, что все это касается не только меня.
Я ничего не сказал, а снова лег на грудь, уперся ступнями в загородку и вновь начал толкать и нажимать. Не знаю, сколько времени я пролежал так, надавливая, и расслабляясь, и снова надавливая. Я охал, стонал, а пот ручейками струился у меня по спине. Маркиз молчал, но я знал, что он внимательно следит за каждым моим движением, потому что время от времени мне приходилось смахивать с матки пару-другую спичек.
Затем, казалось, без всякой причины, груда в моих объятиях внезапно словно бы стала поменьше. Я злобно на нее уставился. Но сомнений не было — она стала вдвое меньше! Я судорожно вздохнул, и у меня вырвался хриплый крик:
— Черт! По-моему, она вправляется!
Видимо, лорд Халтон как раз набивал трубку, потому что я услышал придушенное: «Что... что... это же чудесно!» — и на меня посыпались хлопья табака.
Да-да! Собрав остатки энергии для последнего гигантского усилия, я сдул пол-унции табачных хлопьев со слизистой матки, и, словно по мановению волшебной палочки, огромный орган практически беспрепятственно исчез из виду. Я не верил собственным глазам, такое это было великолепное, просто завораживающее зрелище. Моя рука немедленно последовала туда же по самое плечо, пока я лихорадочно вращал кистью, но наконец оба рога заняли свое законное положение. Окончательно убедившись, что все в полном порядке, я несколько минут пролежал, не вытаскивая руки и уткнувшись лбом в пол. Смутно сквозь пелену глубочайшей усталости я слышал возгласы лорда Халтона:
— Молодчага! Черт побери, просто чудо! Ах, молодчага! — Он прямо-таки приплясывал от восторга.
И тут меня вновь охватил ужас. А что, если она снова вывалится? Я быстро схватил иглу, кетгут и начал накладывать швы на вульву.
— Ну-ка, подержите! — рявкнул я и сунул ему ножницы.
Накладывать швы с помощью лорда Халтона оказалось не так просто. Я совал ему то иглу, то ножницы, затем властно требовал их, что вызывало некоторое смятение. Дважды он подавал мне трубку, чтобы обрезать кетгут, а один раз оказалось, что в тусклом свете я пытаюсь вдеть кетгут в ежик для чистки трубки. Его сиятельство тоже страдал: иногда до меня доносились придушенные проклятия, когда он в очередной раз укалывался об иглу.
Однако, наконец, все завершилось. Я с трудом поднялся на ноги и прислонился к стене. Челюсть у меня отвисла, пот заливал глаза.
Маленький пэр с сочувственной тревогой смотрел на мои бессильно повисшие руки, на запекшуюся кровь и засохшую грязь на моей груди.
— Хэрриот, дорогой мой, вы совсем вымотались, старина! И свалитесь с пневмонией или еще с чем-нибудь, если будете и дальше стоять тут полуголым. Вам нужно выпить чего-нибудь горячего. Вот что; почиститесь, оденьтесь, а я сбегаю в дом за чем-нибудь таким. — И он торопливо вышел из свинарника.
Ноющие мышцы не сразу мне подчинялись, пока я намыливался, вытирался и натягивал рубашку. Застегивая ремешок часов на запястье, я увидел, что уже начало восьмого. Со двора доносились голоса работников, приступавших к своим утренним занятиям.
Я застегивал пиджак, когда маркиз вернулся. Он нес поднос с пинтовой кружкой дымящегося кофе и двумя толстыми ломтями хлеба с медом. Он поставил поднос на тючок соломы, придвинул перевернутое ведро вместо стула, а затем вскочил на бочку с отрубями и уселся на ней точно эльф на мухоморе, обхватив руками колени и глядя на меня с радостным предвкушением.
— Слуги еще спят, старина, — сказал он. — Так что я сам приготовил вам перекусить.
Я опустился на ведро и глотнул кофе. Он был черный, обжигающий, крепкий, как удар галлоуейского бычка, и огнем разлился по моему измученному телу. Потом я вгрызся в ломоть домашней выпечки, густо намазанный собственным маслом под толстым слоем верескового меда из длинного ряда ульев, которые я так часто видел у верхнего края пустоши. Я жевал, благоговейно закрыв глаза, а потом снова взял пинтовую кружку и поглядел на фигурку, увенчивавшую бочку с отрубями.
— Дозволено ли мне сказать, сэр, что это подлинный пир. Ничего вкуснее я не едал.
Его лицо озарила восторженная улыбка.
— Ну-у... прах его побери, вы правда так думаете? Я рад. А вы замечательно поработали, мой милый. Даже выразить не могу, как я вам благодарен.
Я упоенно откусывал, жевал и запивал, чувствуя, как ко мне возвращаются силы, и тут он с тревогой заглянул в закуток.
— Хэрриот... эти швы. Не нравится мне их вид.
— Почему? — сказал я. — Это просто предосторожность. Можете сами снять их через два-три дня.
— Прекрасно! Но они не оставят раны? Лучше бы их смазать чем-нибудь.
Я чуть не подавился. Ну вот опять! Для полного счастья ему не хватало только «Пропамидина».
— Да, старина, надо наложить немножко этого прип... пром... Тысяча дьяволов! Ну никак... — Он откинул голову и испустил громовой зов: — Чарли!
Чарли появился в дверях и прикоснулся к шляпе.
— Доброе утро, милорд.
— Доброе утро, Чарли. Приглядите, чтобы свинью помазали этим замечательным кремом. Как, черт побери, он называется?
Чарли сглотнул и расправил плечи.
— «Пропопамид», милорд.
В полном восторге маленький пэр вскинул руки.
— Ну конечно же! «Пропопамид»! Просто не знаю, запомню ли я когда-нибудь это чертово название! — Он с восхищением посмотрел на своего старшего работника. — Чарли, а вы вот так сразу... Просто не понимаю, как это у вас получается.
Чарли слегка поклонился в знак благодарности.
Лорд Халтон обернулся ко мне.
— У вас ведь найдется для нас немного «Пропопамида», Хэрриот?
— Конечно, — ответил я. — По-моему, у меня есть тюбик-другой в машине.
Восседая на ведре в смешанном благоухании свиньи, отрубей и кофе, я почти физически ощущал накатывающиеся на меня волны ублаготворенности. Его сиятельство был явно на седьмом небе от всего, что произошло, Чарли улыбался той улыбкой превосходства, которая всегда появлялась на его губах после того, как он демонстрировал свое умение выговаривать заветное слово, ну а я все больше погружался в бездумную эйфорию.
С моего насеста мне была видна внутренность закутка, и зрелище было очень приятное. На время операции поросят посадили в большой ящик, но теперь они вернулись к матери и лежали бок о бок длинным розовым рядком, припав ротишками к соскам. Свинья, видимо, отпустила молоко: не было отчаянной возни, чтобы занять положение поудобнее, — ничего, кроме блаженной сосредоточенности.
Свинья была очень породистая, и вместо того чтобы лежать сейчас на колоде мясника, она кормила свое потомство. Словно прочитав мои мысли, она удовлетворенно захрюкала, и во мне поднялось то чувство свершения и честной гордости, которое дарит даже маленькая победа, придавая смысл нашей жизни на земле.
Ну и еще кое-что. Меня вдруг осенила совсем новая мысль, щекоча мое самолюбие, как пузырьки шампанского. Кто еще в эту минуту из конца в конец Англии ест завтрак, собственноручно приготовленный и поданный ему маркизом?



И КТО ИЗ НАС КОНОВАЛ?


Я боюсь стоматологов.
Но еще больше я боюсь незнакомых стоматологов, поэтому, перед тем как отправиться служить в ВВС, я убедился, что с зубами у меня все в порядке. Все говорили мне, что к зубам летчиков предъявляют особые требования, и я не хотел, чтобы кто-то посторонний копался у меня во рту. А говорили, что нельзя оставить ни одной дырки.
Поэтому перед призывом я отправился к старому мистеру Гроверу в Дарроуби, и он тщательно сделал все, что нужно. Он прекрасно справлялся со своей работой, был предупредителен и осторожен, поэтому не вызывал во мне того ужаса, который внушали другие стоматологи. Входя в его кабинет, я не испытывал ничего кроме сухости в горле, дрожания в коленях, а если учесть, что глаза я все время держал закрытыми, то мой поход к нему закончился вполне удачно.
Мой страх перед стоматологами уходит своими корнями в начало двадцатых годов, когда я впервые познакомился с ними. Еще ребенком меня отвели к ужасному Гектору Макдарроку в Глазго, и он следил за моими зубами вплоть до моей юности. Друзья моего детства говорили мне, что он и в них вселяет такой же постоянный страх, и я полагаю, что не одно поколение жителей города испытывало то же самое.
Конечно, нельзя было в этом винить только Гектора. Оборудование в те дни было примитивным, и визит к врачу-стоматологу превращался в настоящее испытание. Правда, Гектор с его раскатистым смехом, габаритами и мощью фигуры делал его еще тяжелее. А ведь он был очень милым человеком, веселым и добродушным.
Электрическая бормашина еще не была изобретена, а даже если и была, то в Шотландию не добралась, и Гектор сверлил зубы устрашающего вида машинкой с ножным приводом. У нее было огромное колесо с кожаным ремнем, которое сообщало вращение бору, и, когда вы лежали в кресле, перед вашими глазами мелькали два предмета: колесо, крутившееся возле самого уха, и огромное колено Гектора, истово ходившее вверх-вниз прямо перед вашим лицом.
Он приехал с севера и на шотландских фестивалях наряжался в килт со спораном, а бревна швырял как спички. Он был так велик и силен, что я всегда оказывался безнадежно запертым в его кресле, а он наваливался на меня всей своей массой и сверлил зубы машиной, нажимая на педаль. Он только что не прижимал коленом мою грудь, но и без того он владел мной полностью.
Его не беспокоили мои придушенные крики, когда он добирался до особенно чувствительных мест зуба, он в любом случае доводил работу до конца без каких-либо церемоний. У меня сложилось впечатление, что Гектор считал боль проявлением слюнтяйства, а страдания — средством укрепления духа.
Как бы то ни было, с тех пор я отдавал явное предпочтение нежным стоматологам типа мистера Гровера. Мне было приятно думать, что в случае драки у меня есть хороший шанс на победу или побег. Мистер Гровер также понимал, чего боятся люди, и это помогало ему в работе. Я помню, как он посмеивался, рассказывая мне об огромных фермерах, которые приходили к нему, чтобы удалить зуб. Он рассказывал мне, что подходил к стоявшему в той же комнате шкафу с инструментами, а когда оборачивался, обнаруживал, что кресло опустело.
Мне и по сию пору не нравятся походы к стоматологу, но должен признать, что современные врачи работают прекрасно. Когда я прихожу к своему врачу, я его почти не вижу. Так, белое пятно халата, и все — остальное делается из-за спины. В моем рту появляются и исчезают пальцы и инструменты, но даже тогда, когда я осмеливаюсь открыть глаза, я ничего не вижу.
С другой стороны, Гектор Макдаррок, казалось, находил удовольствие в демонстрации своих ужасных приспособлений: он наполнял раствором шприц с длинной иголкой прямо у меня под носом и несколько раз картинно брызгал кокаином в потолок, перед тем как сделать мне инъекцию. Более того, перед тем как удалить зуб, он долго копался в жестяном ящике, вытаскивая страшнейшие щипцы, пристально рассматривал их и со свистом убирал назад, пока не находил нужные.
Вспоминая обо всем этом, я сидел в длинной очереди среди летчиков, дожидавшихся предварительного осмотра. Я был благодарен мистеру Гроверу за то, что он полностью проверил все мои зубы. В дальнем конце длинного кабинета стояло зубоврачебное кресло, и стоматолог быстро проверял молодых людей в голубых кителях, а потом диктовал санитару за столом результаты осмотра.
Меня забавляло наблюдать за выражением лиц парней, когда он оглашал свой приговор: «Три пломбы, два удаления!», «Восемь пломб!» Большинство из них выглядели удивленными, другие — чуть не плакали. То тут, то там кто-то пытался спорить с человеком в белом халате, но толку в этом не было: их не слушали. Время от времени я едва удерживался от громкого смеха. Конечно, я понимал, что злорадствую, но, в конце концов, им некого было винить, кроме себя. Если бы они проявили способность предвидеть, как это сделал я, им бы ни о чем не пришлось беспокоиться.
Когда прозвучала моя фамилия, я поспешил к креслу, и, напевая себе под нос, беззаботно опустился в него. Стоматологу не понадобилось много времени. Он решительно покопался в моих зубах и рявкнул:
— Пять пломб, одно удаление!
Я замер и с удивлением уставился на него.
— Но, но... — я начал заикаться, — я же только что проверил зубы...
— Следующий, пожалуйста, — проворчал стоматолог.
— Но доктор Гровер сказал...
— Следующий! Да поживее! — крикнул санитар, не выказывая ко мне ни малейшего интереса.
— Явитесь завтра утром в Риджент-Лодж на удаление, — сказала мне девушка из женского вспомогательного отряда ВВС.
Завтра утром! Боже, они не теряют времени! Но что все это значило? Мои зубы были в полном порядке. Только на одном была слегка повреждена эмаль, но мистер Гровер сказал, что это не доставит мне неприятностей. На этот зуб ложился чубук моей трубки, но не могло же это быть причиной такого диагноза.
Но затем возникла малоприятная мысль о том, что мое мнение никого не интересует. Когда мои робкие протесты были проигнорированы — там, в кабинете, — меня впервые поразило то обстоятельство, что я больше не являюсь гражданским лицом.
На следующее утро грохот крышек мусорных баков не мог заглушить мрачные мысли, которые лезли мне в голову. Мне сегодня предстояло удаление зуба! При этом довольно скоро. Следующие несколько часов, которые были заняты утренним построением и марш-броском на завтрак, моя тревога только нарастала. Даже омлет из яичного порошка и тосты были не так вкусны, как обычно, а серый день еще не успел начаться, когда я подходил к Риджент-Лоджу.
Поднимаясь по ступеням дома, я почувствовал, что мои ладони покрываются потом. Я не любил сверления зубов, но удаление было куда как страшнее. Что-то восставало внутри меня при мысли, что из меня силой вырвут некую часть моего организма, пусть и безболезненно. Я шел по гулкому коридору и уверял себя в том, что больно не будет, в наши дни больно не бывает. Так, небольшой укольчик, и все.
Я лелеял эту удобную мысль, когда вошел в огромный зал ожидания, в который выходили двери кабинетов. Здесь сидело около тридцати летчиков с различными выражениями на лицах: от болезненной улыбки до напускной бравады. В воздухе стоял удушающий запах антисептиков. Я нашел себе стул, сел и приготовился ждать. Я уже достаточно давно находился в армии, чтобы знать, что в армии приходится долго ждать всего, и я не видел причины, почему посещение стоматолога должно в этом отношении чем-то отличаться от всего остального.
Когда я садился, человек слева приветствовал меня легким кивком головы. Он был толст, и на лоб ему падали грязные черные волосы. Он сосредоточенно ковырял спичкой в зубах, но, окинув меня оценивающим взглядом, обратился ко мне на чистейшем кокни:
— Ты в какой кабинет, старина?
Я посмотрел в карту.
— В четвертый.
— Иди ты! Значит, попался! — он вытащил спичку изо рта и зловеще улыбнулся.
— Попался? Что вы имеете в виду?
— А ты что, не слышал? Там же работает мясник.
— Кто? Какой мясник? — у меня задрожал голос.
— Да так называют стоматолога, который там работает, — он широко улыбнулся. — Он настоящий убийца, этот тип.
Я сглотнул.
— Мясник?.. Убийца?.. Перестаньте! Все они одинаковы, я уверен.
— Не верь этому, старина. Есть те, что получше, и те, что похуже, но этот тип — настоящий убийца. Ему нельзя было позволять работать врачом.
— А откуда вы знаете?
Он беспечно помахал рукой.
— Я здесь бывал уже несколько раз и слышал ужасные крики из этого кабинета. К тому же я разговаривал с парнями, которые там были. Все они называют его мясником.
Я потер руки о грубое голубое сукно брюк.
— Да я и сам слышал такие рассказы. В них все преувеличено.
— Сам увидишь, старина, — он вновь начал ковырять в зубах. — Только не говори, что это я тебе сказал.
Он говорил еще о многом, но я слушал его вполуха. Фамилия его была Симкин, и он не был курсантом летной школы, как мы, а служил в регулярных наземных частях, работая на кухне. Он с презрением называл нас рядовыми необученными и подчеркивал, что нам придется «как следует послужить», чтобы оказаться достойными звания летчиков Королевских военно-воздушных сил. Впрочем, я заметил, что, несмотря на долгие годы службы, он был младшим пилотом, как и я.
Прошел почти час, который я просидел с колотящимся в груди сердцем, прежде чем дверь с номером четыре открылась. Должен признаться, все молодые люди, выходившие из этого кабинета, выглядели довольно растерянно, а один чуть ли не выполз оттуда, держась за щеку обеими руками.
— Боже! Ты только посмотри на этого несчастного дурака! — Симкин не пытался скрыть свое удовлетворение. — Стукни меня! Он отмучился. Как я рад, что нахожусь не на твоем месте.
Я чувствовал, как напряжение во мне растет.
— А в какой кабинет идете вы? — спросил я.
Он тщательно обследовал спичкой рот.
— Номер два, старина. Я там уже был. Там работает отличный парень, один из лучших. Никогда не сделает больно.
— Что же, значит, вам повезло.
— Да нет, везение тут ни при чем, старина, — он помолчал и, наставив на меня спичку, продолжил. — Я знаю, как здесь и что. Есть разные пути и средства.
Он резко опустил глаза.
Разговор внезапно прекратился, поскольку ужасная дверь открылась, и из нее вышла девушка из вспомогательного женского отряда.
— Младший пилот Джеймс Хэрриот, — сказала она.
Я встал на дрожащие ноги и глубоко вдохнул. Я еще не сделал и шага, но заметил, что на лице Симкина играет выражение невыразимой радости. Он получал явное удовольствие.
Пройдя в кабинет, я ощутил, как мое чувство обреченности усилилось. Мясник был очередным Гектором Макдарроком — под два метра ростом, с огромными руками, которые раздували рукава его халата. У меня мороз пошел по коже, когда он, весело смеясь, подошел к креслу.
Усевшись в кресло, я решил предпринять последнюю попытку.
— Это вот этот зуб? — спросил я, коснувшись пальцем единственного подозреваемого.
— Именно он, — рявкнул мясник, — как раз этот.
— Но, знаете ли, — начал я с легким смешком, — мне кажется, я смогу вам объяснить. Произошла ошибка...
— Да, да... — пробормотал он, заполняя шприц перед моими глазами и брызнув в воздух несколькими веселыми струйками.
— Но на нем же только откололся кусочек эмали, и мистер Гровер говорил...
Девушка наклонила кресло, я оказался в полулежачем положении, а надо мной наклонилась белая туша.
— Видите ли, — попытался я в отчаянии. — Мне нужен этот зуб. Я зажимаю в нем...
Сильный палец прижал мою десну, и я почувствовал, как в нее входит иголка. Я решил покориться судьбе.
Когда этот гигант сделал местную анестезию, он опустил шприц.
— Теперь посиди пару минут, — сказал он и вышел из кабинета.
Как только за ним закрылась дверь, девушка на цыпочках подошла ко мне.
— Этот тип — придурок! — прошептала она.
— Придурок? Что вы имеете в виду?
— Болтун! Сдвинутый по фазе! Он не умеет удалять зубы!
— Но... но... он же стоматолог, не так ли?
Девушка криво усмехнулась.
— Это он так думает! Но не умеет ничего!
У меня не было времени, чтобы оценить эту бодрящую информацию, поскольку дверь отворилась, и гигант вошел в кабинет.
Он взял ужасные щипцы, я закрыл глаза, а он стал разминать руки.
Должен признаться, что я ничего не чувствовал, пока он манипулировал с моим зубом, пытаясь его раскачать: местная анестезия делала свое благородное дело. Я уже говорил себе, что все скоро кончится, как вдруг услышал резкий хруст.
Я открыл глаза. Мясник удивленно уставился на обломок зуба, зажатый в щипцах. Корень по-прежнему оставался в десне.
Стоящая у него за спиной девушка многозначительно кивнула мне, как бы желая сказать: «А что я говорила?» Она была миловидной и невысокой, но, боюсь, любые сексуальные проявления у молодых людей, появлявшихся в этом кабинете, исчезали немедленно.
«Черт!» — проворчал мясник и начал копаться в железном ящике. Я тут же перенесся в дни, когда Макдаррок выуживал из своего ящика одну пару щипцов за другой, открывая и закрывая их, как бы примеряя ко мне.
Однако никакого успеха он не добился, и по прошествии некоторого времени я стал невольным свидетелем постепенной перемены его настроения — от сердечности к молчанию, а затем к чему-то похожему на панику. Было видно, что мужик явно пришиблен. У него не было ни малейшего представления о том, как вытащить корень.
Он пытался достать его и так, и эдак в течение получаса, когда его внезапно осенила идея. Отбросив все щипцы в сторону, он почти бегом выскочил из кабинета, но вскоре появился снова, держа перед собой поднос, на котором лежали долото и металлический молоток.
Он подал знак, и девушка положила кресло совершенно горизонтально. Видимо, процедура ей была хорошо знакома, потому что она рассчитанным движением взяла мою голову в руки и замерла в ожидании.
Я не мог поверить своим глазам, когда этот мужик всунул долото мне в рот и замахнулся молотком, но все сомнения рассеялись, когда железо ударило по остаткам зуба, а голова откинулась на упругую грудь девушки. И, тем не менее, пытка продолжалась. Я уже потерял счет времени, а мясник все бил и бил, и моя голова ходила ходуном в девичьих руках.
В моей голове крутилась мысль о том, что мне всегда было интересно, что чувствуют молодые лошади, когда я выбиваю им волчьи зубы. Теперь я это знал.
Когда он, наконец, остановился, я открыл глаза и, хотя к тому времени я уже был готов ко всему, с удивлением увидел, как он вдевает в иглу шелковинку. Он взмок, и, когда наклонился надо мной, в его глазах светилось отчаяние.
«Просто пару шовчиков», — хрипло пробормотал он, и я снова закрыл глаза.
Когда я встал с кресла, меня охватило очень странное чувство. Голова кружилась, а кончики швов щекотали язык. Уверен, что, выходя из кабинета, я качался из стороны в сторону и инстинктивно прикрывал рот рукой.
Первым человеком, который попался мне по дороге, был Симкин. Он сидел там же, где я и оставил его, но теперь он выглядел иначе, с волнением вглядываясь в мое лицо. Я прошел мимо, и он ухватил меня за рукав.
— Ну, и как ты, старина? — сказал он, заикаясь. — Мне сменили кабинет и назначили четвертый. — Он сглотнул. — Ты довольно ужасно выглядишь после визита туда. Что случилось?
Я посмотрел на него. Возможно, не все еще потеряно и этим утром я еще увижу свет. Я сел рядом с ним и застонал.
— Боже, вы еще шутите! Я ничего подобного раньше не видел. Он чуть не убил меня. Его не зря назвали мясником!
— Почему?.. Что?.. Что он сделал?
— Да ничего особенного. Просто выбил мне зуб с помощью молотка и долота, только и всего.
— Черт! Ты меня разыгрываешь! — Симкин попытался улыбнуться.
— Честное слово, — сказал я. — Как бы то ни было, сейчас мимо пронесут поднос с инструментами. Увидите сами.
Он уставился на девушку, которая уносила ужасные приспособления, и побледнел.
— Иди ты! А что?.. Что еще он сделал?
Я подержался за челюсть. «Еще он сделал такое, чего я раньше не видел. Он сделал в челюсти такую дыру, что пришлось накладывать швы».
Симкин решительно замотал головой.
— Нет, я не верю! Я не верю тебе!
— Что же, — сказал я, — а что вы скажете про это?
Я наклонился к нему и оттянул губу, чтобы показать в непосредственной близи огромную дыру и кровавые концы швов, торчащих из раны.
Он отшатнулся от меня, его губы затряслись, а глаза расширились.
— Боже, — застонал он. — О Боже!
Тут из-за двери выглянула девушка и крикнула:
— Младший пилот Симкин!
Он подпрыгнул, как будто его ударил электрический разряд. Затем, понурив голову, зашаркал в кабинет. В двери он оглянулся, с отчаянием поглядел на меня, и больше я его не видел.
Этот опыт усилил мой ужас перед предстоящими мне пятью пломбами. Но мои страхи оказались напрасными, это были просто вполне тривиальные манипуляции, которые безболезненно и эффективно выполнили стоматологи Королевских ВВС, сильно отличавшиеся от мясника.
И уже после многих лет, как закончилась война, человек из четвертого кабинета протянул ко мне свою длинную руку из прошлого. Я стал чувствовать что-то странное во рту и отправился к мистеру Гроверу, который сделал мне рентген челюсти и показал милую картину того рокового корня, который оставался сидеть на своем месте, несмотря на молоток и долото. Он удалил его, и сага получила свое окончание.
Мясник оставил по себе яркую память, поскольку, мало того, что он подверг меня такому испытанию, он постоянно напоминал о себе опасным болтанием чубука трубки, который я никак не мог зафиксировать в бесполезной дыре между зубами.
Но все-таки небольшое утешение я в этом нашел. Покидая кабинет номер четыре, я подыскал слова, которые принесли мне некоторое удовлетворение. Я обернулся и обратился к великану, который готовился принять очередную жертву.
— Кстати, — сказал я, — а ведь я выбил столько зубов именно таким способом, как вы только что.
Он повернулся и уставился на меня.
— В самом деле? Вы что, стоматолог?
— Нет, — ответил я через плечо. — Я — коновал.


РЕДКОСТНАЯ ПАРА


Женщины нравятся мне больше, чем мужчины.
Нет-нет, ничего дурного о мужчинах я сказать не хочу: как-никак я ведь тоже мужчина, — но только слишком уж много их было в ВВС. В буквальном смысле тысячи и тысячи их толкались, орали, ругались, и скрыться от них было некуда. Некоторые стали моими друзьями, и дружба эта продолжается по сей день, но общее отнюдь не поэтичное их множество открыло мне глаза на то, как изменили меня несколько месяцев семейной жизни.
Женщины много нежнее, ласковее, чистоплотнее, во всех отношениях приятнее, и я, всегда считавший себя своим в мужской компании, внезапно пришел к изумившему меня выводу: что мне куда милее общество женщины — одной женщины...
Ощущение, что я внезапно очутился в куда более грубом мире, особенно усугублялось в начале каждого нового дня, а наибольшей остроты оно достигло в то утро, когда я дежурил на пожарном посту и мне на долю выпало садистское удовольствие бежать по коридору, стуча крышками мусорных бачков и вопя: «Подъем, подъем!» Особенно ошеломляли меня не проклятия и нехорошие слова, доносившиеся из темных спален, а удивительные утробные звуки. Они привели мне на память Седрика, одного моего пациента, и я мгновенно очутился в Дарроуби с телефонной трубкой в руке. Голос в ней был каким-то странно нерешительным.
— Мистер Хэрриот... Я была бы очень вам благодарна, если бы вы приехали посмотреть мою собаку...
Женщина, вернее, дама.
— Разумеется. А в чем дело?
— Ну-у... он... э... у него... он страдает некоторым метеоризмом...
— Прошу прощения?
Долгая пауза.
— У него сильный метеоризм.
— А конкретнее?
— Ну... полагаю... вы понимаете... газы... — Голос жалобно дрогнул.
Мне показалось, что я уловил суть.
— Вы хотите сказать, что его желудок...
— Нет-нет, не желудок. Он выпускает... э... порядочное количество... э... газов из... из... — В голосе появилось отчаяние.
— А-а! — Все прояснилось. — Понимаю. Но ведь ничего серьезного как будто нет? Он плохо себя чувствует?
— Нет. Во всех других отношениях он совершенно здоров.
— Ну и вы все-таки считаете, что мне нужно его посмотреть?
— Да-да, мистер Хэрриот! И как можно скорее. Это становится... стало серьезной проблемой...
— Хорошо, — сказал я. — Сейчас приеду. Будьте так добры, мне надо записать вашу фамилию и адрес.
— Миссис Рамни. «Лавры».
«Лавры» оказались красивым особняком на окраине Дарроуби, стоявшим посреди большого сада. Дверь мне открыла сама миссис Рамни, и я был ошеломлен. Не столько даже ее поразительной красотой, сколько эфирностью ее облика. Вероятно, ей было под сорок, но она словно сошла со страниц викторианского романа — высокая, стройная, вся какая-то неземная. И я сразу же понял ее телефонные страдания. Такое воплощение изысканности, деликатности — и вдруг!..
— Седрик на кухне, — сказала она. — Я провожу вас.
Поразил меня и Седрик. Огромный боксер в диком восторге прыгнул ко мне и принялся дружески скрести мою грудь такими огромными задубелыми лапами, каких мне давно видеть не приходилось. Я попытался сбросить его, но он повторил свой прыжок, восхищенно пыхтя мне в лицо и виляя всем задом.
— Сидеть! — резко сказала дама, а когда Седрик не обратил на нее ни малейшего внимания, добавила нервно, обращаясь ко мне: — Он такой ласковый.
— Да, — еле выговорил я. — Это сразу заметно. — И, сбросив наконец могучую псину, попятился для безопасности в угол. — И часто этот... э... метеоризм имеет место?
Словно в ответ, почти осязаемая сероводородная волна поднялась от собаки и захлестнула меня. Видимо, радость от встречи со мной активизировала какие-то внутренние процессы в организме Седрика. Я упирался спиной в стену, а потому не мог подчиниться инстинкту самосохранения и бежать, а только заслонил лицо ладонью.
— Вы имели в виду это?
Миссис Рамни помахала перед носом кружевным платочком, и матовую бледность ее щек окрасил легкий румянец.
— Да... — ответила она еле слышно. — ... Это.
— Ну что же, — произнес я деловито. — Причин для беспокойства нет никаких. Пойдемте куда-нибудь, поговорим о том, как он питается, и обсудим еще кое-что.
Выяснилось, что Седрик получает довольно много мяса, и я составил меню, снизив количество белка и добавив углеводов. Затем прописал ему принимать по утрам и вечерам смесь белой глины с активированным углем и отправился восвояси со спокойной душой.
Случай был пустяковый, и он совсем изгладился у меня из памяти, когда снова позвонила миссис Рамни.
— Боюсь, Седрику не лучше, мистер Хэрриот.
— Очень сожалею. Так он... э... все еще... да... да... — Я задумался. — Вот что. По-моему, снова его смотреть сейчас мне смысла нет, а вы неделю-другую совсем не давайте ему мяса. Кормите его сухарями и ржаным хлебом, подсушенным в духовке. Ну, и еще овощи. Я дам вам порошки подмешивать ему в еду. Вы не заехали бы?
Порошки эти обладали значительным абсорбционным потенциалом, и я не сомневался в их действенности, однако неделю спустя миссис Рамни позвонила опять.
— Ни малейшего улучшения, мистер Хэрриот. — В голосе ее слышалась прежняя дрожь. — Я... мне бы хотелось, чтобы вы еще раз его посмотрели.
Особого смысла в том, чтобы снова осматривать абсолютно здоровую собаку, я не видел, но заехать обещал. Вызовов у меня было много, и в «Лавры» я добрался после шести. У подъезда стояло несколько автомобилей, а когда я вошел в дом, то очутился среди гостей, приглашенных на коктейль, — людей одного круга с миссис Рамни и таких же утонченных. По правде говоря, я в своем рабочем костюме выглядел в этом элегантном обществе деревенским пентюхом.
Миссис Рамни как раз намеревалась проводить меня на кухню, но тут дверь распахнулась, и в нее, извиваясь от восторга, влетел Седрик. Секунду спустя джентльмен с лицом эстета уже отчаянно отбивался от огромных лап, весело царапавших его жилет. Это ему удалось ценой потери двух пуговиц, и боксер принялся ластиться к одной из дам. Еще мгновение, и он сдернул бы с нее платье, но тут я его оттащил.
В изящной гостиной воцарился хаос. Жалобные уговоры хозяйки вплетались в испуганные возгласы при каждой новой атаке дюжего пса, но вскоре я обнаружил, что ситуация осложняется новым элементом. По комнате быстро разливался всепроникающий запах— злополучный недуг Седрика не замедлил дать о себе знать.
Я всячески старался забрать пса из гостиной, но он понятия не имел о послушании, и все мои попытки завершились жалким фиаско.
Одна неловкая минута сменялась другой... Тут-то я и постиг во всей полноте ужас положения миссис Рамни. Нет собаки, которая иногда не пускала бы газы, но Седрик был особая статья: он пускал их непрерывно. И звуки, сопровождавшие этот процесс, хотя сами по себе были вполне безобидны, в таком обществе вызывали даже большее смущение, чем дальнейшее бесшумное распространение газов.
А Седрик еще подливал масло в огонь: всякий раз, когда раздавался очередной взрыв, он вопросительно поглядывал на свой тыл и принимался выделывать курбеты по всей комнате, словно его взгляд ясно различал веющие по ней зефиры, а он ставил себе целью тут же их изловить.
Казалось, миновал год, прежде чем мне удалось изгнать его из гостиной. Миссис Рамни придерживала дверь открытой, когда я начал оттеснять Седрика в направлении кухни, но могучий боксер еще не истощил свои ресурсы: по дороге он внезапно задрал заднюю ногу, и мощная струя оросила острую, как бритва, складку модных брюк одного из элегантных джентльменов.
После этого вечера я ринулся в бой ради миссис Рамни. Ведь ей моя помощь была необходима как воздух, и я наносил Седрику визит за визитом, пробуя все новые и новые средства. Я проконсультировался у Зигфрида, и он рекомендовал диету из сухарей с древесным углем. Седрик поглощал их с видимым наслаждением, но и они ни на йоту не помогли.
А я все это время ломал голову над загадкой миссис Рамни. Она жила в Дарроуби уже несколько лет, но никто о ней ничего не знал. Неизвестно было даже, вдова она или разъехалась с мужем. Но меня такие подробности не интересовали. Интриговала меня куда более жгучая тайна: каким образом она оказалась владелицей такого пса, как Седрик?
Трудно было вообразить собаку, менее гармонировавшую с ее личностью. Даже не считая его недуга, он во всем являлся полной ее противоположностью: дюжий, буйный, туповатый душа-парень, совершенно неуместный в ее утонченном доме. Я так и остался в неведении, что и почему их связало, но во время моих визитов я узнал, что и у Седрика есть свой поклонник — бывший батрак Кон Фентон, подрабатывавший как приходящий садовник и три дня в неделю трудившийся в «Лаврах». Боксер кинулся провожать меня к воротам, и старик с восхищением уставился на него.
— Ух, черт! — сказал он. — Отличный пес!
— Вы правы, Кон, — ответил я. — Очень симпатичный.
И я не кривил душой. При более близком знакомстве устоять перед дружелюбием Седрика было трудно. На редкость ласковый — ни злости, ни капли подлости, он был постоянно окружен ореолом не только зловония, но и искренней доброжелательности.
Когда он отрывал у людей пуговицы или орошал их брюки, двигало им исключительно желание излить на них свою симпатию.
— Вот уж ляжки, так ляжки! — благоговейно прошептал Кон, с восторгом глядя на мускулистые ноги пса. — Ей-богу, он перемахнет через эту калитку и даже ее не заметит. Одно слово, стоящая собака.
И вдруг меня осенило, почему боксер так ему понравился. Между ним и Седриком было явное сходство — тоже не слишком обременен мозгами, сложен как бык, могучие плечи, широкая, вечно ухмыляющаяся физиономия — ну просто два сапога пара.
— Люблю я, когда хозяйка его в сад выпускает, — продолжал Кон, как обычно посапывая. — Уж с ним не соскучишься.
Я внимательно в него всмотрелся. Впрочем, он мог и не заметить особенности Седрика — ведь виделись они под открытым небом.
Всю дорогу домой я уныло размышлял над тем, что от моего лечения пользы Седрику нет никакой. Конечно, переживать по такому поводу казалось смешным, тем не менее ситуация начала меня угнетать, и моя тревога передалась Зигфриду. Он как раз спускался с крыльца, когда я вылез из машины, и его ладонь сочувственно опустилась на мое плечо.
— Вы из «Лавров», Джеймс? Ну, как вы нашли нынче вашего пукающего боксера?
— Боюсь, без изменений, — ответил я, и мой коллега сострадательно покачал головой.
Мы оба потерпели поражение. Возможно, существуй тогда хлорофилловые таблетки, от них и была бы польза, но все тогдашние средства я перепробовал без малейших результатов. Положение выглядело безвыходным. И надо же, чтобы владелицей такой собаки была миссис Рамни! Даже обиняками обсуждать с ней Седрика было невыносимо.
От Тристана тоже не оказалось никакого проку. Он с большой разборчивостью решал, какие наши пациенты заслуживают его внимания, но симптомы Седрика сразу внушили ему интерес, и он во что бы то ни стало захотел сопровождать меня в «Лавры». Однако этот визит для него оказался последним.
Могучий пес прыгнул нам навстречу, покинув свою хозяйку, и, словно нарочно, приветствовал нас особенно звучным залпом.
Тристан тотчас вскинул руку театральным жестом и продекламировал:
— О, говорите вы, губы нежные, что никогда не лгали!
Больше я Тристана с собой не брал: мне и без него было тошно.
Тогда я еще не знал, что впереди меня поджидает еще более тяжкий удар. Несколько дней спустя опять позвонила миссис Рамни.
— Мистер Хэрриот, моя приятельница хочет привезти ко мне свою прелестную боксершу, чтобы повязать ее с Седриком.
— А?
— Она хочет повязать свою суку с Седриком.
— С Седриком?.. — Я уцепился за край стола. Не может быть! — И вы согласились?
— Ну конечно.
Я помотал головой, проверяя, не снится ли мне это. Неужто кто-то хочет получить от Седрика потомство? Я уставился на телефон, и перед моим невидящим взором проплыли восемь маленьких Седриков, которые все унаследовали особенность своего родителя... Да что это я? По наследству это не передается... Я кашлянул, взял себя в руки и сказал твердым голосом:
— Что же, миссис Рамни, раз вы так считаете.
Наступила пауза.
— Но, мистер Хэрриот, я хотела бы, чтобы это произошло под вашим наблюдением.
— Право, не вижу зачем! — Я сжал кулак так, что ногти впились в ладонь. — Мне кажется, все будет хорошо и без меня.
— Ах, я буду гораздо спокойнее, если вы приедете. Ну пожалуйста! — умоляюще сказала она.
Вместо того чтобы испустить заунывный стон, я судорожно втянул воздух в грудь.
— Хорошо. Утром приеду.
Весь вечер меня терзали дурные предчувствия. Впереди предстояло еще одно мучительнейшее свидание с этой прелестной дамой. Ну почему мне все время выпадает на долю делить с ней эпизоды один другого непристойнее? И я искренне страшился худшего. Даже самый глупый кобель при виде сучки с течкой инстинктивно знает, что от него требуется. Но такой призовой идиот, как Седрик... Да, на душе у меня было смутно.
На следующее утро все худшие мои страхи оправдались. Труди, боксерша, оказалась изящным, относительно миниатюрным созданием и выражала полную готовность выполнить свою роль. Однако Седрик, хотя и впал при виде ее в неистовый восторг, на этом и остановился. Хорошенько ее обнюхав, он с идиотским видом затанцевал вокруг, высунув язык. После чего покатался по траве, затем ринулся к Труди, резко затормозил перед ней, раздвинув широкие лапы и наклонив голову, готовый затеять веселую возню. У меня вырвался тяжелый вздох. Так я и знал! Этот балбес-переросток представления не имел, что ему делать дальше.
Пантомима продолжалась, и, естественно, эмоциональное напряжение возымело обычный эффект. Теперь Седрик то и дело оглядывался с изумлением на свой хвост, будто в жизни ничего подобного не слышал.
Свои танцы он перемежал стремительными пробежками вокруг газона, но после десятой, видимо, решил, что ему все-таки следует заняться сукой. Он решительно направился к ней, и я затаил дыхание. К несчастью, зашел он не с того конца. Труди сносила его штучки с кротким терпением, но теперь, когда он лихо принялся за дело около левого ее уха, она не выдержала и, пронзительно тявкнув, куснула его заднюю ногу так, что он в испуге отскочил.
После этого при каждом его приближении она угрожающе скалила зубы, явно разочаровавшись в своем нареченном, и с полным на то основанием.
— Мне кажется, миссис Рамни, с нее достаточно, — сказал я.
С меня тоже было более чем достаточно, как и с миссис Рамни, судя по ее прерывистому дыханию, заалевшим щекам и колышущемуся у носа платочку.
— Да... конечно... Вероятно, вы правы, — ответила она.
Труди увезли домой, на чем карьера Седрика как производителя и окончилась.
А я решил, что настало время поговорить с миссис Рамни, и несколько дней спустя заехал в «Лавры» без приглашения.
— Возможно, вы сочтете, что я слишком много на себя беру, — сказал я, — но, по моему глубокому убеждению, Седрик для вас не подходит. Настолько, что просто портит вам жизнь.
Глаза миссис Рамни расширились.
— Ну-у... Конечно, в некоторых отношениях с ним трудно... но что вы предлагаете?
— По-моему, вы должны завести другую собаку. Пуделя или корги. Небольшую. Чтобы вам просто было с ней справляться.
— Но, мистер Хэрриот, я подумать не могу, чтобы Седрика усыпили! — На глаза у нее навернулись слезы. — Я ведь очень к нему привязалась, несмотря на его... Несмотря ни на что.
— Ну что вы! Мне он тоже нравится. В общем-то он большой симпатяга. Но я нашел выход. Почему бы не отдать его Кону?
— Кону?..
— Ну да. Он от Седрика просто без ума, а псу у старика будет житься неплохо. За домом там большой луг, Кон даже скотину держит. Седрику будет где побегать. А Кон сможет приводить его с собой сюда, и три раза в неделю вы будете с ним видеться.
Миссис Рамни некоторое время молча смотрела на меня, но ее лицо озарилось надеждой.
— Вы знаете, мистер Хэрриот, это было бы отлично. Но вы уверены, что Кон его возьмет?
— Хотите держать пари? Он же старый холостяк и, наверное, страдает от одиночества. Вот только одно... обычно они встречаются в саду. Но когда Седрик в четырех стенах начнет... когда с ним случится...
— Думаю, это ничего, — быстро перебила миссис Рамни. — Кон брал его к себе на неделю-другую, когда я уезжала отдыхать, и ни разу не упомянул... ни о чем таком...
— Вот и прекрасно! — Я встал, прощаясь. — Лучше поговорите со стариком не откладывая.
Миссис Рамни позвонила мне через два-три дня. Кон уцепился за ее предложение, и они с Седриком как будто очень счастливы вместе. А она последовала моему совету и взяла щенка пуделя.
Увидел я этого пуделя только через полгода, когда понадобилось полечить его от легкой экземы. Сидя в элегантной гостиной, глядя на миссис Рамни, подтянутую, безмятежную, изящную, с белым пудельком на коленях, я невольно восхитился гармоничностью этой картины. Пышный ковер, бархатные гардины до полу, хрупкие столики с дорогими фарфоровыми безделушками и миниатюрами в рамках. Нет, Седрику тут было нечего делать.
Кон Фентон жил всего в полумиле оттуда, и я, вместо того чтобы прямо вернуться в Скелдейл-хаус, свернул к его дому, поддавшись минутному импульсу. Я постучал. Старик открыл дверь, и его широкое лицо стало еще шире от радостной улыбки.
— Входи, парень! — воскликнул он с обычным своим странным посапыванием. — Вот уж гость так гость!
Я не успел переступить порога тесной комнатушки, как в грудь мне уперлись тяжелые лапы. Седрик не изменил себе, и я с трудом добрался до колченогого кресла у очага. Кон уселся напротив, а когда боксер прыгнул, чтобы облизать ему лицо, дружески стукнул его кулаком между ушами.
— Сидеть, очумелая твоя душа! — прикрикнул Кон с нежностью, и Седрик блаженно опустился на ветхий половичок, с обожанием глядя на своего нового хозяина.
— Что же, мистер Хэрриот, — продолжал Кон, начиная набивать трубку крепчайшим на вид табаком, — очень я вам благодарен, что вы мне такого пса сподобили. Одно слово, редкостный пес, и я его ни за какие деньги не продам. Лучшего друга днем с огнем не сыщешь.
— Вот и прекрасно, Кон, — ответил я. — И, как вижу, ему у вас живется лучше некуда.
Старик раскурил трубку, и к почерневшим балкам низкого потолка поднялся клуб едкого дыма.
— Ага! Он ведь все больше снаружи околачивается. Такому большому псу надо же выход силе давать.
Но Седрик в эту минуту дал выход отнюдь не силе, потому что от него повеяло знакомой вонью, заглушившей даже вонь табака. Кон сохранял полное равнодушие, но мне в этом тесном пространстве чуть не стало дурно.
— Ну что же! — с трудом просипел я. — Мне пора. Я только на минутку завернул поглядеть, как вы с ним устроились.
Торопливо поднявшись с кресла, я устремился к двери, но душная волна накатила на меня с новой силой. Проходя мимо стола с остатками обеда, я увидел единственное украшение этого убогого жилища: надтреснутую вазу с великолепным букетом гвоздик. Чтобы перевести дух, я уткнулся лицом в их благоуханную свежесть.
Кон одарил меня одобрительным взглядом.
— Хороши, а? Хозяйка в «Лаврах» позволяет мне брать домой хоть цветы, хоть что там еще, а гвоздики — они самые мои любимые.
— И делают вам честь! — искренне похвалил я, все еще пряча нос среди душистых лепестков.
— Так-то так, — произнес он задумчиво, — только вот радости мне от них меньше, чем вам.
— Почему же, Кон?
Он попыхтел трубкой.
— Замечали небось, как я говорю? Не по-человечески вроде?
— Да нет... нет... нисколько.
— Что уж там! Это у меня с детства так. Вырезали мне полипы, ну и подпортили малость.
— Вот как...
— Оно, конечно, пустяки, только кое-чего я лишился.
— Вы хотите сказать, что... — У меня в мозгу забрезжил свет: вот каким образом человек и собака обрели друг друга, вот почему им так хорошо друг с другом, и счастливое совместное будущее им обеспечено. Перст судьбы, не иначе.
— Ну да, — грустно докончил старик. — Обоняния у меня нет. Ну прямо никакого.



ПЕРЕЗАНИМАЛСЯ


Когда я наклонился над раковиной в туалете, меня охватил очередной приступ кашля, а малоприятное ощущение себя пешкой в большой игре стало крепнуть.
Огромную разницу между моей теперешней жизнью и прошлой — в качестве ветеринара — составляло то обстоятельство, что я привык самостоятельно принимать решения о том, как мне поступить, а все решения в Королевских ВВС, которые касались меня, принимались другими людьми. Мне не очень нравилось быть пешкой, потому что наша жизнь простых авиаторов регулировалась правилами и понятиями, придуманными такими высокими начальниками, что мы никогда их не знали.
А многие из них казались мне безумными.
Например, кто решил, что окна наших спален должны быть открыты в течение всей йоркширской зимы, с тем чтобы здоровый морозный туман мог влетать к нам прямо с холодного океана и ледышками оседать на кроватях, в которых мы спали? В результате в нашем звене была почти стопроцентная заболеваемость бронхитом, и утренний хоровой кашель курсантов превращал «Гранд-отель» в легочный санаторий.
У меня опять начался приступ кашля. Он сотрясал все тело, а глаза были готовы вылезти из орбит. Искушение уйти на больничный было сильным, но я пока терпел. Большинство ребят тоже терпели до тех пор, пока не поднималась температура и не начинались хрипы в легких. Только тогда они показывались врачу, и к концу февраля почти все они по нескольку дней пролежали в госпитале. Я был одним из тех немногих, которые туда пока не попали. Возможно, в моей позиции была некоторая бравада — ведь большинству было по восемнадцать-девятнадцать лет, а я был старше, мне было уже далеко за двадцать, но были и две другие причины. Во-первых, очень часто я чувствовал себя по-настоящему плохо после того, как, одевшись, не мог съесть завтрак. Но к этому времени показываться врачу было уже поздно: надо было успеть до семи часов утра или болеть до следующего дня.
А во-вторых, мне не нравился парад больных. Я выходил в коридор с полотенцем на шее, а сержант в это время зачитывал список во всю мощь своих легких.
— Больные — на построение! — орал он. — Построиться здесь! Быстрее, быстрее!
Из разных дверей появлялись несчастные фигуры инвалидов, шаркающих ногами по линолеуму. Каждый нес с собой рюкзак с принадлежностями, куда входили пижама, полотняные тапочки, нож, вилка, ложка и тому подобное.
Сержант издавал новый рык:
— Стройся! Шевелитесь! Смотрите бодрее!
Я смотрел на молодых людей, которые, дрожа, стояли в строю с белыми лицами. Большинство из них кашляло и брызгало слюной, а один держался за живот, как от приступа аппендицита.
— Парад! — кричал сержант. — Смирно! Парад, вольно! Смирно! Нале-во! Прибавить шаг! Левой! Левой!
Группа несчастных устало уходила. Им предстояло пройти около полутора километров под дождем в медсанбат, разместившийся в другом отеле этого городка. По возвращении в комнату моя решимость терпеть как можно дольше окрепла.
Еще больше нас возмущало возникшее у какого-то большого начальства предположение, что нам недостаточно ежедневных пробежек вокруг Скарборо, и поэтому мы время от времени должны делать остановки и боксировать с тенью, как настоящие боксеры. Нам такая идея казалась слишком возмутительной, но нам объявил об этом сержант, бегавший вместе с нами. Какая-то очень большая шишка спустила этот приказ вниз, утверждая, что такие упражнения укрепят наш дух. Нас какое-то время это очень волновало, включая и сержанта, которого не радовала перспектива отвечать за группу явных психов, колотящих руками воздух. К нашему спасению, у кого-то хватило здравого смысла не потворствовать такому начинанию, и оно вскоре забылось.
Но из многих блестящих инициатив одна мне запомнилась особенно хорошо. В соответствии с ней мы должны были кричать после каждого занятия. Как будто мало того, что мы совершали длинные пробежки, после которых занимались физподготовкой под доджем и ледяным ветром с моря, покрывавшим наши конечности гусиной кожей. Мы достигли таких высот в физподготовке, что было решено устроить нам смотр для инспектировавшего часть воздушного маршала. Не только наше звено, но и еще несколько эскадрилий должны были по команде выполнять физические упражнения на плацу перед «Гранд-отелем».
Мы несколько месяцев готовились к великому дню, повторяя упражнения вновь и вновь, пока не достигли совершенства. Поначалу бочкообразный сержант орал свои команды постоянно, но затем, после того как у нас стало получаться лучше, он просто выкрикивал: «Упражнение три, начинай!» А, наконец, когда эти упражнения стали частью наших тел, он просто отрывисто свистел в свой маленький свисток.
К весне мы уже производили отличное впечатление. Сотни курсантов в майках и трусах в едином порыве двигались на плацу, а сержант, отвечавший за физподготовку, стоял на балконе над входной дверью: на том самом месте, где ему предстояло стоять рядом с маршалом ВВС в назначенный день. Драматизма картине добавляла почти полная тишина, она сопровождалась взмахами конечностей, качаниями тел и не нарушалась ничем, кроме отрывистых свистков.
Все было прекрасно, но кому-то в голову пришла мысль, что мы должны кричать. До того дня мы по окончании выступления уходили с плаца в молчании, но это, видимо, показалось недостаточно эффектным. Теперь мы должны были досчитать до пяти после последнего упражнения, подпрыгнуть в воздух, заорать во весь голос и как можно быстрее покинуть плац.
Должен признаться, что мне идея показалась неплохой. Мы прорепетировали несколько раз и стали вкладывать в последний штрих всю душу, мы высоко прыгали, орали как сумасшедшие, а затем исчезали в разные подъезды гостиницы, окружавшей площадь с трех сторон.
Видимо, с балкона это выглядело прекрасно. Огромная масса людей в белом, выступив в церковной тишине и простояв несколько секунд совершенно неподвижно в самом конце, вдруг взрывалась диким криком и быстро исчезала, оставляя за собой лишь эхо. И этот последний штрих становился дополнительным доказательством нашей скрытой дикости. Противник должен был дрогнуть от такого ошеломляющего звука.
У сержанта была небольшая проблема с долговязым рыжим пареньком по имени Кромарти, который стоял в ряду передо мной примерно в полутора метрах правее. Видимо, до Кромарти не доходил смысл последнего движения.
— Давай, старина, — сказал сержант однажды. — Вложи немного злости! Ты должен звучать, как убийца. А ты мямлишь, как фея-крестная.
Кромарти попытался, но было заметно, что он смущается. Он дернулся вверх, развел руками, будто извиняясь, и что-то промычал.
Сержант почесал голову.
— Нет, нет, старина! Ты должен выложиться! — Он огляделся вокруг. — Вот ты, Девлин, иди сюда и покажи, как это делается.
Девлин, улыбающийся ирландец, вышел вперед. Крик был кульминацией в распорядке его дня. Он на секунду расслабленно застыл, потом без предупреждения бросил себя высоко в воздух, растопырив руки и ноги, откинул голову назад, и из его разинутого рта раздался ужасный звериный рык.
Сержант от неожиданности отпрянул.
— Спасибо, Девлин, отлично, — сказал он слегка дрожащим голосом, а затем повернулся к Кромарти. — Видите, чего я хочу? Именно этого. Так что продолжайте над этим работать.
Кромарти кивнул. У него было длинное серьезное лицо, и на нем легко читалось желание угодить. После этого мне приходилось видеть его каждый день, и он, несомненно, добивался все новых успехов. Его стеснительность постепенно исчезала.
Казалось, сама природа улыбалась нашим стараниям, поскольку рассвет великого дня встретил нас голубым небом и теплым солнцем. Каждый курсант, вышедший на площадь, был подготовлен индивидуально. Каждый отмылся в бане, подстригся, получил безукоризненно белую майку и трусы. Мы стояли в молчании в шеренгах перед свежевыкрашенной дверью «Гранд-отеля», а на балконе над ней солнце играло на бронзовой кокарде маршала ВВС.
Маршал стоял в центре группы высших чинов Королевских ВВС из Скарборо, а в одном из углов я увидел нашего сержанта в белом мундире, причем грудь его подалась вперед сильнее обычного. Внизу под нами отдельными огоньками светилось море, а его золотой залив глубоко вдавался в отвесный берег.
Сержант поднял руку. «Би-и-ип!» — раздался свисток, и мы начали.
Вообще есть что-то захватывающее в том, чтобы стать частью машины. У меня возникло чувство единения с руками и ногами вокруг меня, которые двигались в такт с моими. Это не требовало никаких усилий. Всего мы должны были проделать десять упражнений. Мы закончили первое и застыли на десять секунд. Затем прозвучал свисток, и мы продолжили.
Время летело слишком быстро. Я упивался своим совершенством. В конце девятого упражнения я замер по стойке «смирно» в ожидании свистка, считая про себя секунды. Ничего не шелохнулось, тишина была полная. И вдруг из недвижной шеренги — неожиданно, как взорвавшаяся бомба, — Кромарти, стоявший передо мной, прыгнул вверх, размахивая руками и мотая рыжей головой, и издал ужасающий вой. Он вложил в прыжок столько сил, что мне показалось, он не вернется на землю, а эхо от его вопля разносилось по площади даже после того, как он приземлился.
Кромарти, наконец, сделал, как надо. И крик был таким же воинственным, и прыжок таким же высоким, как того требовал сержант. Загвоздка заключалась в том, что он сделал это чуть раньше, чем надо.
Когда сержант свистком приказал начать десятое упражнение, многие не расслышали его в возникшем шуме, а некоторые просто были в шоке и вступили с опозданием. Короче, все рассыпалось, и окончательный крик прозвучал печальным похоронным звоном. Я смог подпрыгнуть сантиметров на десять, но издать клич у меня уже не было сил.
Если бы Кромарти не служил в вооруженных силах, в которых силен дух демократии, его, наверное, тихонько бы вывели из строя и расстреляли. Но с нашими традициями никто ничего не мог ему сделать. Нижние чины не имели права даже ругать курсантов.
Мне было жаль сержанта. Он, должно быть, хотел сказать много разных слов, но онемел от горя. Позднее я увидел его с Кромарти. Лицо сержанта было вплотную подвинуто к лицу курсанта.
— Ты... Ты... — по лицу его ходили гримасы по мере того, как он подбирал слова. — Ты — животное!
Он отвернулся и пошел прочь, понурив голову. Я уверен, что в тот момент он тоже ощущал себя пешкой.



ТАЙНЫЙ
ОТРАВИТЕЛЬ СОБАК


Бесспорно, вспоминая свои первые годы в Дарроуби, я склонен глядеть на них сквозь розовые очки, но порой в памяти всплывают и горькие образы.
Мужчина в дверях приемной вне себя от отчаяния бормочет, задыхаясь:
— Ничего не получается!.. Я не могу его вытащить... Он как доска...
У меня защемило сердце. Значит, опять!
— Джаспер?
— Да, он на заднем сиденье, вон там.
Я кинулся к машине и открыл дверцу. Именно этого я и боялся: крапчатый красавец закоченел в ужасной судороге — спина выгнута, голова запрокинута, ноги, твердые как палки, тщетно ищут точку опоры.
Не тратя времени на расспросы, я побежал в дом за шприцем и лекарствами, подстелил под голову собаки газеты и ввел апоморфин. Теперь оставалось только ждать.
Хозяин Джаспера поглядел на меня со страхом.
— Что это?
— Стрихнин, мистер Бартл. Я сделал инъекцию апоморфина, чтобы очистить желудок.
Я еще не договорил, а собаку уже вырвало на газеты.
— Теперь он поправится?
— Все зависит от того, сколько яда успело всосаться. — У меня не хватило духа сказать ему, что смертельный исход почти неминуем, что за последнюю неделю через мои руки прошло шесть собак в подобном состоянии и, несмотря на все мои старания, они погибли. — Нам остается только надеяться на лучшее.
Он смотрел, как я набираю в другой шприц нембутал.
— А это зачем?
— Снотворное.
Я вколол иглу в лучевую вену, и, пока жидкость медленно, по каплям, шла в кровоток, напряженные мышцы расслабились и пес погрузился в глубокий сон.
— Ему уже как будто полегчало, — сказал мистер Бартл.
— Да. Но, когда действие инъекции кончится, судороги могут возобновиться. Как я уже сказал, все зависит от того, какое количество стрихнина успело всосаться. Устройте его в каком-нибудь тихом помещении. Любой громкий звук может вызвать судороги. При первых признаках пробуждения позвоните мне.
Я вернулся в дом. Семь отравлений стрихнином за неделю! Это было страшно, немыслимо, но больше сомневаться я не мог — злой умысел! В нашем маленьком городке какой-то психопат сознательно подбрасывает собакам яд. Собаки время от времени становились жертвой стрихнина: лесники, да и не только они, прибегали к его смертоносным услугам, чтобы избавляться от тех или иных «вредных тварей», как они выражались, но обычно с ним обращались очень осторожно и принимали все меры, чтобы уберечь домашних животных. Беда случалась, если собака, залезая в нору, натыкалась на отравленную приманку. Но тут было другое.
Следовало как-то предупредить владельцев собак. Я позвонил репортеру местной газеты, и он обещал поместить заметку о случившемся в ближайшем номере, сопроводив ее рекомендацией не спускать собак с поводка во время прогулок и вообще оберегать их.
Затем я позвонил в участок. Дежурный полицейский внимательно выслушал меня.
— Да, мистер Хэрриот, я с вами согласен, тут орудует какой-то ненормальный, и мы безусловно займемся этим делом. Если бы вы сообщили мне фамилии владельцев, чьи собаки... Спасибо... спасибо. Мы опросим их и проверим в аптеках, не покупал ли кто-нибудь в последнее время стрихнин. Ну и, конечно, мы теперь будем настороже.
Я отошел от телефона, надеясь, что хоть как-то помог предотвратить дальнейшие трагедии, и тем не менее меня продолжали грызть мрачные предчувствия. Но тут я увидел в приемной Джонни Клиффорда, и настроение у меня сразу улучшилось.
Джонни, примерно мой ровесник, всегда действовал на меня таким образом, потому что был удивительно жизнерадостным человеком, и веселая улыбка никогда не исчезала надолго с его лица, хотя он и был слеп. Он сидел в обычной позе — положив руку на голову Фергуса, своего четвероногого поводыря.
— Опять подошло время осмотра, Джонни?
— Ага, мистер Хэрриот, оно опять подошло. Шесть месяцев пролетело, а я и не заметил. — Он со смехом протянул мне ветеринарную карту.
Присев на карточки, я осмотрел морду крупной немецкой овчарки, которая чинно сидела рядом с хозяином.
— Ну и как Фергус?
— Лучше не надо. Ест хорошо и прыткости хоть отбавляй. — Его рука ласково скользнула к ушам, и Фергус начал подметать хвостом пол приемной.
Заметив, какой гордостью и нежностью засветилось лицо молодого человека, я особенно остро осознал, что такое для него эта собака. Джонни однажды рассказал мне, какое отчаяние терзало его, когда на двадцать втором году жизни после нескольких лет полуслепоты он окончательно потерял зрение, — терзало, пока его не направили в школу собак-поводырей, где он познакомился с Фергусом и приобрел не просто замену для своих глаз, но и спутника, и друга, разделяющего каждую минуту его жизни.
— Ну, так начнем, — сказал я. — Встань-ка, старина, я измерю тебе температуру.
Температура оказалась нормальной, и я прошелся по груди могучего пса стетоскопом, с удовольствием слушая мерные удары сердца. Раздвинув шерсть у него на шее и спине, чтобы осмотреть кожу, я засмеялся.
— Джонни, я только напрасно трачу на это время. С такой шерстью его хоть на выставку.
— Да, он каждый день получает полную чистку.
Я сам не раз видел, как Джонни без устали орудует гребенкой и щеткой, так что густая шерсть обрела особый глянец. И ничто не доставляло ему такой радости, как слова: «Какая у вас красивая собака!» Он чрезвычайно гордился этой красотой, хотя сам никогда ее не видел.
На мой взгляд, осмотр и лечение собак-поводырей — самая почетная и радостная из всех обязанностей ветеринара, почти привилегия. И не только потому, что эти великолепные собаки превосходно обучены и стоят очень дорого, но главное потому, что они наиболее полно воплощают идею, вокруг которой в конечном счете строилась вся моя жизнь, — взаимозависимость, доверие и любовь, связывающие человека и животное.
И после встречи с их слепыми хозяевами я возвращался к обычной своей работе с каким-то смирением — с благодарностью за все, чем меня одарила жизнь.
Я открыл рот Фергуса и осмотрел большие блестящие зубы. С некоторыми овчарками эта процедура чревата значительным риском, но Фергусу вы могли бы почти сунуть голову в зияющую пасть, и он только лизнул бы вам ухо. Собственно говоря, едва моя щека оказалась в пределах досягаемости, как по ней быстро скользнул его широкий влажный язык.
— Э-эй, Фергус, воздержись! — Я отодвинулся и вытащил носовой платок. — Я уже умывался утром, да и вообще лижутся только дамские собачки, а не свирепые немецкие овчарки!
Джонни откинул голову и засмеялся.
— Вот уж свирепости в нем нет вовсе. Одна нежность.
— Мне такие собаки и нравятся, — заметил я и взял зубной скребок. — Камень на одном из задних зубов. Я его сейчас и сниму.
Покончив с зубами, я проверил уши ауроскопом. Все было в порядке, и я только удалил накопившуюся серу.
Потом я осмотрел лапы и когти. Эти огромные, широкие лапы меня всегда прямо-таки завораживали, хотя, конечно, они и должны были быть такими — ведь они несут тяжесть мощного тела.
— Отлично, Джонни. Только опять этот коготь отрос.
— Тот, который вы всегда подстригаете? Да, я и сам заметил, что он длинен становится.
— Он чуть-чуть искривлен, а потому не стачивается при ходьбе, как все остальные. Тебе ведь повезло, Фергус, — гуляешь весь день, а?
Я увернулся от новой попытки облизать мне лицо и наложил щипцы на коготь. Нажать пришлось с такой силой, что у меня глаза на лоб полезли, и только тогда наконец отросший кончик с громким треском отлетел.
— Если бы у всех собак были такие когти, мы бы не успевали запасаться щипцами, — еле выговорил я, задохнувшись. — Как он здесь побывает, хоть меняй их!
Джонни снова засмеялся и положил ладонь на массивную голову бесконечно выразительным жестом. Я взял карту, поставил дату, записал результаты осмотра, а также принятые мною меры и отдал ее Джонни.
— Вот и все. Он в прекрасной форме, и больше ему ничего не требуется.
— Спасибо, мистер Хэрриот, ну, так до следующего раза!
Молодой человек взял поводок, я проводил их обоих по коридору до двери и задержался на пороге, наблюдая, как Фергус постоял у обочины, пропустил автомобиль и только потом повел хозяина через улицу.
Они было пошли по противоположному тротуару, но тут их остановила женщина с хозяйственной сумкой и принялась что-то оживленно говорить, то и дело поглядывая на красавца пса. Несомненно, она говорила о Фергусе, а Джонни поглаживал благородную голову, улыбался и кивал — говорить и слушать про Фергуса он мог без конца.

Около двух позвонил мистер Бартл и сказал, что у Джаспера вроде бы опять начинаются судороги. Забыв про обед, я помчался к нему и повторил инъекцию нембутала. Мистер Бартл, владелец фабрички сухих кормов для крупного рогатого скота, был очень приятным и неглупым человеком.
— Мистер Хэрриот! — сказал он. — Пожалуйста, поймите меня правильно. Я вполне вам доверяю, но неужели вы больше ничего сделать не можете? Я так привязан к этой собаке...
Мне оставалось только безнадежно пожать плечами.
— Если бы это зависело от меня! Но других средств нет.
— А какое-нибудь противоядие?
— Боюсь, его не существует.
— Так что же... — Он страдальчески посмотрел на неподвижно вытянувшегося пса. — В чем, собственно, дело? Почему Джаспера сводят такие судороги? Я в этом не разбираюсь, но мне хотелось бы понять, в чем суть.
— Ну, я попробую объяснить, — сказал я. — Стрихнин воздействует на нервную систему, увеличивая проводимость спинного мозга.
— А что это означает?
— Мышцы становятся более чувствительными к внешним раздражителям, и при малейшем прикосновении или даже звуке они резко сокращаются.
— Но почему собаку так выгибает?
— Потому что мышцы-разгибатели сильнее мышц-сгибателей, и в результате спина выгибается, а ноги вытягиваются.
Он кивнул.
— Понимаю, но... Ведь такое отравление чаще всего смертельно? Так что именно... убивает их?
— Они погибают от удушья в результате паралича дыхательного центра или мощного сокращения диафрагмы.
Возможно, некоторые его недоумения остались неразрешенными, но разговор был для него слишком тяжел, и он замолчал.
— Мне хотелось бы, чтобы вы знали одно, мистер Бартл, — сказал я после паузы. — Почти наверняка они при этом не испытывают боли.
— Спасибо! — Он нагнулся и слегка погладил спящего пса. — Значит, ничего больше сделать нельзя?
Я покачал головой.
— Снотворное препятствует возникновению судорог, и нам остается надеяться, что в его организме осталось не слишком много стрихнина. Я загляну попозже, а если ему станет хуже, сразу позвоните, и я буду у вас через несколько минут.
На обратном пути мне пришло в голову, что те же причины, по которым Дарроуби был раем для любителей собак, превратили его в рай и для их отравителей. Повсюду вились соблазнительные зеленые тропинки — по берегу реки, по склонам холмов и среди вереска на вершинах. Сколько раз я сочувствовал владельцам собак в больших городах, где их негде прогуливать! У нас в Дарроуби в этом смысле никаких затруднений не возникало. Но и для отравителя тоже. Он мог разбрасывать свою смертельную приманку буквально где хотел, оставаясь незамеченным.
Я кончал дневной прием, когда зазвонил телефон. В трубке раздался голос мистера Бартла, и я спросил:
— Опять начались судороги?
— Нет. — Он помолчал. — Видите ли, Джаспер умер. Он так и не очнулся.
— А... Мне очень жаль.
Меня охватило тупое отчаяние. Седьмая собака за неделю!
— Во всяком случае, благодарю вас, мистер Хэрриот. Я понимаю, что спасти его было невозможно.
Я с тоской повесил трубку. Он был прав: никто ничего тут сделать не мог бы, такого средства не существовало. Но мне от этого легче не становилось. Когда животное, которое ты лечишь, погибает, значит, ты потерпел поражение. И это тягостное чувство долго не проходит.
На следующий день мне пришлось поехать за город; жена фермера встретила меня на крыльце со словами:
— Вас просили сейчас же позвонить в приемную.
Трубку сняла Хелен.
— Только что пришел Джек Бримен со своей собакой. По-моему, опять стрихнин.
Я извинился перед фермершей и на предельной скорости помчался назад в Дарроуби. Джек Бримен был каменщиком. Какую бы работу ему ни поручали — чинить дымоходы, крыши, ограды, — он всегда приходил в сопровождении своего белого жесткошерстного терьера, и юркая собачка весь день вертелась между штабелями кирпича или обследовала окрестные луга.
Джек был моим хорошим знакомым, — мы с ним часто пили пиво у «Гуртовщиков», — и я сразу узнал его фургон у крыльца Скелдейл-хауса. Пробежав по коридору, я увидел, что он стоит, нагнувшись над столом в смотровой. Его песик лежал на столе в позе, которой я так страшился.
— Джим, он умер...
Я поглядел на мохнатое тельце. Оно было неподвижно, глаза остекленели. Ноги судорожно вытянулись на полированной поверхности стола. Зная, что это бесполезно, я все-таки нащупал бедренную артерию, но, конечно, пульса не обнаружил.
— Мне очень жаль, Джек, — сказал я неловко.
Он заговорил не сразу.
— Джим, я ведь читал в газете про других собак, но никак не думал, что и со мной может случиться такое. Черт-те что, а?
Я кивнул. Это был немолодой йоркширец с рубленым лицом, чья суровая внешность прятала чувство юмора, неколебимую внутреннюю честность и привязчивое сердце, которое он отдал своей собаке. Что я мог ему ответить?
— Да кто ж это вытворяет? — спросил он словно про себя.
— Не знаю, Джек. И никто не знает.
— Эх, поговорил бы я с ним по душам минут пять!
Он поднял застывшее тельце и ушел.
Но проклятый день еще не кончился. В одиннадцать, как раз когда я уснул, Хелен растолкала меня:
— Джим, по-моему, в дверь стучат.
Я открыл окно и выглянул. На крыльце стоял старик Бордмен, хромой ветеран Первой мировой войны, который иногда делал у нас кое-какие работы по дому.
— Мистер Хэрриот! — крикнул он. — Простите, что беспокою вас ночью, но Рыжего прихватило.
Я свесился из окна.
— Что с ним?
— Да словно одеревенел весь... и лежит на боку.
Я не стал тратить времени на одевание, а натянул на пижаму старые вельветовые брюки, сбежал с лестницы, перепрыгивая через две ступеньки, схватил в аптеке все необходимое и распахнул дверь. Старик, тоже без пиджака, вцепился мне в руку.
— Быстрее, быстрее, мистер Хэрриот! — пробормотал он и заковылял к своему домику в проулке за углом, до которого было шагов тридцать.
Рыжий был скован судорогой, как и все остальные. Толстый спаниель, которого я столько раз видел, когда он вперевалку прогуливался со своим хозяином, лежал все в той же жуткой позе на кухонном полу. Правда, его вырвало, и это немного меня обнадежило. Я сделал инъекцию в вену, но не успел еще извлечь иглы, как дыхание остановилось.
Миссис Бордмен в халате и шлепанцах упала на колени и протянула дрожащую руку к неподвижному телу.
— Рыженький... — Она обернулась и посмотрела на меня недоумевающими глазами. — Он же умер...
Я положил ладонь ей на плечо и забормотал слова утешения, мрачно подумав, что уже заметно в этом напрактиковался. Уходя, я оглянулся на стариков. Бордмен тоже опустился на колени рядом с женой, и, даже закрыв дверь, я продолжал слышать их голоса:
— Рыженький... Рыженький...
Я побрел домой, но, прежде чем войти, остановился на пустой улице, вдыхая свежий, прохладный воздух и пытаясь собраться с мыслями. Смерть Рыжего была уже почти личной трагедией. Я ведь каждый день видел этого спаниеля. Собственно, все погибшие собаки были моими старыми друзьями, — в маленьком городке вроде Дарроуби каждый пациент скоро становится хорошим знакомым. Когда же это кончится?
До утра я почти не сомкнул глаз и все следующие дни мучился зловещими предчувствиями. Едва телефон начинал звонить, я уже гадал, какая собака стала очередной жертвой, а Сэма, нашего с Хелен пса, в окрестностях города не выпускал из машины. Спасибо моей профессии — я мог прогуливать его далеко отсюда, на вершинах холмов, но даже и там не позволял ему отходить от меня.
На четвертый день меня немного отпустило. Может быть, этот кошмар кончился? Под вечер я возвращался домой мимо серых домиков в конце Холтон-роуд, как вдруг на мостовую выбежала женщина, отчаянно размахивая руками.
— Мистер Хэрриот! — крикнула она, когда я остановился. — Я как раз бежала к телефонной будке, когда увидела вас.
Я свернул к обочине.
— Вы ведь миссис Клиффорд?
— Да-да. Джонни только что вернулся, а Фергус вдруг рухнул на пол и остался лежать.
— Только не это! — Я уставился на нее не в силах пошевелиться, а по спине у меня пробежала холодная дрожь. Потом я выскочил из машины и следом за матерью Джонни стремглав бросился к последнему домику. На пороге маленькой комнаты я в ужасе остановился. Когда лапы благородного пса беспомощно скребут линолеум, в этом есть что-то кощунственное, но стрихнин скручивает в судорогах всех без разбора.
— Боже мой! — прошептал я. — Джонни, его тошнило?
— Да. Мать сказала, что его вытошнило в саду за домом, когда мы вернулись.
Слепой сидел, выпрямившись, на стуле рядом с собакой. Губы его складывались в полуулыбку, но тут он машинально протянул руку в привычном жесте и не почувствовал под ладонью головы, которой следовало там быть. Его лицо как-то сразу осунулось.
Флакон со снотворным плясал в моих пальцах, пока я наполнял шприц, стараясь отогнать мысль, что эту же инъекцию я делал тем, другим собакам — тем, которые погибли. Фергус у моих ног тяжело дышал, а когда я нагнулся к нему, он внезапно замер и его сковала типичная судорога — могучие, столь хорошо знакомые мне ноги напряженно вытянулись в воздухе, голову нелепо откинуло к позвоночнику.
Вот так они и погибали — при полном сокращении мышц. Снотворное пошло в вену, но признаки расслабления, которых я ждал, не появились. Фергус был примерно вдвое тяжелее прочих жертв, и шприц опустел без малейших результатов.
Я быстро набрал новую дозу и начал вводить ее, а внутри у меня все сжималось, потому что она была слишком велика. Полагается один кубик на пять фунтов веса тела, и превышение может привести к гибели животного. Я не отрываясь следил за делениями на стеклянном цилиндре шприца, и, когда поршень прошел черту безопасности, во рту у меня пересохло. Но эту судорогу необходимо было расслабить, и я продолжал упрямо нажимать на шток.
И, нажимая, думал, что, если Фергус сейчас погибнет, я так и не буду знать, винить ли в этом стрихнин или себя.
Фергус получил дозу заметно больше смертельной, но наконец его напряженное тело начало расслабляться, а я, сидя на корточках рядом с ним, боялся взглянуть на него: вдруг я все-таки его убил? Наступил долгий мучительный момент, когда он безжизненно замер, но потом грудная клетка почти незаметно поднялась, опустилась, и дыхание возобновилось.
Однако легче мне не стало. Сон был таким глубоким, что пес находился на грани смерти, и тем не менее я знал, что его необходимо держать в таком состоянии, иначе у него не будет никаких шансов. Я послал миссис Клиффорд позвонить Зигфриду и объяснить, что я пока должен остаться у них, придвинул стул, сел и приготовился к бесконечному ожиданию.
Шли часы, а мы с Джонни все сидели возле вытянувшейся на полу собаки. Джонни говорил о случившемся спокойно, не ища сочувствия к себе, словно у его ног лежал просто их домашний пес, — и только его ладонь нет-нет да и искала голову там, где ее больше не было.
Время от времени у Фергуса появлялись признаки приближения новой судороги, и каждый раз я вновь погружал его в бесчувственное состояние, возвращая на грань смерти. Но иного выхода не было.
Уже далеко за полночь я, с трудом раскрывая слипающиеся глаза, вышел на темную улицу. Я чувствовал себя совершенно опустошенным. Нелегко было следить, как жизнь дружелюбной, умной собаки, которая не раз облизывала тебе лицо, то совсем затухает, то вновь начинает еле-еле теплиться. Когда я ушел, он спал — по-прежнему под действием снотворного, однако дыхание стало глубоким и регулярным. Начнется ли прежний ужас опять, когда он проснется? Этого я не знал, но оставаться дольше не мог: меня ждали и другие животные.
Тем не менее тревога разбудила меня ни свет ни заря. Я проворочался на постели до половины восьмого, убеждая себя, что ветеринар не имеет права позволять себе подобное, что так жить попросту невозможно. Но тревога была сильнее голоса рассудка, и я ускользнул из дома, не дожидаясь завтрака.
Когда я постучал в дверь серого домика, нервы у меня были натянуты до предела. Мне открыла миссис Клиффорд, но я не успел ее ни о чем спросить: из комнаты в прихожую вышел Фергус.
Его все еще пошатывало от лошадиных доз снотворного, но он был весел и выглядел вполне нормальным, — все симптомы исчезли. Вне себя от радости я присел на корточки и зажал в ладонях тяжелую голову. Фергус тут же прошелся по моему лиц влажным языком, и я еле отпихнул его.
Он затрусил за мной в комнату, где Джонни пил чай, и тотчас сел на свое обычное место возле хозяина, гордо выпрямившись.
— Может, выпьете чашечку чаю, мистер Хэрриот? — спросила миссис Клиффорд, приподняв чайник.
— Спасибо. С большим удовольствием, миссис Клиффорд, — ответил я.
В жизни мне не доводилось пить такого вкусного чая. Я прихлебывал, не спуская глаз с улыбающегося Джонни.
— Даже трудно сказать, какое это было облегчение, мистер Хэрриот! Я сидел с ним всю ночь и слушал, как бьют часы на церкви. И вот после четырех я понял, что мы одержали верх: он поднялся с пола и пошел вроде бы пошатываясь. Ну, тут я перестал бояться и просто слушал, как его когти стучат по линолеуму. Такой чудесный звук!
Он повернул ко мне счастливое лицо с чуть заведенными кверху глазами.
— Я бы пропал без Фергуса, — сказал он тихо. — Не знаю даже, как мне вас благодарить.
Но когда он машинально положил ладонь на голову могучего пса, который был его гордостью и радостью, я почувствовал, что никакой другой благодарности мне не нужно.
На этом эпидемия стрихнинных отравлений в Дарроуби кончилась. Пожилые люди все еще ее вспоминают, но кто был отравитель, остается тайной и по сей день.
Вероятно, меры, принятые полицией, и предупреждения в газетах напугали этого психически неуравновешенного человека. Но как бы то ни было, с тех пор все редкие отравления стрихнином носили явно случайный характер.
А мне осталось грустное воспоминание о полном моем бессилии. Ведь выжил только Фергус, и я не знаю почему. Не исключено, что тут сыграли роль опасные дозы снотворного, на которые я решился только от отчаяния. А может быть, он просто проглотил меньше яда, чем другие? Этого я никогда не узнаю.
Но многие годы, глядя, как великолепный пес величественно выступает, безошибочно ведя своего хозяина по улицам Дарроуби, я ловил себя все на той же мысли: раз уж спастись суждено было только одной собаке, хорошо, что это был именно Фергус.

Только вчера я, развернув газету, прочел о вспышке умышленных отравлений стрихнином в одной сельской местности. Значит, продолжается! Значит, еще не перевелись такие люди... И, как ни горько, противоядия у нас по-прежнему нет. Только изредка мне удавалось спасти жертву такого отравления, надолго ее усыпляя. Стрихнин настолько опасен, что приобрести его можно лишь по особому разрешению министерства сельского хозяйства. В разрешении указывается и точное количество, и цель приобретения, но, вопреки всем предосторожностям, трагедии продолжаются.



МИССИС БЕК
СОБСТВЕННОЙ ПЕРСОНОЙ


Какое-то нежное чувство шевельнулось во мне, когда пожилая дама подала мне чашку чая. Она была очень похожа на миссис Бек.
Одна из местных церквей устраивала вечеринку для нас, одиноких летчиков. Я взял чашку и сел, с трудом отведя глаза от дамы.
Миссис Бек! Я как сейчас вижу ее у окна нашей операционной.
— О, я никогда бы не подумала, что вы настолько бессердечны, мистер Хэрриот, — ее подбородок дрожал, а глаза смотрели на меня с упреком.
— Но миссис Бек, — сказал я. — Заверяю вас, я вовсе не бессердечен. Я просто не могу сделать вашей кошке такую крупную полостную операцию за десять шиллингов.
— А я думала, вы сделаете ее ради такой бедной вдовы, как я.
Я внимательно посмотрел на нее, окинув взглядом некрупную, крепко сбитую фигуру, отметив розовые щеки и аккуратно собранные в узел седые волосы. Была ли она и в самом деле небогатой вдовой? Для сомнений были основания. Ее сосед в деревне Рейтон был убежденным скептиком.
— Это все — сказки, мистер Хэрриот, — сказал он. — Она так всегда говорит, но у нее в чулке отложено немало. Она владеет почти всем в округе.
Я сделал глубокий вдох.
— Миссис Бек, мы часто работаем по сниженным расценкам для тех, кто не в состоянии заплатить, но ваш случай относится к избыточной роскоши.
— Роскошь! — она открыла рот от изумления. — Боже, я же говорила вам, что Жоржина все время рожает котят. Она все время беременна, и это убивает меня. Я не могу спать, когда это начинается опять. — Миссис Бек вскинула на меня глаза.
— Я все понимаю, и мне очень жаль. Я могу только повторить, что единственный выход — стерилизация вашей кошки, и стоит она один фунт.
— Нет, я не могу позволить себе такую сумму!
Я развел руками.
— А вы просите меня сделать ей операцию за полцены. Это даже смешно. Мне придется под общим наркозом удалить ей матку и яичники. Такого нельзя сделать за десять шиллингов.
— О, как это жестоко! — Она отвернулась и стала смотреть в окно, а плечи ее задрожали. — Вам совершенно не жаль бедную вдову.
Это продолжалось уже десять минут, и я вдруг понял, что нахожусь в компании человека с более сильным характером, чем у меня. Я посмотрел на часы, — мне уже давно надо было отправляться на вызовы. Теперь становилось все очевиднее, что аргументами я ее убедить не смогу.
Я вздохнул. Возможно, она и в самом деле была бедной вдовой.
— Хорошо, миссис Бек, я сделаю для вас исключение, и операция обойдется вам в десять шиллингов. Как насчет второй половины дня вторника?
Она отвернулась от окна, и, как по волшебству, на ее лице заиграла улыбка.
— Мне это очень подойдет! Боже, как мило с вашей стороны.
Она проследовала мимо меня, и я проводил ее по коридору.
— Только одно, — сказал я, открывая ей дверь. — Не кормите Жоржину начиная со второй половины дня понедельника. Ее желудок должен быть пуст, когда вы принесете ее сюда.
— Принесу ее сюда? — ее лицо выражало недоумение. — Но у меня нет машины. Я думала, вы заберете ее.
— Заберу?! Но до Рейтона без малого десять километров!
— Да, заберете и обратно привезете тоже. У меня нет транспорта.
— Забрать? Прооперировать... и отвезти обратно! И все — за десять шиллингов?
Она все еще улыбалась, но в глазах ее блеснула сталь.
— Так вы же сами согласились на эту сумму — десять шиллингов.
— Но... но...
— Ну вот, вы опять начинаете, — ее улыбка растаяла, и она наклонила голову набок. — Я всего лишь бедная...
— Хорошо, хорошо, — поспешно сказал я. — Я заеду во вторник.
Когда наступил вторник, я проклинал себя за свою мягкость. Если бы кошка была доставлена ко мне, я смог бы прооперировать ее в два, а в два тридцать отправиться на вызовы. Я не возражал против потери получаса, но теперь сколько времени займет эта операция?
Выходя из дома, я заглянул в открытое окно гостиной. Предполагалось, что Тристан занимается, но он спал и храпел в своем любимом кресле. Я вошел и посмотрел на него, восхищаясь полным расслаблением, доступным лишь опытным засоням. Его лицо выражало спокойствие и безмятежность, как у малыша, а поперек его груди лежала «Дейли миррор», раскрытая на колонке комиксов. В безвольно обвисшей руке была зажата потухшая сигарета.
Я легонько коснулся его плеча.
— Не хочешь поехать со мной, Трис? Мне надо забрать кошку.
Он не спеша пришел в себя, потянулся и скорчил гримасу, но его добросердечная натура вскоре проявила себя.
— Конечно, Джим, — сказал он, зевнув в последний раз. — С удовольствием.
Миссис Бек жила на левой стороне дороги посредине деревни. На ярко покрашенной калитке я прочитал табличку: «Жасмин-коттедж». Когда мы пошли по дорожке сада, дверь в дом открылась, и женщина весело помахала нам рукой.
— Добрый день, джентльмены, я очень рада видеть вас.
Она провела нас в гостиную, заставленную солидной дорогой мебелью, которая отнюдь не свидетельствовала в пользу бедности хозяйки. Открытая створка буфета красного дерева позволила мне увидеть посуду и бутылки. Я заметил шотландский виски, коньяк и херес, пока она не захлопнула дверцу.
Я увидел картонную коробку, которая была перевязана веревкой.
— О, как хорошо, что вы ее уже упаковали.
— Боже сохрани, она в саду. Она всегда играет там во второй половине дня.
— Как в саду? — спросил я нервно. — Тогда, пожалуйста, принесите ее, мы сильно торопимся.
Мы прошли через облицованную кафелем кухню к двери в сад. Большинство таких коттеджей имеют довольно-таки большие участки, а сад миссис Бек был хорошо ухожен. Клумбы соседствовали с аккуратными газонами, а солнце придавало дополнительный блеск яблокам и грушам, висевшим на ветвях деревьев.
— Жоржина, — запела миссис Бек, — где ты, моя хорошая?
Никто не вышел на поляну, и она повернулась ко мне с лукавой улыбкой.
— Похоже, малышка хочет с нами поиграть. Она так делает, знаете.
— Да что вы! — сказал я без особого энтузиазма. — Я бы хотел, чтобы она немедленно показалась. У меня не так много...
В этот момент хризантемы расступились, и мы увидели очень толстую полосатую кошку, которая направлялась к зарослям рододендронов. Тристан кинулся за ней. Он нырнул между теплиц, но кошка выскочила с противоположной стороны, сделала пару кругов по газону и вскочила на сучковатое дерево.
Глаза Тристана горели нетерпением, он схватил с землю пару упавших яблок.
— Джим, я сейчас собью эту гадину оттуда.
Я схватил его за руку.
— Ради бога, Трисс, — зашипел я на него, — оставь это. Положи яблоки на землю.
— Хорошо, — он бросил яблоки и пошел к дереву. — Я все равно ее достану.
— Минутку! — я схватил его за пальто. — Я сам. А ты стой внизу и лови ее, если она прыгнет.
Тристан казался растерянным, но я подал ему предупреждающий сигнал. По манере кошачьих движений я понял, что ст
Содержание
Содержание

Как хочется домой 5
Маркиз в качестве прислуги 15
И кто из нас коновал? 29
Редкостная пара 39
Только одно живое существо 50
Отрава 61
Велика ли заслуга 74
Свинья с мусорным бачком на голове 80
Кот Буян, носящий мячи 91
Первая самоволка 99
Волшебное излечение кобылы ценой 5000 108
Собачьи развлечения 117
У меня родился сын 128
Старый пес и новая свобода 136
Перезанимался 147
Тайный отравитель собак 153
Миссис Бек собственной персоной 166
Ностальгия 176
К чему приводит деликатность 178
Я заменяю специалиста по собакам 184
Что делать с оторванной лапой 192
Удача и победа 200
Крик и шепот 211
Мои встречи с Беннетом Гранвиллом 219
Новатор и консерватор 232
К вопросу о сноровке 242
Начинается новая жизнь 253
Как победить мокротуху 255
Чудодейственный «усмирин» 267
Развлечения Тристана 280
Собачья дружба 294
Трудно разорваться на три части 306
Полицейский забирает попрошайку 320
Пробежка по процедуре 329
Мой первый самостоятельный полет 345
Номер 87 становится матерью 350
Печальный урок 358
Еще один урок, но с хорошим концом 368
Диагноз: ложная беременность 380
Заботливая Джуди 392
Тристан готовится к экзаменам 398
Мистер Потс 411
На складе 419
Все имущество в коляске 425
Ящур 436
Про Неда 445
Оскар, светский кот 460
Домой, домой! 476
Штрихкод:   9785815910447
Аудитория:   Общая аудитория
Бумага:   Офсет
Масса:   465 г
Размеры:   208x 133x 27 мм
Оформление:   Частичная лакировка
Тираж:   3 000
Литературная форма:   Авторский сборник, Рассказ
Сведения об издании:   Переводное издание
Тип иллюстраций:   Без иллюстраций
Художник-иллюстратор:   Златогоров Григорий
Переводчик:   Гурова Ирина, Струков Сергей
Отзывы Рид.ру — О всех созданиях - мудрых и удивительных
5 - на основе 2 оценок Написать отзыв
2 покупателя оставили отзыв
По полезности
  • По полезности
  • По дате публикации
  • По рейтингу
3
29.04.2011 22:18
Книга хорошая, но она больше чем наполовину дублирует советское издание "О всех созданиях - больших и малых". Красной нитью через всю книгу идет пребывание автора в армии во время Второй Мировой войны, его самовольные отлучки домой к беременной жене. Большинство рассказов о животных известны.
Если не читали Хэрриота - смело покупайте эту книгу. Или воспринимайте ее как дополнение к уже известным рассказам.
Нет 0
Да 2
Полезен ли отзыв?
5
13.03.2011 08:56
Замечательная книга! подходит любой возрастной категории, полна положительных эмоций, легко читается и с удовольствием перечитывается,прекрасное лекарство от плохого настроения. Автор сельский ветеринар, описывающий жизнь Английской провинции через призму своей профессиональной деятельности, звучит скучно, но не у Хэрриота.
Постоянно покупаю книги Хэрриота в подарок, не было ни одного человека, которому бы они не понравились. Всем рекомендую!
Нет 0
Да 2
Полезен ли отзыв?
Отзывов на странице: 20. Всего: 2
Ваша оценка
Ваша рецензия
Проверить орфографию
0 / 3 000
Как Вас зовут?
 
Откуда Вы?
 
E-mail
?
 
Reader's код
?
 
Введите код
с картинки
 
Принять пользовательское соглашение
Ваш отзыв опубликован!
Ваш отзыв на товар «О всех созданиях - мудрых и удивительных» опубликован. Редактировать его и проследить за оценкой Вы можете
в Вашем Профиле во вкладке Отзывы


Ваш Reader's код: (отправлен на указанный Вами e-mail)
Сохраните его и используйте для авторизации на сайте, подписок, рецензий и при заказах для получения скидки.
Отзывы
Найти пункт
 Выбрать станцию:
жирным выделены станции, где есть пункты самовывоза
Выбрать пункт:
Поиск по названию улиц:
Подписка 
Введите Reader's код или e-mail
Периодичность
При каждом поступлении товара
Не чаще 1 раза в неделю
Не чаще 1 раза в месяц
Мы перезвоним

Возникли сложности с дозвоном? Оформите заявку, и в течение часа мы перезвоним Вам сами!

Captcha
Обновить
Сообщение об ошибке

Обрамите звездочками (*) место ошибки или опишите саму ошибку.

Скриншот ошибки:

Введите код:*

Captcha
Обновить