Шагреневая кожа. Евгения Гранде. Покинутая женщина. Прощенный Мельмот Шагреневая кожа. Евгения Гранде. Покинутая женщина. Прощенный Мельмот Эпопея Оноре де Бальзака \"Человеческая комедия\", с помощью сквозных персонажей и мотивов объединившая десятки больших и малых романов, повестей, новелл в одно художественное целое,- полный антипод дантовской \"Божественной комедии\". Если поэта Данте интересовало все, что происходит за пределами земной жизни, то прозаик Бальзак полностью обращен к самым что ни на есть земным чувствам, страстям, грешкам, стремлениям, вожделениям, к общественным настроениям, веяниям, движущим силам... Писатель, заявивший, что \"выносил в своей голове целое общество\", - с беспристрастностью ученого-зоолога изучает и классифицирует все разновидности человеческой породы. Осип Мандельштам называл такие произведения, как бальзаковская \"Шагреневая кожа\", \"столько же художественными событиями, сколько и событиями в общественной жизни\": \"Происходило массовое самоопознание современников, глядевших в зеркало романа, и массовое подражание, приспособление современников к типическим организмам романа. Роман воспитывал целые поколения, он был эпидемией, общественной модой, школой и религией\". АСТ 978-5-17-074266-0
397 руб.
Russian
Каталог товаров

Шагреневая кожа. Евгения Гранде. Покинутая женщина. Прощенный Мельмот

Временно отсутствует
?
  • Описание
  • Характеристики
  • Отзывы о товаре
  • Отзывы ReadRate
Эпопея Оноре де Бальзака "Человеческая комедия", с помощью сквозных персонажей и мотивов объединившая десятки больших и малых романов, повестей, новелл в одно художественное целое,- полный антипод дантовской "Божественной комедии". Если поэта Данте интересовало все, что происходит за пределами земной жизни, то прозаик Бальзак полностью обращен к самым что ни на есть земным чувствам, страстям, грешкам, стремлениям, вожделениям, к общественным настроениям, веяниям, движущим силам... Писатель, заявивший, что "выносил в своей голове целое общество", - с беспристрастностью ученого-зоолога изучает и классифицирует все разновидности человеческой породы. Осип Мандельштам называл такие произведения, как бальзаковская "Шагреневая кожа", "столько же художественными событиями, сколько и событиями в общественной жизни": "Происходило массовое самоопознание современников, глядевших в зеркало романа, и массовое подражание, приспособление современников к типическим организмам романа. Роман воспитывал целые поколения, он был эпидемией, общественной модой, школой и религией".
Отрывок из книги «Шагреневая кожа. Евгения Гранде. Покинутая женщина. Прощенный Мельмот»
При этих словах Эмиль утащил Рафаэля в столовую.
-- Ну, хорошо, друг мой, я твой лакей, -- сказал он. -- А ты будешь
главным редактором газеты. Молчи! Из уважения ко мне веди себя прилично! Ты
меня любишь?
-- Люблю ли? У тебя будут гаванские сигары, раз я владею этой кожей. А
все -- кожа, друг мой, всемогущая кожа! Превосходное средство, выводит даже
мозоли. У тебя есть мозоли? Я выведу их...
-- До такой глупости ты еще никогда не доходил!
-- Глупости? Нет, мой друг! Эта кожа съеживается, когда у меня является
хоть какое-нибудь желание... Это точно вопрос и ответ. Брамин... Тут замешан
брамин!.. Так вот этот брамин -- шутник, потому что, видишь ли, желания
должны растягивать...
-- Ну, да.
-- Я хочу сказать...
-- Да, да, совершенно верно, я тоже так думаю. Желание растягивает...
-- Я хочу сказать -- кожу!
-- Да, да.
-- Ты мне не веришь? Я тебя знаю, друг мой: ты лжив, как новый король.
-- Сам посуди, можно ли принимать всерьез твою пьяную болтовню?
-- Ручаюсь, что докажу тебе. Снимем мерку...
-- Ну, теперь он не заснет! -- воскликнул Эмиль, видя, что Рафаэль
начал шарить по столовой.
Благодаря тем странным проблескам сознания, которые чередуются у пьяных
с сонными грезами хмеля, Рафаэль с обезьяньим проворством отыскал
чернильницу и салфетку; при этом он все повторял:
-- Снимем мерку! Снимем мерку!
-- Ну что ж, -- сказал Эмиль, -- снимем мерку. Два друга расстелили
салфетку и положили на нее шагреневую кожу. В то время как Эмиль, у которого
рука была, казалось, увереннее, чем у Рафаэля, обводил чернилами контуры
талисмана, его друг говорил ему:
-- Я пожелал себе двести тысяч франков дохода, не правда ли? Так вот,
когда они у меня будут, ты увидишь, что шагрень уменьшится.
-- Ну, конечно, уменьшится. А теперь спи. Хочешь, я устрою тебя на этом
диванчике? Вот так, удобно тебе?
-- Да, питомец Печати. Ты будешь забавлять меня, отгонять мух. Тот, кто
был другом в несчастье, имеет право быть другом в могуществе. Значит, я
подарю тебе га-ван-ских си...
-- Ладно, проспи свое золото, миллионер.
-- Проспи свои статьи. Покойной ночи. Пожелай же покойной ночи
Навуходоносору!.. Любовь! Пить! Франция.... Слава и богатство...
богатство...
Вскоре оба друга присоединили свой храп к той музыке, что раздавалась в
гостиных. Дикий концерт! Одна за другой гасли свечи, трескались хрустальные
розетки. Ночь окутала своим покрывалом долгую оргию, среди которой рассказ
Рафаэля был как бы оргией речей, лишенных мысли, и мыслей, для которых не
хватало слов.
На другой день, около двенадцати, прекрасная Акилина встала, зевая, не
выспавшись; на щеке ее мраморными жилками отпечатался узор бархатной обивки
табурета, на котором лежала ее голова. Евфрасия, разбуженная движениями
подруги, вскочила с хриплым криком; ее миловидное личико, такое беленькое,
такое свежее накануне, теперь было желто и бледно, как у девушки, которая
идет в больницу. Гости один за другим с тяжкими стонами начинали шевелиться;
руки и ноги у них затекли, каждый чувствовал при пробуждении страшную
слабость во всем теле. Лакей открыл в гостиных жалюзи и окна. Теплые лучи
солнца заиграли на лицах спящих, и все сборище поднялось на ноги. Женщины,
ворочаясь во сне, разрушили изящное сооружение своих причесок, измяли свои
туалеты -- и теперь, при дневном свете, представляли собой отвратительное
зрелище: волосы висели космами, черты приобрели совсем другое выражение,
глаза, прежде такие блестящие, потускнели от усталости. Смуглые лица, такие
яркие при свечах, теперь были ужасны, лица лимфатические, такие белые, такие
нежные, когда они не изнурены усталостью, позеленели; губы, еще недавно
такие прелестные, алые, а теперь сухие и бледные, носили на себе постыдные
стигматы пьянства. Мужчины, видя, как увяли, как помертвели их ночные
возлюбленные -- точно цветы, затоптанные процессией молящихся, -- отреклись
от них. Но сами эти надменные мужчины были еще ужаснее. Каждый невольно
вздрогнул бы при взгляде на эти человеческие лица с кругами у впалых глаз,
которые остекленели от пьянства, отупели от беспокойного сна, скорее
расслабляющего, чем восстанавливающего силы, и, казалось, ничего не видели;
что-то дикое, холодно-зверское было в этих осунувшихся лицах, на которых
физическое вожделение проступало в обнаженном виде, без той поэзии, какою
приукрашает их наша душа. Такое пробуждение порока, представшего без
покровов и румянца, как скелет зла, ободранный, холодный, пустой, лишенный
софизмов ума и очарований роскоши, ужаснуло неустрашимых этих атлетов, как
ни привыкли они вступать в схватку с разгулом. Художники и куртизанки
хранили молчание, блуждающим взором окидывая беспорядок в зале, где все было
опустошено и разрушено огнем страстей. Вдруг поднялся сатанинский хохот --
это Тайфер, услыхав хриплые голоса своих гостей, попытался приветствовать их
гримасой; глядя на его потное, налившееся кровью лицо, казалось, что над
этой адской сценой встает образ преступления, не знающего укоров совести.
(См. "Красную гостиницу". ) Картина получилась завершенная. То была грязь на
фоне роскоши, чудовищная смесь великолепия и человеческого убожества, образ
пробудившегося разгула после того, как он алчными своими руками выжал все
плоды жизни, расшвыряв вокруг себя лишь мерзкие объедки -- обманы, в которые
он уже не верит. Казалось, что Смерть улыбается среди зачумленной семьи: ни
благовоний, ни ослепительного света, ни веселья, ни желаний, только
отвращение с его тошнотворными запахами и убийственной философией. Но
солнце, сияющее, как правда, но воздух, чистый, как добродетель, составляли
контраст с духотой, насыщенной миазмами -- миазмами оргии! Несмотря на
привычку к пороку, не одна из этих молодых девушек вспомнила, как она
пробуждалась в былые дни и как она, невинная, чистая, глядела в окно
деревенского домика, обвитое жимолостью и розами, любовалась утреннею
природой, завороженною веселыми трелями жаворонка, освещенною пробившимися
сквозь туман лучами зари и прихотливо разубранною алмазами росы. Другие
рисовали себе семейный завтрак, стол, вокруг которого невинно смеялись дети
и отец, где все дышало невыразимым обаянием, где кушанья были просты, как и
сердца. Художник думал о мирной своей мастерской, о целомудренной статуе, о
прелестной натурщице, ожидавшей его. Молодой адвокат, вспомнив о процессе,
от которого зависела судьба целой семьи, думал о важной сделке, требовавшей
его присутствия. Ученый тосковал по своему кабинету, где его ожидал
благородный труд. Почти все были недовольны собой. В это время, смеясь,
появился Эмиль, свежий и розовый, как самый красивый приказчик модного
магазина.

Оставить заявку на описание
?
Содержание
Шагреневая кожа
Евгения Гранде
Покинутая женщина
Прощенный Мельмот
Штрихкод:   9785170742660
Аудитория:   18 и старше
Бумага:   Офсет
Масса:   600 г
Размеры:   206x 140x 31 мм
Оформление:   Тиснение золотом, Частичная лакировка
Тираж:   4 000
Литературная форма:   Авторский сборник
Сведения об издании:   Переводное издание
Переводчик:   Грифцов Ю.
Отзывы
Найти пункт
 Выбрать станцию:
жирным выделены станции, где есть пункты самовывоза
Выбрать пункт:
Поиск по названию улиц:
Подписка 
Введите Reader's код или e-mail
Периодичность
При каждом поступлении товара
Не чаще 1 раза в неделю
Не чаще 1 раза в месяц
Мы перезвоним

Возникли сложности с дозвоном? Оформите заявку, и в течение часа мы перезвоним Вам сами!

Captcha
Обновить
Сообщение об ошибке

Обрамите звездочками (*) место ошибки или опишите саму ошибку.

Скриншот ошибки:

Введите код:*

Captcha
Обновить