Деревушка Деревушка \"Деревушка\"– первая книга трилогии Уильяма Фолкнера \"Деревушка\", \"Город\", \"Особняк\", посвященной трагедии аристократии американского Юга, которая оказалась перед мучительным выбором – сохранить былые представления о чести и впасть в нищету или порвать с прошлым и влиться в ряды дельцов-нуворишей, делающих скорые и не слишком чистые деньги на прогрессе. В романе показана судьба циничного предпринимателя Флема Сноупса, человека, олицетворяющего неприглядное лицо \"нового Юга\"– места, где покупается и продается все на свете… АСТ 978-5-17-072058-3
230 руб.
Russian
Каталог товаров

Деревушка

Временно отсутствует
?
  • Описание
  • Характеристики
  • Отзывы о товаре
  • Отзывы ReadRate
"Деревушка"– первая книга трилогии Уильяма Фолкнера "Деревушка", "Город", "Особняк", посвященной трагедии аристократии американского Юга, которая оказалась перед мучительным выбором – сохранить былые представления о чести и впасть в нищету или порвать с прошлым и влиться в ряды дельцов-нуворишей, делающих скорые и не слишком чистые деньги на прогрессе. В романе показана судьба циничного предпринимателя Флема Сноупса, человека, олицетворяющего неприглядное лицо "нового Юга"– места, где покупается и продается все на свете…
Отрывок из книги «Деревушка»
УИЛЬЯМ ФОЛКНЕР



Деревушка

Роман

Перевод с английского В.Хинкиса и С.Маркиша.




КНИГА ПЕРВАЯ


ФЛЕМ




ГЛАВА ПЕРВАЯ


1


Французова Балка лежала в тучной речной долине, в двадцати милях к
юго-востоку от Джефферсона. Укрытая и затерянная меж холмами, определенная,
хоть и без четких границ, примыкающая сразу к двум округам и не подвластная
ни одному из них, Французова Балка была когда-то пожалована своему первому
владельцу, и до Гражданской войны выросла в огромную плантацию, остатки
которой - полый остов громадного дома, рухнувшие конюшни, невольничьи
бараки, запущенные сады, аллеи, кирпичные террасы - все еще звались усадьбою
Старого Француза, хотя прежние ее границы существовали теперь только в
старинных, пожелтевших записях, хранившихся в архиве окружного суда в
Джефферсоне, и плодородные поля кое-где давно уже снова заполонила
тростниковая и кипарисовая чащоба, у которой они были некогда отвоеваны их
первым хозяином.
Возможно, что он и в самом деле был иностранец, хотя и не обязательно
француз, потому что для людей, которые пришли после него и почти начисто
стерли все его следы, всякий, кто говорил с малейшим чужеземным акцентом,
чья наружность или даже занятие казались необычными, всякий такой человек
был французом, к какой бы национальности он себя ни причислял, точно так же,
как городские умники в ту пору (вздумай он, к примеру, обосноваться в самом
Джефферсоне) непременно окрестили бы его голландцем. Но теперь никто уже не
знал, откуда он был родом, даже шестидесятилетний Билл Уорнер, который
владел чуть ли не всей прежней плантацией вместе с участком под разрушенной
усадьбой. Потому что он пропал, исчез, этот чужеземец, этот француз, со всей
своей роскошью. Его мечта, его бескрайние поля были поделены на маленькие,
чахлые фермы, заложенные и перезаложенные, и управляющие джефферсонскими
банками грызлись из-за них, прежде чем продать, и, в конце концов, продавали
Биллу Уорнеру, и теперь от Старого Француза только и осталось что речное
русло, выпрямленное его невольниками на протяжении почти десяти миль, чтобы
река в половодье не затопляла поля, да скелет громадного дома, который его
многочисленные наследники целых тридцать лет разбирали и растаскивали;
ореховые ступени и перила, дубовые паркеты, которым через пятьдесят лет цены
бы не было, и самые стены - все пошло на дрова. Даже имя его было позабыто,
слава его обернулась пустым звуком, легендой о земле, вырванной у лесной
чащи, укрощенной, увековечившей позабытое прозвище, которое то, что явились
после него - приехали в разбитых фургонах, верхом, на мулах или пришли
пешком, с кремневыми ружьями, собаками, детьми, самогонными аппаратами и
протестантскими псалтырями, - не могли ни произнести правильно, ни даже
прочесть по буквам и которое теперь не напоминало ни об одном человеке на
свете; его мечта, его гордость стали прахом и смешались с прахом его бог
весть где лежащих костей, да еще молча упорно сохраняла предание о деньгах,
которые он будто бы зарыл где-то около своего дома, когда Грант опустошал
эти края, двигаясь на Виксбург.
Люди, которые наследовали ему, пришли с северо-востока, через горы
Теннесси, отмеряя каждый свой шаг на этом пути рождением нового поколения.
Они пришли с Атлантического побережья, а до того, - из Англии и с окраин
Шотландии и Уэллса, чему свидетельством иные фамилии - Тэрпины, Хейли,
Уиттингтоны, Макколлемы и Мюррэи, Леонарды и Литтлджоны, да и другие тоже,
вроде Риддепов, Армстидов и Доши, которые не могли появиться сами собой,
потому что по доброй воле никто, конечно, не взял бы себе такую фамилию. При
них не было ни невольников, ни шифоньеров работы Файфа или Чиппендейла;
почти все, что было при них, они могли принести (и принесли) на своих
плечах. Они заняли участки, выстроили хижины в одну-две клетушки и не стали
их красить, переженились, наплодили детей и пристраивали все новые клетушки
к старым хижинам, и их тоже не красили, и так жили. Их потомки так же сажали
хлопок в долине и сеяли кукурузу по скатам холмов и на тех же холмах, в
укромных пещерах, гнали из кукурузы виски и пили его, а излишки продавали.
Федеральные чиновники приезжали сюда, но уже не возвращались. Кое-что из
вещей пропавшего - войлочную шляпу, сюртук черного сукна, пару городских
ботинок, а то и пистолет, - иногда видели потом на ребенке, на старике или
женщине. Окружные чиновники и вовсе не тревожили этих людей, разве только по
необходимости в те годы, когда предстояли выборы. У них были свои церкви и
школы, они роднились друг с другом, изменяли друг другу и убивали друг
друга, и сами были себе судьями и палачами. Они были протестантами,
демократами и плодились, как кролики. Во всей округе не было ни одного
негра-землевладельца, а чужие негры боялись и близко подойти к Французовой
Балке, когда стемнеет.
Билл Уорнер, нынешний хозяин усадьбы Старого Француза, был самым важным
человеком в этих краях. Он имел больше всех земли, был школьным инспектором
в одном округе, мировым судьей в другом и уполномоченным по выборам в обоих,
а стало быть, от него исходили если не законы, то, по крайней мере, советы и
внушения для его земляков, которые отвергли бы самое понятие "избирательного
округа", если бы когда-нибудь о нем слышали, и приходили к Биллу Уорнеру
спросить не "что мне делать?", а "что бы вы мне велели сделать, ежели б
могли заставить меня сделать по-вашему?". Он был землевладельцем,
ростовщиком и ветеринаром. Судья Бенбоу из Джефферсона однажды сказал про
него так: человек он с виду мягкий, но никто лучше его не умеет пустить мулу
кровь или собрать больше голосов на выборах. Он владел почти всеми лучшими
землями и держал закладные почти на все земли, которыми еще не владел. В
самой деревне ему принадлежала лавка, хлопкоочистительная машина, мельница с
крупорушкой и кузня, и считалось, мягко говоря, опрометчивостью, если кто по
соседству делал закупки, или очищал хлопок, или молол зерно, или ковал
лошадей и мулов где-нибудь в другом месте. Он был тощий и длинный, как
жердь, с рыжеватыми, тронутыми сединой, волосами и усами, с маленькими,
жесткими, блестящими, невинно голубыми глазами; он походил на директора
методистской воскресной школы, который по будням служит проводником на
железной дороге, или же наоборот, и которому принадлежит церковь или, может,
железная дорога, а может, то и другое вместе. Он был хитер, скрытен и
жизнелюбив, с раблезианским складом ума и, весьма вероятно, все еще не
иссякшей мужскою силой (он сделал своей жене шестнадцать детей, но только
двое жили дома, прочие же, плодясь и в землю ложась, разбрелись кто куда, от
Эль-Пасо до Алабамы), о чем позволяла судить его жесткая шевелюра, в которой
даже в шестьдесят лет было больше рыжих, чем седых волос. Он был разом и
ленив и энергичен; он ничего не делал (всеми делами управлял его сын), и на
это уходило все его время, он исчезал из дому еще до того, как сын успевал
спуститься к завтраку, и никто не знал куда, знали только, что он на своей
старой, жирной белой кобыле может появиться когда и где угодно на десять
миль окрест, и, по крайней мере, раз в месяц, весной, летом и ранней осенью,
люди видели, как он, привязав свою старую белую кобылу к ближайшей
загородке, сидит на самодельном стуле посреди запущенной лужайки в усадьбе
Старого Француза. Стул ему смастерил кузнец, распилив пополам пустой бочонок
из-под муки, обровняв края и приколотив сиденье, и Уорнер, жуя табак или
покуривая тростниковую трубку, всегда с острым словцом для прохожего
наготове, в меру любезным, но отнюдь не располагающим к беседе, сидел на
фоне этого былого величия. Люди (те, что сами видели его там, и те, что
слышали об этом от других) все были уверены, что он сидит, обдумывая
наедине, как бы лишить очередного должника права на выкуп закладной, потому
что причину он объяснил только Рэтлифу, агенту по продаже швейных машин,
который был более чем вдвое моложе его.
- Люблю здесь сидеть. Стараюсь представить себя на месте того дурака,
который все это наворотил, - он не пошевелился, даже не дал себе труда
кивком головы указать на груду битого кирпича и лабиринт дорожек, увенчанный
руинами колоннады у него за спиной, - только чтобы есть да спать в этакой
громадине. - А потом добавил, так и не объяснив Рэтлифу, о чем он на самом
деле думал: - Одно время я не прочь был со всем этим разделаться, расчистить
место. Но, боже ты мой, народ до того обленился, что даже на лестницу не
залезет, чтобы отодрать остатки досок. Да они скорее пойдут в лес, целое
дерево срубят на растопку - это им проще, чем протянуть руку да взять
готовое. Пожалуй, я просто оставлю все как есть: пусть напоминает мне об
единственной моей ошибке. Ведь за всю мою жизнь только это одно я купил и не
сумел никому продать.
Его сыну Джоди было под тридцать; уже полнеющий, с первыми признаками
зоба, он не только не женился, но от него исходил какой-то холостяцкий дух,
как от некоторых людей будто бы исходит дух святости. Он был высокого роста,
с намечавшимся брюшком, которое в ближайшие десять - двенадцать лет обещало
изрядно вырасти, но пока он мог еще считаться свободным и сравнительно
молодым кавалером. Зимой и летом, по воскресеньям и по будням, он носил
крахмальную сорочку без воротничка, схваченную у шеи тяжелой золотой
запонкой, и пару из добротного черного сукна (правда, в жаркое время года он
обходился без сюртука). Он надевал эту свою пару, как только она приходила
от портного из Джефферсона, и носил ее каждый день, в любую погоду, до тех
пор, пока не продавал кому-нибудь из работников-негров, заменяя новой,
следующей, так что летом чуть ли не во всякий воскресный вечер можно было
встретить - и немедленно опознать - какую-нибудь из его старых пар (или одну
из ее частей). Среди неизменных комбинезонов, которые носили все вокруг, он
имел вид не то чтобы похоронный, но весьма торжественный, а все потому, что
выглядел таким убежденным холостяком: за его дряблыми, расплывающимися
телесами угадывался бессмертный и вечный свадебный Шафер, совершеннейшее
воплощение Мужского Естества, точно так же, как под отечными тканями бывшего
футболиста угадываешь призрак поджарого и крепкого спортсмена, некогда
гонявшего мяч. В семье он был девятым из шестнадцати детей. Он распоряжался
лавкой, владельцем которой по-прежнему был его отец, занимался главным
образом просроченными закладными, присматривал за хлопкоочистительной
машиной и управлял разбросанными по всей округе фермами, которые сорок лет
скупал сперва его отец, а потом они оба.
Однажды после полудня он сидел в давке, нарезая новую хлопковую веревку
на гужи и по-морскому свивая отрезанные куски в аккуратные бухты на вбитых в
стену гвоздях, а услышав стук у себя за спиной, обернулся и в раме открытой
двери увидел человека ниже среднего роста, в широкополой шляпе и слишком
просторном сюртуке, - он стоял в странной неподвижности, словно врос ногами
в пол.
- Вы Уорнер? - сказал он голосом не то чтобы грубым или, во всяком
случае, не нарочито грубым, а скорее скрипучим, словно заржавевшим от
редкого употребления.
- Я один из Уорнеров, - сказал Джоди довольно приветливо своим мягким и
сильным голосом. - Чем могу служить?
- Моя фамилия Сноупс. Я слышал, у вас сдается ферма.
- Вот как? - сказал Уорнер, отодвигаясь, чтобы свет из окна упал на
лицо посетителя. - Где ж вы об этом прослышали?
Ферма была новая, он и отец купили ее с торгов меньше недели назад, а
человек был совсем чужой, Джоди даже фамилии этой никогда не слышал.
Тот не отвечал. Теперь Уорнеру было видно его лицо - холодные,
мутно-серые глаза под косматыми, седеющими, сердитыми бровями и короткая
щетина серо-стальной бороды, густой и спутанной, как овечья шерсть.
- А раньше вы где фермерствовали? - спросил Уорнер.
- На Западе.
Он не говорил отрывисто. Он просто произнес эти два слова с
непреклонной бесповоротностью, словно топором отрубил.
- В Техасе, значит?
- Нет.
- Понятно. Значит, к западу отсюда, и все тут. Семья большая?
- Шестеро. - Сказав это, он не замялся, но и не спешил продолжать. И
все же что-то осталось недоговоренным. Уорнер почувствовал это прежде, чем
скрипучий, безжизненный голос, с расстановкой уточнил: - Сын и две дочки.
Жена и свояченица.
- Это только пятеро.
- И я сам, - сказал неживой голос.
- Сам не в счет, когда уговариваешься, сколько рабочих рук будет
выставлено на поле. Так как же, пятеро, а может, семеро?
- Могу выставить шестерых.
Голос Уорнера тоже остался прежним - таким же приветливым, таким же
ровным:
- Не знаю, стоит ли мне брать арендатора в этом году. Май ведь уже на
носу. Пожалуй, я и сам бы справился, вот только поденщиков нанять. А может,
и вовсе не стану ее трогать в этом году.
- Согласен и на поденную, - сказал тот.
Уорнер поглядел на него.
- Хотите поскорей устроиться, а?
Тот не отвечал. Уорнер не знал, смотрит на него этот человек или нет.
- Сколько думаете платить аренды?
- А какая ваша цена?
- Треть и четверть, - сказал Уорнер. - Все товары отсюда, из лавки.
Наличными ничего.
- Понятно. Товаров на шесть долларов.
Совершенно верно, - приветливо сказал Уорнер. Теперь он не знал даже,
смотрит ли этот человек вообще на что-нибудь.
- Согласен, - сказал тот.
Стоя на галерее, над пятью или шестью мужчинами и комбинезонах,
сидевшими на корточках или прямо на полу со складными ножами и деревянными
чурками в руках, Уорнер смотрел, как его посетитель с трудом доковылял до
крыльца, не глядя по сторонам, сошел вниз, отыскал среди привязанных у
галереи запряжек и верховых лошадей тощего мула без седла, в драной сбруе с
веревочными поводьями, подвел его к крыльцу, неуклюже, с натугой сел верхом
и уехал, все так же ни разу не оглянувшись.
- Послушать, как он топочет, можно подумать, что в нем фунтов двести
весу, - сказал один из сидевших. - Кто это такой, Джоди?
Уорнер чмокнул, всасывая слюну сквозь зубы, и сплюнул на дорогу.
- Сноупс какой-то, - сказал он.
- Сноупс? - сказал второй. - Вон оно что. Значит, тот самый. - Теперь
не только Уорнер, но и все остальные повернулись к говорившему - худощавому
человеку в безукоризненно чистом, хотя и выцветшем, заплатанном комбинезоне,
и даже свежевыбритому, с лицом кротким, почти грустным - хотя,
присмотревшись, на нем можно было заметить два совершенно различных,
самостоятельных выражения - одно мимолетное, спокойное и безмятежное, а под
ним другое, всегдашнее, явно не терпеливое, хотя и сдержанно озабоченное, -
с подвижным ртом, свежим и ярким, как у юноши, но, взглянув более
пристально, легко было понять, что этот человек, видимо, просто-напросто
никогда в жизни не курил: резко выраженный тип мужчины из тех, которые
женятся молодыми и производят на свет только дочерей, да и сами вечно
остаются на положении старшей дочери у собственной жены. Его звали Талл. -
Тот самый малый, который зимовал с семьей в заброшенном хлопковом амбаре у
Айка Маккаслина. Он еще был замешан в этой истории с поджогом конюшни,
которая сгорела два года назад в округе Гренье у какого-то Гарриса.
- Гм, - сказал Уорнер. - Как вы говорите? Поджог конюшни?
- Я не говорю, что это он поджег, - сказал Талл. - Я только говорю, что
он был, так сказать, замешан в этом.
- И сильно замешан?
- Гаррис притянул его к суду.
- Понятно, - сказал Уорнер. - Просто возвел на него напраслину,
заставил отвечать за другого. Наверно, подмазал кого следует.
- Ничего не доказали. Может, потом Гаррис и собрал доказательства, да
было поздно. Его уж и след простыл. А потом, в прошлом году, в сентябре он
объявился у Маккаслина. Он с семьей работал на Маккаслина поденно, собирал
хлопок, и Маккаслин пустил их перезимовать в старый амбар, который в тот год
у него пустовал. Вот и все, что я знаю. А сплетен я не пересказываю.
- И я бы не стал, - сказал Уорнер. - Кому охота прослыть пустым
сплетником. - Он стоял над ними, широколицый, добродушный, в потертом,
строгом костюме: крахмальная, но заношенная белая сорочка, пузырящиеся на
коленях, давно не глаженные брюки, - одетый чопорно и вместе с тем небрежно.
Он шумно и отрывисто втянул воздух. - Так-так, - сказал он. - Поджог
конюшни. Так-так.
Вечером, за ужином, он рассказал об этом отцу. Не считая неуклюжего,
кое-как сколоченного из бревен и досок строения, известного под названием
"Гостиница Литтлджон", у Билла Уорнера был единственный двухэтажный дом в
этих местах. Уорнеры и кухарку держали - не только единственную черную
прислугу, но вообще единственную прислугу во всей округе. Она прожила у них
уже много лет, но миссис Уорнер все говорила, - и, видимо, верила, - что ей
нельзя поручить даже воду согреть без присмотра. Джоди рассказывал, в то
время как его мать, полная, живая, хлопотливая женщина, которая родила
шестнадцать душ детей, из которых уже пережила пятерых, и все еще брала
призы за свои соленья и варенья на ежегодной ярмарке, сновала между столовой
и кухней, а сестра, тихая, полнотелая девочка, с уже округлившейся в
тринадцать лет грудью, с глазами, как матовые оранжерейные виноградины, и
полным, влажным, всегда чуть приоткрытым ртом, сидела на своем месте, уйдя в
себя, в каком-то дурмане цветущей и юной женской плоти, не слушая его, что,
как видно, давалось ей без малейших усилий.
- Ты контракт уже подписал с ним? - спросил Билл Уорнер.
- Да я и не собирался, покуда Вернон Талл не рассказал мне, что он
натворил. А теперь, думаю, завтра же составлю бумагу и дам ему подписать.
- Тогда уж заодно укажи ему, который дом поджечь. Или пускай сам
выбирает?
- Ладно, - сказал Джоди. - Мы и об этом сейчас потолкуем. - Теперь из
его голоса исчезло все легкомыслие, исчезло лукавство и легкая ирония, он
словно бы выхватил шпагу из ножен и приготовился к бою. - Мне теперь только
одно и надо - разнюхать все хорошенько насчет той конюшни. А потом уж один
черт, он поджег или не он. Надо только, чтобы он во время сбора вдруг понял,
что я-то думаю на него. Слушай дальше. Возьми, примерно, такой случай. - Он
навалился на стол, тяжелый, обрюзгший, весь напрягшись. Мать ушла на кухню,
и оттуда доносился ее неугомонный голос, энергично распекавший черную
кухарку, Дочь не слушала вовсе. - Есть кусок земли, с которого, говоря по
правде, хозяева ничего не рассчитывали взять нынешним летом. И вот приходит
человек и берет его в аренду, а тебе известно, что там, где он в последний
раз арендовал участок, сгорела какая-то конюшня. Не имеет значения, поджег
он на самом деле эту конюшню или нет, хотя все было бы куда проще, ежели б
удалось узнать точно, что поджег. Главное - что она сгорела, когда он был
там, и улики были такие веские, что он счел за лучшее оттуда убраться. Так
вот, стало быть, он приходит к нам и арендует эту землю, на которую мы в
нынешнем году уже совсем было рукой махнули, и мы, чинно-благородно, как
полагается, отпускаем ему товар из своей лавки. И он снимает урожай, хозяин
чин чином его продает и кладет денежки в карман, а когда этот малый приходит
за своей долей, тут-то хозяин ему и говорит: "Что это такое я слышал насчет
тебя и какой-то там конюшни?" Только и всего. "Что это такое я недавно
слышал насчет тебя и какой-то конюшни?" - Две пары глаз впились друг в друга
- мутноватые, чуть навыкате и маленькие, жесткие, голубые. - Что он на это
скажет? Что он сможет сказать, кроме: "Ладно. Что вы теперь со мной
сделаете?"
- Ты потеряешь на товарах, которые он из лавки возьмет.
- Тут уж ничего не попишешь. Но в конце концов если человек задарма, за
здорово живешь, убирает тебе урожай, можно, по крайней мере, его кормить,
пока он работает... Обожди-ка, - вдруг сказал он. - Сто чертей, да и того-то
делать не придется, я просто подброшу ему на порог охапку трухлявых дранок и
спички назавтра, как он управится с окучиванием, и он поймет, что его
песенка спета и что ему ничего не остается, кроме как снова собираться в
дорогу. Так он уедет на два месяца раньше, меньше возьмет в лавке, а нам
нужно будет только нанять поденщиков, чтобы собрали его урожай. - Они
пристально глядели друг другу в глаза. Для одного дело было уже сделано,
закончено, он видел воочию его результаты, хотя сейчас, когда он говорил об
этом, до конца оставалось еще добрых полгода. - Сто чертей, куда ему
деваться! Он и не пикнет! Не посмеет!
- Гм, - сказал Билл. Он вынул из кармана расстегнутого жилета
прокуренную тростниковую трубку и принялся ее набивать. - От таких лучше
подальше держаться.
- Ладно, - сказал Джоди. Он достал зубочистку из фарфоровой коробочки и
откинулся на спинку стула. - Конюшни поджигать никому не позволено. А ежели
кто охоч с огнем баловаться, поделом ему, пускай на себя пеняет.
Он не поехал заключать контракт ни завтра, ни послезавтра. Но на третий
день, после полудня, привязав свою чалую лошадь к столбу галереи, он сидел
за конторкой в задней комнате лавки, ссутулившись, сдвинув черную шляпу на
затылок, положив на бумагу темную мохнатую руку, неподвижную и тяжелую, как
окорок, и, зажав перо в другой, своим неуклюжим, медленным размашистым
почерком писал контракт. А через час, с контрактом в кармане, аккуратно
промокнув и сложив бумагу, он был уже в пяти милях от деревни и остановил
лошадь на дороге, заметив фургончик. Видавший виды фургончик был покрыт
засохшей зимней грязью и запряжен парой косматых лошадок, пугливых и
беспокойных, как горные козлы, и почти таких же малорослых. В задке
фургончика была установлена железная будка, с виду настоящая собачья конура,
разрисованная под домик, и в каждом нарисованном окошке над нарисованною
швейной машиной застыло в глуповатой улыбке нарисованное женское лицо, и
Уорнер, огорошенный и растерянный, уставился на владельца фургончика,
который приветливо осведомился:
- Я слышал, Джоди, у вас новый арендатор?
- Сто чертей! - сказал Уорнер. - Да неужто он и вторую конюшню
подпалил? Его раз поймали, а он снова за свое?
- Как сказать, - ответил владелец фургончика, - утверждать ничего не
стану. Поджигал он там чего или не поджигал, не знаю, могу только сказать,
что две конюшни загорелись и что он к этому имеет какое-то касательство.
Огонь, можно сказать, бежит за ним по пятам, как за иными людьми собаки. -
Он говорил приятным, ленивым, ровным голосом, так что сразу и не разобрать
было, что проницательности в нем даже больше, чем насмешки. Это был Рэтлиф,
агент по продаже швейных машин. Он жил в Джефферсоне и разъезжал по четырем
окрестным округам на своих крепких лошадках, в фургончике с размалеванной
будкой, где хранилась настоящая швейная машина. Сегодня он еще здесь, а
завтра его потрепанный, забрызганный грязью фургончик с крепкой, хоть и
разномастной парой лошадок можно было увидеть уже в другом округе,
где-нибудь в тени, а сам Рэтлиф, с ласковым, приветливым, открытым лицом, в
чистой синей рубашке без галстука сидел на корточках среди мужчин на
перекрестке у порога лавки, или (все так же на корточках, все так же,
казалось бы, беззаботно болтая, но на самом деле внимательно прислушиваясь,
как выяснялось потом) среди женщин, меж веревок, сплошь увешанных бельем,
лоханей и закопченных стиральных баков, у родника или колодца, или же чинно
восседал на плетеном стуле на галерее перед домом, любезный, приветливый,
учтивый, остроумный и непроницаемый. Продавал он от силы машины три в год, а
остальное время приторговывал землей, скотом, подержанным
сельскохозяйственным инвентарем, музыкальными инструментами и любым товаром,
от которого владелец не прочь был избавиться, переносил из дома в дом, не
хуже газеты, новости, собранные с четырех округов, и точно по адресу, с
исправностью почты, передавал вести о свадьбах, похоронах и рецепты солений
и варений. Он помнил все имена и знал каждого человека, каждого мула и пса
на пятьдесят миль вокруг. - Можно сказать, огонь бежал за ними, когда Сноупс
подъехал к дому, который ему сдал де Спейн, подъехал вместе со всем своим
барахлом, тем же самым манером, что и к тому дому, где они жили у Гарриса,
или где там еще, подъехал и говорит: "Заходите", - будто печка, кровати и
стулья сейчас сами вылезут и зайдут в дом. Небрежно говорит, но здорово так,
запросто, потому как они привыкли кочевать с места на место, а пособить было
некому. Ну вот, Эб и тот старший, Флем (у них был еще один, младший, помню,
я его где-то раз видел. Но тогда его с ними не было. Или, по крайней мере,
теперь нету. Может, они забыли его предупредить, и он не успел выскочить из
конюшни), сидят себе на козлах, а две здоровенные девки на стульях в
фургоне, а миссис Сноупс и ее сестра, вдова, сзади на каком-то хламе, и
похоже, что всем наплевать выгрузятся они или нет, и они сами, и барахло
ихнее. Фургон стоит перед домом, а Эб глядит на этот дом и говорит: "Да он
под свинарник и то не годится".
Сидя на лошади, Уорнер глядел на Рэтлифа молча, с нескрываемым ужасом.
- Ну ладно, - сказал Рэтлиф. - А потом миссис Сноупс и вдова вышли и
стали разгружать фургон. А те две девки и с места не двинулись, знай
посиживают на стульях, расфуфыренные, в воскресных нарядах, и жуют резинку,
но тут Эб обернулся да как обложит их, они и выскочили из фургона во двор, а
там миссис Сноупс и вдова воевали с печкой. Он шуганул их, как пару телок,
которые слишком дорого стоят, чтобы взбодрить их как следует палкой, а потом
они с Флемом сидели и глядели, как эти две дылды вынули из фургона старую
метлу и фонарь и опять стоят, не двигаются, покуда Эб не вытянул ближнюю
вожжами по заднице. "Ступайте, пособите матери печку тащить, живо!" - заорал
он им вслед. А потом они с Флемом слезли на землю и пошли к де Спейну.
- В конюшню? - воскликнул Уорнер. - Вы хотите сказать, что они пошли
прямо туда...
- Да нет же. Это после. Конюшня была после. Они тогда, может, еще и не
знали, где она. Конюшня сгорела своим чередом, дотла, тут уж надо отдать ему
справедливость. А то они просто пришли в гости, по дружбе, потому что Сноупс
уже знал, где его земля, и ему бы прямо начинать пахоту, тем более что май
был уже в половине. Вот как сейчас, - добавил он самым что ни на есть
невинным тоном. - Впрочем, говорят, он всегда заключает контракты чуть не
последним. - Он не смеялся. Лукавое, смуглое лицо с лукавыми непроницаемыми
глазами было приветливо и спокойно, как всегда.
- Ах так, - со злостью сказал Уорнер. - Ну, ежели он действует, как вы
говорите, то, пожалуй, мне до самого рождества и беспокоиться не о чем. Ну,
ну, дальше. Что он делает перед тем, как чиркнуть спичкой? Может, я хоть
какие-нибудь признаки вовремя замечу.
- Ладно, - сказал Рэтлиф. - Стало быть, пошли они по дороге, миссис
Сноупс и вдова остались воевать с печкой, а обе девки так и стояли с
проволочной крысоловкой и ночным горшком в руках; дошли они до усадьбы
майора де Спейна и свернули по боковой дорожке, а на ней была куча свежего
конского навозу, и тамошний черномазый сказал, что Эб нарочно наступил в
самую середку. Может, этот черномазый подглядывал за ними через окно. Как бы
там ни было, Эб наследил на крыльце и постучал, а когда черномазый велел ему
вытереть ноги, Эб его оттолкнул и вошел, и черномазый говорит, что он вытер
ноги прямо о стодолларовый ковер и стоит, орет: "Эй! Эй, де Спейн, здорово!"
- и наконец пришла миссис де Спейн, поглядела на ковер и на Эба и вежливо
так попросила его уйти. А потом сам де Спейн пришел домой к обеду, и,
думается мне, миссис де Спейн, наверно, ему нажаловалась, потому что под
вечер он прискакал на лошади к дому Эба и с ним черномазый на муле, а за
спиной у черномазого свернутый ковер, а Эб сидел на стуле у дверей, и де
Спейн заорал: "Какого дьявола вы не в поле?", а Эб ответил - встать он и не
подумал, - что ему, мол, желательно начать завтра и что он никогда не делает
почина в первый день, но только это уж статья особая. Наверно, миссис де
Спейн все правильно ему нажаловалась, потому что он только и сказал, не
слезая с лошади: "Черт бы вас побрал, Споупс, черт бы вас побрал!" - а Эб
ему на это, не вставая: "Если б я так дрожал над своим ковром, то на вашем
месте навряд ли положил бы его там, где всякий, кто войдет, беспременно на
него наступит". - Рэтлиф и теперь не смеялся. Он сидел в фургончике легко и
непринужденно, гладко выбритый, чистый, в безупречно чистой, хоть и
вылинявшей рубашке, и его хитрые умные глаза спокойно смотрели со смуглого
лица, голос звучал приветливо, неспешно и чуть шутливо, а сверху на него
глядел побагровевший, надутый Уорнер. - Ну так вот, Эб посидел еще немного,
а потом заорал в открытую дверь, выходит одна из этих дылд, и Эб ей говорит:
"Возьми этот ковер и вымой". А на другое утро черномазый нашел на крыльце,
под дверью, свернутый ковер, и на крыльце - опять следы, только теперь это
была просто грязь, а миссис де Спейн, говорят, как развернула ковер, всыпала
де Спейну еще почище прежнего - черномазый сказал, что похоже было, будто
они заместо мыла оттерли ковер битым кирпичом, - потому что де Спейн еще до
завтрака, натощак, примчался к Эбу на двор, а Эб с Флемом как раз запрягали,
чтоб ехать в поле, и, не слезая с кобылы, злющий как шершень, давай крыть на
чем свет стоит не то чтобы именно Эба, а вообще все ковры и весь навоз на
свете, а Эб ему ни слова, знай себе подпруги затягивает да гужи прилаживает,
а потом де Спейн говорит, что за ковер во Франции сто долларов плочено и что
он взыщет за него с Эба двести бушелей из будущего урожая, а Эб еще и
сеять-то не начинал. С тем де Спейн и уехал домой. И может, он бы понял, что
все это без толку. Может, едва взявшись, сообразил бы, что дело это
канительное, а миссис де Спейн помаленьку перестала бы его подзуживать, так
что ко времени уборки он бы и думать забыл про эти двести бушелей. Но только
Эбу этого было мало. И вот, кажется, назавтра под вечер, лежит майор у себя
на дворе, разувшись, в гамаке из бочарной клепки, и заявляется к нему шериф,
- Сто чертей! - пробормотал Уорнер. - Сто чертей!
- Ну да, - сказал Рэтлиф. - Вот и де Спейн сказал примерно то же самое,
когда наконец уразумел, что к чему. Приходит суббота, к лавке подкатывает
фургон, и вылезает Эб в этой своей шляпе и сюртуке, как у проповедника, и
ковыляет прямо к столу, припадая на хромую ногу, которую ему прострелил сам
полковник Джон Сарторис, еще в войну, когда Эб хотел было свести у него
гнедого жеребца, - это дядюшка Бэк Маккаслин рассказывал, - и судья ему
говорит: "Я рассмотрел вашу жалобу, мистер Сноупс, но мне не удалось найти в
законе ни слова насчет ковров, не говоря уж о навозе. И все же я готов
принять вашу жалобу во внимание, потому что двести бушелей для вас слишком
много, вам столько не уплатить, вы ведь человек слишком занятой и вырастить
двести бушелей кукурузы у вас времени не хватит. А потому я постановил
взыскать с вас за испорченный ковер десять бушелей".
- И тогда он поджег, - сказал Уорнер. - Так, так.
- Этого я бы, пожалуй, не сказал, - заметил Рэтлиф. - Я бы скорее
сказал так: в ту самую ночь у майора де Спейна загорелась конюшня и сгорела
дотла. Но только де Спейн каким-то образом оказался там в это самое время,
один малый слышал, как он проскакал на своей кобыле по дороге. Я не говорю,
что он поспел вовремя, чтобы погасить огонь, но зато поспел он в самое
время, чтобы застать кое-кого из чужаков, кому нечего было околачиваться
возле его конюшни, так что он взял да и выстрелил, выпалил, не слезая с
седла, в него или в них три, а то и четыре раза, покуда чужак не юркнул у
него перед самым носом в канаву, и гнаться за ним на лошади он уже не мог. И
сказать, кто это был такой, он тоже не мог, потому как всякая тварь
захромать может и никому не возбраняется иметь белую рубашку, но только вот
когда он прискакал к дому Эба (а он это сделал мигом, потому что тот малый
своими ушами слышал, он мчался как бешеный), Эба и Флема там не было, и
вообще никого там не оказалось, кроме четырех женщин, а шарить под кроватями
или еще где де Спейну было некогда, потому что рядышком с конюшней стоял
амбар под кипарисовой крышей. Вот он и поскакал назад, а там его черномазые
таскают бочонками воду и мочат мешки, чтобы прикрыть крышу амбара, и первый,
кого де Спейн увидел, был Флем, он стоял в белой рубашке, засунув руки в
карманы, смотрел и жевал табак. "Добрый вечер, - говорит Флем. - Сено-то как
быстро прогорает", а де Спейн, сидя на лошади, заорал: "Где твой папаша? Где
этот..." - а Флем ему: "Если его нету где-нибудь здесь, значит, он пошел
назад домой. Мы с ним вместе вышли, как огонь увидели". А де Спейн знал,
откуда они вышли и почему. Но все это было без толку, потому что, говорю
вам, где угодно можно встретить двух мужчин, и чтобы один хромал, а на
другом была белая рубашка. А еще де Спейну показалось, когда он выстрелил в
первый раз, будто один из них плеснул в огонь керосином. И вот на другое
утро сидит он и завтракает, а брови и волосы он себе порядком подпалил
накануне, и вдруг входит черномазый и говорит, что какой-то человек его
спрашивает, и он пошел в контору, а там Эб, уже в шляпе и сюртуке, и фургон
уже снова нагружен, только Эб поставил его в стороне от дома, чтоб видно не
было. "Похоже, что нам с вами никак не сладиться, - говорит Эб, - и, по мне,
уж лучше сразу бросить это дело, покуда у нас не вышло какого недоразумения.
Я уезжаю сегодня же утром". Де Спейн на это говорит: "А ваш контракт?" А Эб
ему: "Я его расторг". А де Спейн все сидит на месте и повторяет: "Расторг,
расторг", - а потом говорит: "Я бы расторг и его, и еще сотню других и
швырнул бы их в ту конюшню, только бы узнать наверняка, в вас это или не в
вас я стрелял прошлой ночью". А Эб ему: "Что ж, подайте на меня в суд, там
разберутся. Сдается мне, мировые судьи у вас всегда решают в пользу истца".
- Сто чертей, - снова пробормотал Уорнер. - Сто чертей.
- Ну вот, Эб повернулся и пошел, припадая на ту ногу, что у него не
гнется, пошел назад...
- И спалил дом арендатора, - сказал Уорнер.
- Да нет же. Может, он и обернулся и поглядел на дом, как говорится, с
сожалением, когда отъезжал. Но только никаких пожаров больше не было. То
есть в ту пору. Я не...
- Вон оно что, - сказал Уорнер. - Вы, значит, говорите, что когда де
Спейн стал в него стрелять, он плеснул остаток керосина в огонь. Так-так. -
Он весь надулся, побагровел. - И надо же - изо всей округи я выбрал именно
его, чтобы подписать контракт! - Он засмеялся. Вернее, стал произносить
скороговоркой: "Ха, ха, ха", - но смеялся он только голосом, ртом, а лицо,
глаза оставались серьезными. - Ну что ж, как ни приятно мне поболтать с
вами, а надо ехать. Может, еще сумею уговорить его разойтись
подобру-поздорову и отделаюсь каким-нибудь старым пустым сараем.
- Или в крайнем случае пустой конюшней, - крикнул Рэтлиф ему вслед.
А через час лошадь Уорнера вместе со своим седоком снова остановилась,
на этот раз перед воротами, или, вернее, перед брешью в загородке из
обвисшей, ржавой проволоки. Сами ворота, или то, что от них осталось,
лежали, сорванные с петель, в стороне, и сквозь щели между трухлявыми
планками густо пробилась трава, словно меж ребер забытого скелета. Уорнер
тяжело дышал, но не оттого, что скакал галопом. Наоборот, подъезжая все
ближе, так что уже можно было бы увидеть дым над трубой, если бы этот дым
над нею был, он все больше сдерживал лошадь. Он остановился у отверстия в
изгороди, и его даже пот прошиб, он тяжело сопел, глядя на покосившуюся,
сгорбленную лачугу, немилосердно потрепанную непогодой и цветом похожую на
старый улей, и на голый, ни деревца, ни травинки, двор, и мысль его работала
лихорадочно и напряженно, как у человека, который подходит к
неразорвавшемуся орудийному снаряду.
- Сто чертей, - тихо сказал он снова. - Сто чертей. Он уже три дня как
въехал и даже ворота не навесил. А я сказать ему об этом не смею. Не смею и
вида показать, что знаю про загородку" и что к ней нужно приладить эти
ворота. - Он яростно рванул поводья. - А ну! - крикнул он лошади. - Чего
стала, как неживая, гляди у меня, застрянешь здесь - еще и тебя подожгут!
Дорога (она не была ни мощеной, ни даже накатанной, - просто две
параллельные, едва различимые колеи, оставленные колесами фургона и почти
заросшие бурьяном и молодой травой) вела к шаткому, без ступеней, крыльцу
этого вымершего дома, на который он теперь смотрел с напряженной, натянутой,
как струна, настороженностью, словно подходя к западне. Он смотрел так
пристально, что не замечал никаких подробностей. Вдруг в выбитом окне
показалась голова в серой суконной кепке, Джоди не мог бы сказать, когда она
там появилась; человек жевал, и челюсть его двигалась непрерывно и
равномерно, выпячиваясь вбок, а когда Джоди крикнул: "Эй, там!" - голова
вдруг исчезла. Он хотел было крикнуть снова, но увидел, что за домом, у
ворот загона, двигаясь, как деревянная фигурка, возится человек, которого он
сразу узнал, хотя сюртука на нем не было. Сначала до него донеслась мерная
жалоба ржавого колодезного блока, а потом он услышал, не разбирая слов, два
громких, однообразных женских голоса. Он объехал дом и увидел сруб с узкой
высокой перекладиной, похожей на виселицу, а около него двух рослых девушек,
они стояли неподвижно и с первого взгляда напоминали скульптурную группу в
своей удивительной застывшей неподвижности (еще более подчеркнутой тем, что
обе говорили одновременно, обращаясь к кому-то очень далекому, а может, и
вовсе ни к кому не обращаясь и не слушая друг друга), хотя одна из них
ухватилась за колодезную веревку, перегнувшись и напряженно вытянув руки,
удерживавшие полное ведро, точь-в-точь фигурка из ребуса или рельеф,
изображающий огромное физическое усилие, которое замерло в самом начале, но
через миг блок снова завел свою ржавую жалобу и снова оборвал ее почти
мгновенно, а за ним смолкли и оба голоса, как только вторая женщина увидела
Уорнера, а первая застыла, оборотившись к нему и опустив руки, и два
широких, бессмысленных лица разом, как по команде, повернулись, провожая его
взглядом.
Он пересек пустой двор, захламленный мусором, оставшимся от прежних
обитателей, - золой, черепками, жестянками. У загородки работали еще две
женщины, которые, как и мужчина, уже знали о его приезде, потому что он
видел, как одна из женщин оглянулась. Но мужчина ("у, истукан, карлик
колченогий, душегуб!" - с бессильной злобой выругался про себя Уорнер) не
поднял головы и продолжал возиться у ворот до тех пор, пока Уорнер не
подъехал к нему вплотную. Обе женщины теперь смотрели на него. Одна была в
выцветшем чепце, другая - в бесформенной шляпе, которую прежде, должно быть,
носил мужчина, - в руке у нее была ржавая жестянка, до половины наполненная
погнутыми, ржавыми гвоздями.
- Добрый вечер! - сказал Уорнер и не сразу сообразил, что он почти
кричит. - Добрый вечер, сударыни!
Мужчина не спеша обернулся, держа в руке молоток - ржаная головка с
обломленным расщепом была насажена на неокоренный сук, вытащенный прямо из
поленницы, - и Уорнер снова заглянул в холодные, непроницаемые, агатовые
глаза под хмурым изломом бровей.
- Здрасьте, - сказал Сноупс.
- Вот надумал заехать, узнать, что вы тут решили, - сказал Уорнер все
еще слишком громко, словно не мог совладать со своим голосом. "Ладно уж, не
до этого", - подумал он и сразу мысленно зачертыхался, словно спохватившись,
что тут ни на минуту отвлечься нельзя, а то бог знает, чем дело кончится.
- Я, пожалуй что, останусь, - сказал Сноупс. - Правда, дом под
свинарник и то не годится. Ну да как-нибудь управимся.
- Как это так! - сказал Уорнер. Нет, не сказал, крикнул, ему уже было
все равно; и вдруг замолчал. Он перестал кричать и вообще замолчал, потому
что сказать было нечего, хотя в голове у него быстро промелькнуло: "О черт,
сказать им: "Проваливайте отсюда" - боюсь, а куда их денешь, - некуда мне их
девать, и арестовать его за поджог конюшни не смею, боюсь, он и меня
подпалит". Сноупс уже снова отвернулся было к загородке, когда Уорнер
наконец заговорил. Теперь он стоял к Уорнеру боком и глядел на него не то
чтобы вежливо или хотя бы терпеливо, а просто выжидающе. - Ладно, - сказал
Уорнер. - Мы еще поговорим насчет дома. И отлично столкуемся. Вот увидите.
Ежели что не так, вам только нужно прийти ко мне в лавку. Впрочем, и ходить
незачем: вы только дайте мне знать - и я сам мигом сюда приеду. Поняли? Все,
решительно все, что вам не понравится...
- Я с кем угодно могу столковаться, - сказал Сноупс. - Я столковался с
пятнадцатью, а может, и с двадцатью разными хозяевами с тех пор, как арендую
фермы. А ежели не могу столковаться, то ухожу. Больше вам от меня ничего не
надо?
"Ничего, - подумал Уорнер. - Ничего". Он ехал назад через двор, через
все это захламленное запустение, по вытоптанной земле, с рубцами золы,
обуглившихся головешек и закоптелых кирпичей - в тех местах, где ставили
раньше бельевые баки или шпарили свиные туши. "Лучше бы у меня ничего не
было, кроме той малости, без которой никак не обойтись", - подумал он. Он
снова услышал скрип колодезного блока. На этот раз скрип не смолк, когда
Уорнер проезжал мимо, и два широких лица - одно неподвижное, другое мерно,
как метроном, поднимавшееся и опускавшееся в лад скрипучей жалобе колодца, -
снова медленно повернулись, словно на одном шарнире, а Уорнер обогнул дом и
снова оказался на едва приметной дорожке, шедшей к зияющей дыре ворот,
которые, он знал это, и в следующий раз, когда он приедет сюда, будут
валяться в траве. Контракт все еще лежал у него в кармане, этот контракт он
писал со спокойным чувством удовлетворения, а сейчас ему казалось, что это
чувство испытывал вовсе не он, а какой-то другой человек. Контракт так и
остался неподписанным. "Можно бы включить в него особый пункт насчет
поджога", - подумал он. Но он даже не остановил лошадь. "Да-а, - подумал он.
- И повесить его на новую конюшню заместо вывески". И поехал дальше. Было
уже поздно, и он пустил лошадь рысцой, чтобы она могла бежать почти до
самого дома, переводя дух на спусках, и отъехал довольно далеко, как вдруг
заметил под деревом у дороги человека, чье лицо он видел в окне дома. Только
что у дороги никого не было, и вот уже на опушке рощицы стоит этот человек -
та же суконная кепка, то же равномерное движение челюсти, по-видимому,
никчемное и непроизвольное, почти как у лошади, - стоит, словно очутился
здесь по чистейшей случайности, но об этом Уорнер вспомнит и задумается лишь
позже. Он чуть было не проехал мимо, но успел осадить лошадь. Теперь он не
кричал, его большое лицо было приветливым и оживленным.
- Здравствуйте, - сказал он. - Вы Флем, верно? А я Уорнер.
- Вот как? - сказал другой. Он сплюнул. У него было широкое плоское
лицо и мутные, цвета болотной воды, глаза. С виду он был добродушный, похож
на самого Уорнера, только на голову ниже его да одет в грязную белую рубашку
и дешевые серые штаны.
- Я хотел с вами потолковать, - сказал Уорнер. - Говорят, у вашего отца
раз или два бывали мелкие неприятности с хозяевами. Эти неприятности могли
скверно для него обернуться. - Тот все жевал. - Может, хозяева обходились с
ним не по справедливости, я этого не знаю и знать не хочу. Я только вот что
хочу сказать: ошибку, всякую ошибку можно исправить так, чтобы люди остались
друзьями, даже если кто чем и не доволен. Правильно я говорю? - Тот упорно
жевал. Лицо у него было неподвижное, похожее на противень с сырым тестом. -
Только пусть не думает, что единственный способ доказать свои права - это
сделать что-нибудь такое, из-за чего ему придется назавтра уносить ноги, -
сказал Уорнер. - А то ведь наступит день, когда окажется, что уносить ноги
больше некуда.
Уорнер замолчал. На этот раз он молчал так долго, что тот наконец
заговорил, хотя Уорнер не был уверен, что он заговорил именно поэтому:
- На земле места много.
- Конечно, - сказал Уорнер, ласковый, добродушный, грузный. - Но совсем
ни к чему ездить с места на место. Тем более из-за пустяка, ведь, ежели б
сразу взяться и все уладить, то и оказалось бы, что дело выеденного яйца не
стоит. А уладить его можно бы в пять минут, ежели б нашелся кто другой и
уговорил того, первого, который, скажем, слишком горяч, что ли, объяснил бы
ему: "Ладно, оставайся здесь. Хозяин и не думает тебя обвиноватить. Ты
только потолкуй с ним тихо-мирно, и все устроится. Я-то знаю, ОН МНЕ САМ
ОБЕЩАЛ". - Уорнер замолчал. - В особенности ежели б этому парню, о котором
речь, тому, что повлиял бы на первого и все это ему втолковал, самому была
бы выгода, покуда этот первый сидит смирно.
Уорнер снова замолчал. Немного погодя тот снова заговорил:
-Какая выгода?
- Ну, хорошая ферма. Кредит в лавке. Вволю земли, сколько сможет
обработать.
- Ковыряться в земле - какая уж тут выгода. Я думаю это дело бросить.
- Ладно, - сказал Уорнер. - Допустим, этот малый захотел бы пойти по
другой части. Для этого надо, чтоб ему помогли, дали ему заработать. А есть
ли лучший способ...
- Вы держите лавку? - сказал тот.
- ...лучший способ...- повторил Уорнер и замолчал. - Что? - сказал он.
- Я слыхал, вы держите лавку.
Уорнер уставился на него. Теперь лицо его уже не было приветливым. Оно
было только очень спокойным и очень сосредоточенным. Он сунул руку в
нагрудный карман и достал сигару. Сам он не курил и не пил: организм его был
так совершенен от природы, что, как он, верно, выразился бы сам, чувствовать
себя лучше уже некуда. Но он всегда имел при себе две-три сигары.
- Хотите сигару? - спросил он.
- Я не курю.
- Только жуете, а?
- Жую, покуда весь сок не высосу. На десять центов в неделю. А спички
мне без надобности.
- И слава богу, - сказал Уорнер. Он посмотрел на сигару; потом сказал
тихонько: - Бог даст, и не понадобятся ни вам, ни кому другому из ваших. -
Он сунул сигару обратно в карман и со свистом выпустил воздух. - Ладно, -
сказал он. - Осенью. Когда он соберет урожай. - Во время этого разговора он
ни разу не мог бы сказать с уверенностью, когда Флем смотрит на него, а
когда нет, но теперь он видел, как тот поднял руку и с бесконечной
осторожностью снял с рукава воображаемую пылинку. Уорнер снова выпустил
воздух через нос. Но теперь это был вздох. - Ладно, - сказал он. - На той
неделе. Можете обождать до тех пор? Но вы должны мне поручиться...
Тот сплюнул.
- В чем? - сказал он.
Через две мили Уорнера застигла темнота, короткие предмайские сумерки,
в которых среди черных деревьев смутно белели кусты кизила, вздымая к небу
руки, как монахини на молитве; зажглась первая звезда, и уже кричали
козодои. Торопясь к яслям, лошадь ходко бежала в вечерней прохладе, как
вдруг Уорнер рванул поводья и остановился.
- Сто чертей! - сказал он. - А ведь он выбрал такое место, где из дома
его никто видеть не мог.

Оставить заявку на описание
?
Штрихкод:   9785170720583
Аудитория:   Общая аудитория
Бумага:   Газетная
Масса:   400 г
Размеры:   205x 136x 22 мм
Оформление:   Тиснение цветное, Частичная лакировка
Тираж:   3 000
Литературная форма:   Роман
Сведения об издании:   Переводное издание
Тип иллюстраций:   Без иллюстраций
Переводчик:   Бошняк Владимир, Хинкис Виктор
Отзывы
Найти пункт
 Выбрать станцию:
жирным выделены станции, где есть пункты самовывоза
Выбрать пункт:
Поиск по названию улиц:
Подписка 
Введите Reader's код или e-mail
Периодичность
При каждом поступлении товара
Не чаще 1 раза в неделю
Не чаще 1 раза в месяц
Мы перезвоним

Возникли сложности с дозвоном? Оформите заявку, и в течение часа мы перезвоним Вам сами!

Captcha
Обновить
Сообщение об ошибке

Обрамите звездочками (*) место ошибки или опишите саму ошибку.

Скриншот ошибки:

Введите код:*

Captcha
Обновить