Дьявол Оранжевых Вод Дьявол Оранжевых Вод Ранние рассказы Александра Грина. Некоторые из них относятся к реалистическому направлению его творчества - и, несомненно, интересны, как памятник своего времени, - но к \"золотому периоду\" его творчества принадлежат рассказы другие. Там Грин забывает о реальности - и снова уводит читателя в придуманный им удивительный, нестареющий мир портовых городков Зурбагана, Лисса и Гель-Гью, в мир сильных страстей и отчаянных чувств, отважных мужчин и прекрасных женщин, в мир, где риск становится нормой, а прикл АСТ 978-5-17-066978-3
185 руб.
Russian
Каталог товаров

Дьявол Оранжевых Вод

Временно отсутствует
?
  • Описание
  • Характеристики
  • Отзывы о товаре
  • Отзывы ReadRate
Ранние рассказы Александра Грина.
Некоторые из них относятся к реалистическому направлению его творчества - и, несомненно, интересны, как памятник своего времени, - но к "золотому периоду" его творчества принадлежат рассказы другие. Там Грин забывает о реальности - и снова уводит читателя в придуманный им удивительный, нестареющий мир портовых городков Зурбагана, Лисса и Гель-Гью, в мир сильных страстей и отчаянных чувств, отважных мужчин и прекрасных женщин, в мир, где риск становится нормой, а прикл
Отрывок из книги «Дьявол Оранжевых Вод»
ПРЕДВАРИТЕЛЬНЫЙ РАЗГОВОР


Ингер лежал в постели, кашляя более, чем следовало. Его правая рука,
бессильно свешенная с кровати, изнуренно шевелила бледными пальцами, в
полузакрытых глазах сверкал лихорадочный жар, а под мышкой, достаточно
нагретый лампой, торчал максимальный термометр.
Этот, внушающий сострадание, вид заставил рассмеяться вошедшего в
комнату сорокалетнего человека. Движения вошедшего были резки, быстры и
угловаты; лицо его, бледное и широкое, казалось бы незначительным, если бы
не крутой изгиб высоко поставленных, дугообразных бровей. Он был одет в
просторный, мешковатый костюм черного цвета и толстые башмаки, а в правой,
унизанной старинными перстнями руке держал цилиндр.
- Это я, а не доктор, - сказал вошедший, - доктора с этим поездом не
было. Так что вы, милый Ингер, можете нагреть термометр в другой раз.
Ингер усиленно заморгал, краснея и щурясь.
- Слушайте, Бангок, - сказал он, - если вы осмеливаетесь...
- Да, - перебил Бангок, - я осмелился. Я смотрел в замочную скважину.
Я увидел прежде всего свою трубку, исчезнувшую непостижимым для меня
образом. Трубка эта торчала у вас в зубах. Не умея курить, вы наполнили
комнату дымом, уронили огонь на простыню и прожгли дырку. Дырка эта
находится сейчас под мягкой частью вашего тела. Затем вы извлекли
маленькое, гнусное, дешевое зеркало и пытались любоваться своим лицом,
строя величественные гримасы. Потом вы совершили подлог с термометром и,
наконец, услышав скрип двери, раскинулись в позе умирающего гладиатора.
- Если я выздоровею завтра, - с отчаянием сказал Ингер, - меня отошлют
в город. Мы очень любим друг друга.
- Да? - Бангок упорно посмотрел на мальчика, чихнул и высморкался. -
Это любопытно, - сказал он. - А где вы думаете жить после свадьбы?
- На Канарских или Молуккских островах.
- Настоящее дачное место, - заметил Бангок. - Как же вы видитесь?
- Она подходит к окну.
- Ингер, - сказал Бангок, - я не спрашиваю тебя о том, целуетесь вы
или нет, я не спрашиваю также, съедаешь ли ты все сладкие пирожки,
похищаемые для тебя твоей возлюбленной. Я спрашиваю - отдашь ли ты мне,
маленький негодяй, трубку?
Ингер сунул руку под одеяло, извлек трубку и молча подал Бангоку.
- За это, - сказал он, - вы мне должны рассказать что-нибудь.
- Вот как! - заметил Бангок. - Да, - прибавил он, как будто про себя.
- Привычки бандита и Дон Жуана... далеко пойдет мальчик... Рассказать? -
медленно переспросил Бангок. - О чем же хочет слушать сын своей страны?
Слушай, я расскажу тебе о перестройке здания морского училища.
- Не хочу, - сказал Ингер.
- О расширении избирательных прав низших сословий...
- Тоже.
- О законе против цыган...
- Еще бы!
- О налоге на роскошь...
- Не хочу.
- О раскопках старинного римского водопровода...
Ингер обиженно замолчал.
- Ну, - посмеиваясь, продолжал Бангок, - что-нибудь о народном быте? О
психологии рыжей и пегой лошади, историю уздечки, власть чернозема и
деспотизм суглинка; о предродовых болях, ткацком станке и вареном
картофеле? Ты вертишь головой? Ты ничего не хочешь об этом знать?
- Да, не хочу, - свирепо отрезал Ингер.
- В такие вот хмурые осенние дни, - сказал Бангок, - и моряки любят
болтнуть. Вспомнить о том, что было - приятно мне. О чем же рассказать
тебе, странное существо, не интересующееся феминизмом и психологией
общества? Чего ты хочешь?
- Я хочу того, что вы видели, - сказал Ингер. - О пропастях, пещерах,
вулканах, циклонах, каннибалах... вы сами знаете. Помните, вы рассказывали
о неграх, золоте, белой девушке и желтой лихорадке?
- Помню, - перестав улыбаться, сказал Бангок.
- Так вот, в этом же роде.
- В этом же роде! Хорошо, слушай, Ингер: я расскажу тебе о дьяволе
Оранжевых Вод.
Глаза Ингера блеснули жадным огнем.
- Это что-нибудь дух захватывающее? - вскричал он.
- Нет, это действительное происшествие, - сказал Бангок.
- А дьявол?
- Слушай и суди сам.


I


ВСТРЕЧА С ДЬЯВОЛОМ


- Это было тогда, Ингер, когда я не только еще не командовал яхтой
твоего отца, но даже не был моряком по профессии. Молодой, проворный и
дерзкий, я смотрел на все дела под солнцем с точки зрения удачи и
любопытства.
В 1892 году ехал я из Австралии в Китай на "Кассиопее" Фица и комп.
Обладая прямым характером, я на все вопросы помощника капитана заявил
сразу, что билета у меня нет. Разговор этот произошел спустя сутки после
отплытия "Кассиопеи". До тех пор мне удавалось увильнуть от контроля. Я
ехал, разумеется, в третьем классе. Разговор произошел вечером; зная, что
меня ссадят в ближайшем порту, я перестал думать об этом, отошел к борту и
закурил, рассматривая звездное небо.
Пока я стоял, размышляя, украсть ли мне бриллиантовые глаза Будды в
Богоре, сделаться шулером или поступить в волонтеры, - человек,
склонившийся через борт на некотором от меня расстоянии, выпрямился и
подошел ко мне, говоря:
- Что же нам делать?
Не отвечая, я пристально осмотрел его с головы до ног, чтобы знать, с
кем имею дело. Но в этот раз мои наблюдательность и опыт дали осечку: я,
как был, так и остался в недоумении относительно личности незнакомца. Он
был одет в грязнейший пиджачный костюм; вместо жилетки пестрела ситцевая
рубаха, на ногах были высокие сапоги, а русые, цвета подгнившей пеньки,
волосы прикрывала черная фетровая шляпа. Еще следует упомянуть, что
ситцевая рубашка, выпущенная поверх брюк, была подпоясана шнурком с
малиновыми кистями. Исхудалое, скуластое лицо этого человека, вздернутый,
усеянный веснушками, нос, редкая бороденка, усики, глубоко запавшие
бесцветные глаза - производили неизгладимое впечатление. Длинные,
лоснящиеся волосы его, кое-как подстриженные сзади ушей, лежали веером на
воротнике пиджака. Незнакомец был высок, тощ, сутул и обладал пронзительным
голосом.
- Что делать вам? - сказал я. - По всей вероятности, вам это известно
лучше, чем мне. А относительно себя я придумаю что-нибудь.
- Нет, - торопливо заговорил он, жестикулируя и назойливо улыбаясь, -
вы, вероятно, не поняли; я хочу сказать, что я тоже безбилетный, что мы,
так сказать, товарищи. Вот я и предлагаю вам коллективно обсудить
положение. Я, позвольте представиться, русский, Иван Баранов, эмигрант
политический.
- Очень хорошо, - сказал я, - мое имя Бангок, я - никто.
Он смигнул, приняв мой ответ за шутку, и рассмеялся.
- Нас высадят? - спросил, помолчав, Баранов.
- Конечно.
- Где?
- В первом порту.
Он замолчал; я не поддерживал разговор, и мы разошлись, пожелав друг
другу спокойной ночи. Я лег на товарных ящиках; у меня было спокойное,
ровное и бодрое настроение; я знал, что рано или поздно жизнь попадет в мои
цепкие лапы и я выжму из нее все, что смогу. Я заснул. Меня разбудило
прикосновение к голове. - Подите к черту! - закричал спросонок. Кто-то сел
возле меня на ящик, тяжело вздохнул и окончательно разбудил меня; я поднял
голову.
В глубине океана блеснул слабый утренний свет, через несколько минут
должно было взойти солнце. Раздосадованный, я грубо спросил:
- Что нужно?
- Послушайте... не сердитесь, - тихо заговорил Баранов, - мне стало
тяжело, страшно, я не мог спать... потребность поговорить...
Он курил папиросу. Я с изумлением посмотрел на него. Лицо Баранова
подергивалось, голос срывался, руки дрожали...
- Вы больны? - спросил я.
- Нет... то есть... это странное состояние. Сейчас мне захотелось
подойти к борту и прыгнуть вниз.
- Почему?
- Слушайте, - быстро заговорил он, - разве вы не чувствуете? Вы
плывете куда-то на большом, чужом пароходе, по чужому морю, кругом ночь,
тишина, звезды, все спят. Понимаете? Человек трагически одинок. Никому нет
ни до кого дела. Каждый занят своим. Сложная, огромная, таинственная,
нелепая и жестокая жизнь тянет вас - куда? Во имя чего? Для какой цели? Я
это почувствовал сейчас в тишине спящего парохода. Зачем я? Кто я? Зачем
жить?
Я слушал, совершенно не понимая, что нужно от меня этому человеку. Он
же продолжал говорить, закуривая все новые и новые папиросы, - о
человечестве, борьбе классов, идеализме, духе и материи, о религии и
машинах, все в том же убийственно безнадежном тоне, и я заметил, что все
его разглагольствования лишены центра, основной идеи и убеждения. Он
говорил, как бы наслаждаясь звуками собственного голоса; смысл его речи
можно было уложить в трех словах: уныние, недоумение, трепет. Равнодушный
вначале, я слушал, изредка лишь роняя: "да", "нет", "возможно". Горячность
Баранова даже рассмешила меня. Потом я испытал особый род нетерпения,
выражавшегося в желании свистнуть, ударить кого-нибудь по уху или
закричать; затем мне без всякого к тому повода стало грустно, и, наконец,
заныло в спине. Я слушал, не будучи в силах прервать странное оцепенение,
похожее на дремоту, навеваемую вампиром, дремоту сладкую и противную, как
запах дурмана.
Баранов замолчал. Последние слова его были: - Да, кисло, противно все,
ходишь как в воду опущенный.
Он встал. Я с ужасом ожидал продолжения.
- Мы поговорим еще, - в виде утешения произнес он, взял мою руку и
вяло пожал ее. Я притворился уснувшим. Он ушел, а над горизонтом, вызолотив
пароход и водяную рябь, сверкнул диск.


II


ТВЕРДАЯ ПОД НОГАМИ ЗЕМЛЯ


До высадки я его не видал. В 10 часов утра показался Порт-Мель -
место, в котором, как объяснил мне матрос, будут выгружать рельсы для
боковой ветки синнигамской дороги.
"Кассиопея" подошла к берегу. На глинистой отмели стояла кучка
туземцев и человек пять европейцев. Несколько свай, с наколоченными поверх
них мостками, изображали пристань. Далее виднелась свеженаметенная насыпь,
груды шпал и несколько дощатых строений.
Я, разумеется, не стал ждать, когда мне, с помощью более или менее
грубых приемов, дадут понять, что путешествие мое морским путем кончено.
Небрежно заложив большие пальцы своих праздных рук в верхние карманы
жилета, я засвистал прощальную песнь моряков: "Будь проклят берег без воды
и пищи", - и сошел на твердую землю.
Ты еще молод, Ингер, чтобы знать, что такое чувство оторванности; а я,
сойдя на берег, не знаю, в который раз, снова испытал его, оглянувшись на
пароход. Он равнодушно дымил трубой. Я чувствовал себя слишком
самостоятельным; чужим всему, что окружало меня. Я, так сказать, вышел в
тираж. Мне следовало надеяться на собственную ловкость, удачу и
сообразительность; денег же у меня было как раз столько, чтобы, сунув руку
в карман, состроить гримасу.
Было чрезвычайно и нестерпимо жарко. Обливаясь потом, я шел медленными
шагами вдоль насыпи, решительно ни о чем не думая и проклиная Фультона,
изобретателя первого парохода. В это время кто-то окликнул меня. Я
обернулся и увидел Баранова.
Не знаю почему, но, осматривая нескладную, долговязую его фигуру, я
испытал нечто вроде суеверной тревоги. Он быстро приближался, видимо
торопясь и чему-то радуясь, так как тень кислой улыбки мелькала в его
нервных глазах, и, нагнав меня, сказал:
- Вы куда?
- Дальше, - сухо ответил я. - Я ведь еще не в Шанхае.
- Слушайте, - принимая деловой вид, сказал русский, - нужно ведь
что-нибудь придумать. Я рад, что нашел вас, - прибавил он, помолчав.
По рельсам, навстречу мне, шел человек в белой шляпе, голый до пояса и
черный по-европейски, т.е. цвета жидкого кофе. Я остановил его, спрашивая,
когда придет следующий пароход.
Человек, тщательно осмотрев меня, сказал несколько безутешных фраз.
Пароход может прийти, а может и не прийти. Если же это случится, то не
ранее, как через неделю. Путь еще не готов, хотя уже ставят на линию
паровозы. Но мы, если хотим, можем пройти пешком пятьдесят верст до
строящегося через реку железнодорожного моста, а там, сколотив плот,
спуститься вниз до города Сан-Риоля; в устье заходят пароходы по
расписанию.
Мы постояли еще друг против друга, затем человек в белой шляпе кивнул
головой и продолжал свой путь, не оглядываясь.
Я размышлял. Человек этот был так называемый дорожный мастер, и
положение путей сообщения ему было, конечно, известно. Пароход ожидать не
следовало. Ходить пешком мне тоже не улыбалось. С другой стороны, моя
натура не выносит бездействия, я должен идти, хотя бы это был хорошо
известный солдатам шаг на месте, это легче, чем сидеть сложа руки.
Итак, мое решение было составлено. Я посмотрел на Баранова. Рабочая
сила двух человек, конечно, лучше одиночных усилий, а здоровые руки могли и
очень могли понадобиться для устройства плота. К тому же в странном русском
было что-то, возбуждающее глухую жалость. Я сказал, протягивая ему руку:
- Нас столкнул случай; мы, вероятно, понадобимся друг другу, и я
предлагаю вам совершить путь до Сан-Риоля вдвоем.
Мы стояли в опушке залитого жарой леса. Глубина его перекликалась
певучими, резкими и отрывистыми голосами птиц; лицо Баранова, когда он
поднял, в ответ на мои слова, голову, стало прислушивающимся, спокойным и
безучастным; он смотрел на меня так, как будто мои слова навеяли на него
скуку.
- Слушайте, - сказал он изменившимся, глухим голосом. Сняв шляпу,
Баранов провел рукою по волосам, потупился и продолжал: - А я вам сделаю
предложение иное.
Я молчал, ожидая, что он скажет.


III


ПЕРВОЕ ИСКУШЕНИЕ ДЬЯВОЛА


- Знаете, - начал русский, неопределенно улыбаясь в пространство, - я,
пока вы говорили с туземцем, думал о следующем. В нашей стране, когда,
например, политические преступники требуют каких-нибудь законных уступок со
стороны тюремной администрации, а администрация этого исполнить не хочет, -
объявляется так называемая голодовка. Люди отказываются принимать пищу,
угрожая своей собственной голодной смертью. Администрации остается или
уступить, или смотреть, как человек медленно умирает.
Об этом странном способе борьбы я действительно читал и слыхал;
поэтому, кивнув головой, сделал Баранову знак, что жду продолжения, хотя,
клянусь ушами и подбородком, я не понимал, к чему клонит русский.
- Теперь, - он потер руки, как бы говоря перед аудиторией, - я
обращусь к нашему положению и сравню жизнь с тюрьмой, а нас - с узниками.
Мы - арестанты жизни. Я - заезженный, разбитый интеллигент, оторванный
от моей милой родины, человек без будущего, без денег, без привязанности,
человек, не знающий, зачем он живет. А я хотел бы знать это. Я арестант и
вы - тоже. Вы - бродяга, пасынок жизни. Она будет вас манить лживыми
обещаниями, россыпями чужих богатств, красивой любовью, смелым размахом
фантазии, всем тем, чем манит тюремное окно, обращенное к солнечной стороне
и морю. Но это обман. У вас, как у всякого пролетария, один шанс "за" из
многих миллионов "против", так как мир кишит пролетариями. Разве вы не
чувствуете, что наше теперешнее положение с особенной болью звенит цепями,
которыми мы скованы от рождения? Нас выбросили, как щенят, только потому,
что у нас нет денег. Мы блуждаем в незнакомой стране. Жизнь хочет заставить
нас сделать тысячи усилий: идти пешком, потом искать лодку, быть может,
вязать плот, голодать, мокнуть под дождем, мучиться - и все затем, чтобы,
приехав, куда нам хочется, спросить себя: "Да что же нас здесь ждало
такое?" Вы, человек старой культурной расы, меня поймете. Мы - люди, люди
от головы до ног, со всеми прирожденными человеку правами на жизнь,
здоровье, любовь и пищу. А у нас - ничего, потому что мы - арестанты жизни.
И вот здесь, под открытым небом, на опушке этого сказочно прелестного леса,
в стенах этой роскошной тюрьмы, я предлагаю вам объявить голодовку - жизни.
Мы ляжем, не тронемся с места и - будь что будет.
Я охотно постучал бы пальцем по его лбу, но в лице русского не было ни
безумия, ни иронии. Глубоко запавшими глазами смотрел пытливо на меня
Баранов, теребя бородку, и, по-видимому, ждал серьезного с моей стороны
ответа.
Заинтересованный, даже взволнованный слегка горячностью его тона и
диковинностью этого предложения, я сказал:
- Так, мы будем лежать. А дальше?
- Ничего, - просто, как бы говоря о самых обыкновенных вещах, возразил
он. - День будет сменяться ночью, ночь - днем. Мы ослабеем. Болезненные
голодные грезы посетят нас. Потом - или чудо, или же...
- Смерть, - сказал я. - Вы предлагаете смерть.
- Да.
Я молчал, обдумывая возможно более резкий, но не обидный ответ. И
снова, как ночью на пароходе, когда приходил Баранов, испытал я противное,
сладкое, дурманящее ощущение сонной одури и тревоги. Но тотчас же привычные
мысли о делах текущего дня взяли верх, и Баранов стал мне противен, как
скользкий гриб погреба, когда, протягивая руку за молоком, наталкиваешься
пальцами на мокрую гриба шляпку. По-видимому, спутник мой считал меня тем
же, чем был сам, - экземпляром редкостной чудаковатой породы людей.
- Вот что, - сказал я, - ложитесь и подыхайте. Но я вижу нечто лучшее
впереди: дрезину. Видите вы ее? Она стоит в тупике, около семафора. Теперь
время отдыха, и на линии никого не видно. Что если мы сядем на дрезину и
поедем к реке?
Признаюсь, гордость не позволила мне сделать это одному, оставив
русского. Я хотел показать ему, как весело и бойко течет плохая жизнь в
хороших руках.
- А относительно того, что вы говорили, - прибавил я, - то знайте, что
я, Бангок, возьму приз.
- А если нет? - оживленный, по-видимому, насмешливым моим тоном,
возразил он.
- Только если подохну. Но пока жив... - И я вспомнил, что я
действительно жив, а карты у меня в руках все. - Нет, милый, - прибавил я,
- вы для меня только химическая реакция. Я начинаю шипеть. Идите.
Вяло улыбаясь, русский пошел за мной. Смазанная блестящая дрезина
понравилась мне с первого взгляда. К тому же после сказанного отступать
было поздно.
Я взялся за ручки, нажал их и, памятуя, что нужно удирать как можно
скорее, вместе с Барановым, сидевшим, опустив голову, с грохотом пролетел
по стыкам у семафора, прибавил ходу, а затем наш краденый экипаж, скользя
по новеньким рельсам, обогнул закругление.

Оставить заявку на описание
?
Штрихкод:   9785170669783
Аудитория:   Общая аудитория
Бумага:   Газетная
Масса:   330 г
Размеры:   206x 134x 22 мм
Оформление:   Тиснение цветное, Частичная лакировка
Тираж:   3 000
Литературная форма:   Авторский сборник, Рассказ
Тип иллюстраций:   Без иллюстраций
Отзывы
Найти пункт
 Выбрать станцию:
жирным выделены станции, где есть пункты самовывоза
Выбрать пункт:
Поиск по названию улиц:
Подписка 
Введите Reader's код или e-mail
Периодичность
При каждом поступлении товара
Не чаще 1 раза в неделю
Не чаще 1 раза в месяц
Мы перезвоним

Возникли сложности с дозвоном? Оформите заявку, и в течение часа мы перезвоним Вам сами!

Captcha
Обновить
Сообщение об ошибке

Обрамите звездочками (*) место ошибки или опишите саму ошибку.

Скриншот ошибки:

Введите код:*

Captcha
Обновить