Жизнь и судьба Жизнь и судьба Главным делом жизни советского писателя Василия Гроссмана, блестяще дебютировавшего в 1934 году с рассказом \"В городе Бердичеве\" (известным по фильму А. Аскольдова \"Комиссар\"), стал роман-откровение, роман-покаяние \"Жизнь и судьба\". Книга была оценена как несравнимо более опасная, чем \"Доктор Живаго\", рукопись пытались уничтожить, и впервые роман был опубликован лишь в 80-е годы XX века. АСТ 978-5-17-040888-7
397 руб.
Russian
Каталог товаров

Жизнь и судьба

Временно отсутствует
?
  • Описание
  • Характеристики
  • Отзывы о товаре (1)
  • Отзывы ReadRate
Главным делом жизни советского писателя Василия Гроссмана, блестяще дебютировавшего в 1934 году с рассказом "В городе Бердичеве" (известным по фильму А. Аскольдова "Комиссар"), стал роман-откровение, роман-покаяние "Жизнь и судьба". Книга была оценена как несравнимо более опасная, чем "Доктор Живаго", рукопись пытались уничтожить, и впервые роман был опубликован лишь в 80-е годы XX века.
Отрывок из книги «Жизнь и судьба»
ЧАСТЬ ПЕРВАЯ



1


Над землей стоял туман. На проводах высокого напряжения, тянувшихся
вдоль шоссе, отсвечивали отблески автомобильных фар.
Дождя не было, но земля на рассвете стала влажной и, когда вспыхивал
запретительный светофор, на мокром асфальте появлялось красноватое
расплывчатое пятно. Дыхание лагеря чувствовалось за много километров, - к
нему тянулись, все сгущаясь, провода, шоссейные и железные дороги. Это
было пространство, заполненное прямыми линиями, пространство
прямоугольников и параллелограммов, рассекавших землю, осеннее небо,
туман.
Протяжно и негромко завыли далекие сирены.
Шоссе прижалось к железной дороге, и колонна автомашин, груженных
бумажными пакетами с цементом, шла некоторое время почти на одной скорости
с бесконечно длинным товарным эшелоном. Шоферы в военных шинелях не
оглядывались на идущие рядом вагоны, на бледные пятна человеческих лиц.
Из тумана вышла лагерная ограда - ряды проволоки, натянутые между
железобетонными столбами. Бараки тянулись, образуя широкие, прямые улицы.
В их однообразии выражалась бесчеловечность огромного лагеря.
В большом миллионе русских деревенских изб нет и не может быть двух
неразличимо схожих. Все живое - неповторимо. Немыслимо тождество двух
людей, двух кустов шиповника... Жизнь глохнет там, где насилие стремится
стереть ее своеобразие и особенности.
Внимательный и небрежный глаз седого машиниста следил за мельканием
бетонных столбиков, высоких мачт с вращающимися прожекторами,
бетонированных башен, где в стеклянном фонаре виднелся охранник у
турельного пулемета. Машинист мигнул помощнику, паровоз дал
предупредительный сигнал. Мелькнула освещенная электричеством будка,
очередь машин у опущенного полосатого шлагбаума, бычий красный глаз
светофора.
Издали послышались гудки идущего навстречу состава. Машинист сказал
помощнику:
- Цуккер идет, я узнаю его по бедовому голосу, разгрузился и гонит на
Мюнхен порожняк.
Порожний состав, грохоча, встретился с идущим к лагерю эшелоном,
разодранный воздух затрещал, заморгали серые просветы между вагонами,
вдруг снова пространство и осенний утренний свет соединились из рваных
лоскутов в мерно бегущее полотно.
Помощник машиниста, вынув карманное зеркальце, поглядел на свою
запачканную щеку. Машинист движением руки попросил у него зеркальце.
Помощник сказал взволнованным голосом:
- Ах, геноссе Апфель, поверьте мне, мы могли бы возвращаться к обеду, а
не в четыре часа утра, выматывая свои силы, если б не эта дезинфекция
вагонов. И как будто бы дезинфекцию нельзя производить у нас на узле.
Старику надоел вечный разговор о дезинфекции.
- Давай-ка продолжительный, - сказал он, - нас подают не на запасный, а
прямо к главной разгрузочной площадке.



2


В немецком лагере Михаилу Сидоровичу Мостовскому впервые после Второго
Конгресса Коминтерна пришлось всерьез применить свое знание иностранных
языков. До войны, живя в Ленинграде, ему нечасто приходилось говорить с
иностранцами. Ему теперь вспомнились годы лондонской и швейцарской
эмиграции, там, в товариществе революционеров, говорили, спорили, пели на
многих языках Европы.
Сосед по нарам, итальянский священник Гарди, сказал Мостовскому, что в
лагере живут люди пятидесяти шести национальностей.
Судьба, цвет лица, одежда, шарканье шагов, всеобщий суп из брюквы и
искусственного саго, которое русские заключенные называли "рыбий глаз", -
все это было одинаково у десятков тысяч жителей лагерных бараков.
Для начальства люди в лагере отличались номерами и цветом матерчатой
полоски, пришитой к куртке: красной - у политических, черной - у
саботажников, зеленой - у воров и убийц.
Люди не понимали друг друга в своем разноязычии, но их связывала одна
судьба. Знатоки молекулярной физики и древних рукописей лежали на нарах
рядом с итальянскими крестьянами и хорватскими пастухами, не умевшими
подписать свое имя. Тот, кто некогда заказывал повару завтрак и тревожил
экономку своим плохим аппетитом, и тот, кто ел соленую треску, рядом шли
на работу, стуча деревянными подошвами и с тоской поглядывали - не идут ли
Kosttrager - носильщики бачков, - "костриги", как их называли русские
обитатели блоков.
В судьбе лагерных людей сходство рождалось из различия. Связывалось ли
видение о прошлом с садиком у пыльной итальянской дороги, с угрюмым гулом
Северного моря или с оранжевым бумажным абажуром в доме начальствующего
состава на окраине Бобруйска, - у всех заключенных до единого прошлое было
прекрасно.
Чем тяжелей была у человека долагерная жизнь, тем ретивей он лгал. Эта
ложь не служила практическим целям, она служила прославлению свободы:
человек вне лагеря не может быть несчастлив...
Этот лагерь до войны именовался лагерем для политических преступников.
Возник новый тип политических заключенных, созданный
национал-социализмом, - преступники, не совершившие преступлений.
Многие заключенные попали в лагерь за высказанные в разговорах с
друзьями критические замечания о гитлеровском режиме, за анекдот
политического содержания. Они не распространяли листовок, не участвовали в
подпольных партиях. Их обвиняли в том, что они бы могли все это сделать.
Заключение во время войны военнопленных в политический концентрационный
лагерь являлось также нововведением фашизма. Тут были английские и
американские летчики, сбитые над территорией Германии, и представлявшие
интерес для гестапо командиры и комиссары Красной Армии. От них требовали
сведений, сотрудничества, консультаций, подписей под всевозможными
декларациями.
В лагере находились саботажники, - прогульщики, пытавшиеся самовольно
покинуть работу на военных заводах и строительствах. Заключение в
концентрационные лагеря рабочих за плохую работу было также приобретением
национал-социализма.
В лагере находились люди с сиреневыми лоскутами на куртках - немецкие
эмигранты, уехавшие из фашистской Германии. И в этом было нововведение
фашизма, - покинувший Германию, как бы лояльно он ни вел себя за границей,
становился политическим врагом.
Люди с зелеными полосами на куртках, - воры и взломщики, были в
политическом лагере привилегированной частью; комендатура опиралась на них
в надзоре над политическими.
Во власти уголовного над политическим заключенным также проявлялось
новаторство национал-социализма.
В лагере находились люди такой своеобразной судьбы, что не было
изобретено цвета лоскута, отвечающего подобной судьбе. Но и индусу,
заклинателю змей, персу, приехавшему из Тегерана изучать германскую
живопись, китайцу, студенту-физику национал-социализм уготовил место на
нарах, котелок баланды и двенадцать часов работы на плантаже.
Днем и ночью шло движение эшелонов к лагерям смерти, к концентрационным
лагерям. В воздухе стояли стук колес, рев паровозов, гул сапог сотен тысяч
лагерников, идущих на работу с пятизначными цифрами синих номеров,
пришитых к одежде. Лагери стали городами Новой Европы. Они росли и
ширились со своей планировкой, со своими переулками и площадями,
больницами, со своими базарами-барахолками, крематориями и стадионами,
Какими наивными и даже добродушно-патриархальными казались ютившиеся на
городских окраинах старинные тюрьмы в сравнении с этими лагерными
городами, по сравнению с багрово-черным, сводившим с ума заревом над
кремационными печами.
Казалось, что для управления громадой репрессированных нужны огромные,
тоже почти миллионные армии надсмотрщиков, надзирателей. Но это было не
так. Неделями внутри бараков не появлялись люди в форме СС! Сами
заключенные приняли на себя полицейскую охрану в лагерных городах. Сами
заключенные следили за внутренним распорядком в бараках, следили, чтобы к
ним в котлы шла одна лишь гнилая и мерзлая картошка, а крупная, хорошая
отсортировывалась для отправки на армейские продовольственные базы.
Заключенные были врачами, бактериологами в каторжных больницах и
лабораториях, дворниками, подметавшими каторжные тротуары, они были
инженерами, дававшими каторжный свет, каторжное тепло, детали каторжных
машин.
Свирепая и деятельная лагерная полиция - капо, носившая на левых
рукавах широкую желтую повязку, лагерэльтеры, блокэльтеры, штубенэльтеры -
охватывала своим контролем всю вертикаль лагерной жизни, от общелагерных
дел до частных событий, происходящих ночью на нарах. Заключенные
допускались к сокровенным делам лагерного государства - даже к составлению
списков на селекцию, к обработке подследственных в дункелькамерах -
бетонных пеналах. Казалось, исчезни начальство, заключенные будут
поддерживать ток высокого напряжения в проволоке, чтобы не разбегаться, а
работать.
Эти капо и блокэльтеры служили коменданту, но вздыхали, а иногда даже и
плакали по тем, кого отводили к кремационным печам... Однако раздвоение
это не шло до конца, своих имен в списки на селекцию они не вставляли.
Особо зловещим казалось Михаилу Сидоровичу то, что национал-социализм не
приходил в лагерь с моноклем, по-юнкерски надменный, чуждый народу.
Национал-социализм жил в лагерях по-свойски, он не был обособлен от
простого народа, он шутил по-народному, и шуткам его смеялись, он был
плебеем и вел себя по-простому, он отлично знал и язык, и душу, и ум тех,
кого лишил свободы.



3


Мостовского, Агриппину Петровну, военного врача Левинтон и водителя
Семенова после того, как они были задержаны немцами августовской ночью на
окраине Сталинграда, доставили в штаб пехотной дивизии.
Агриппину Петровну после допроса отпустили, и по указанию сотрудника
полевой жандармерии переводчик снабдил ее буханкой горохового хлеба и
двумя красными тридцатками; Семенова присоединили к колонне пленных,
направлявшихся в шталаг в районе хутора Вертячего. Мостовского и Софью
Осиповну Левинтон отвезли в штаб армейской группы.
Там Мостовской в последний раз видел Софью Осиповну, - она стояла
посреди пыльного двора, без пилотки, с сорванными знаками различия, и
восхитила Мостовского угрюмым, злобным выражением глаз и лица.
После третьего допроса Мостовского погнали пешком к станции железной
дороги, где грузился эшелон с зерном. Десять вагонов были отведены под
направленных на работу в Германию девушек и парней - Мостовской слышал
женские крики при отправлении эшелона. Его заперли в маленькое служебное
купе жесткого вагона. Сопровождавший его солдат не был груб, но при
вопросах Мостовского на лице его появлялось какое-то глухонемое выражение.
Чувствовалось при этом, что он целиком занят одним лишь Мостовским. Так
опытный служащий зоологического сада в постоянном молчаливом напряжении
следит за ящиком, в котором шуршит, шевелится зверь, совершающий
путешествие по железной дороге. Когда поезд шел по территории польского
генерал-губернаторства, в купе появился новый пассажир - польский епископ,
седой, высокий красавец с трагическими глазами и пухлым юношеским ртом. Он
тотчас стал рассказывать Мостовскому о расправе, учиненной Гитлером над
польским духовенством. Говорил он по-русски с сильным акцентом. После того
как Михаил Сидорович обругал католичество и папу, он замолчал и на вопросы
Мостовского отвечал кратко, по-польски. Через несколько часов его высадили
в Познани.
В лагерь Мостовского привезли, минуя Берлин... Казалось, уже годы
прошли в блоке, где содержались особо интересные для гестапо заключенные.
В особом блоке жизнь шла сытнее, чем в рабочем лагере, но это была легкая
жизнь лабораторных мучеников-животных. Человека кликнет дежурный к двери -
оказывается, приятель предлагает по выгодному паритету обменять табачок на
пайку, и человек, ухмыляясь от удовольствия, возвращается на свои нары. А
второго точно так же окликнут, и он, прервав беседу, отойдет к дверям, и
уже собеседник не дождется окончания рассказа. А через денек подойдет к
нарам капо, велит дежурному собрать тряпье, и кто-нибудь искательно
спросит у штубенэльтера Кейзе, - можно ли занять освободившиеся нары?
Привычна стала дикая смесь разговоров о селекции, кремации трупов и о
лагерных футбольных командах, - лучшая: плантаж - Moorsoldaten [болотные
солдаты (нем.)], силен ревир, лихое нападение у кухни, польская команда
"працефикс" не имеет защиты. Привычны стали десятки, сотни слухов о новом
оружии, о раздорах среди национал-социалистических лидеров. Слухи всегда
были хороши и лживы, - опиум лагерного народа.



4


К утру выпал снег и, не тая, пролежал до полудня. Русские почувствовали
радость и печаль. Россия дохнула в их сторону, бросила под бедные,
измученные ноги материнский платок, побелила крыши бараков, и они издали
выглядели домашними, по-деревенски.
Но "блеснувшая на миг радость смешалась с печалью и утонула в печали.
К Мостовскому подошел дневальный, испанский солдат Андреа, и сказал на
ломаном французском языке, что его приятель писарь видел бумагу о русском
старике, но писарь не успел прочесть ее, начальник канцелярии прихватил ее
с собой.
"Вот и решение моей жизни в этой бумажке", - подумал Мостовской и
порадовался своему спокойствию.
- Но ничего, - сказал шепотом Андреа, - еще можно узнать.
- У коменданта лагеря? - спросил Гарди, и его огромные глаза блеснули
чернотой в полутьме. - Или у самого представителя Главного управления
безопасности Лисса?
Мостовского удивляло различие между дневным и ночным Гарди. Днем
священник говорил о супе, о вновь прибывших, сговаривался с соседями об
обмене пайки, вспоминал острую, прочесноченную итальянскую еду.
Военнопленные красноармейцы, встречая его на лагерной площадке, знали
его любимую поговорку: "туги капути", и сами издали кричали ему: "Папаша
Падре, туги капути", - и улыбались, словно слова эти обнадеживали.
Называли они его - папаша Падре, считая, что "падре" его имя.
Как-то поздним вечером содержащиеся в особом блоке советские командиры
и комиссары стали подшучивать над Гарди, действительно ли он соблюдал обет
безбрачия.
Гарди без улыбки слушал лоскутный набор французских, немецких и русских
слов.
Потом он заговорил, и Мостовской перевел его слова. Ведь русские
революционеры ради идеи шли на каторгу и на эшафот. Почему же его
собеседники сомневаются, что ради религиозной идеи человек может
отказаться от близости с женщиной? Ведь это несравнимо с жертвой жизни.
- Ну, не скажите, - проговорил бригадный комиссар Осипов.
Ночью, когда лагерники засыпали, Гарди становился другим. Он стоял на
коленях на нарах и молился. Казалось, в его исступленных глазах, в их
бархатной и выпуклой черноте может утонуть все страдание каторжного
города. Жилы напрягались на его коричневой шее, словно он работал, длинное
апатичное лицо приобретало выражение угрюмого счастливого упорства.
Молился он долго, и Михаил Сидорович засыпал под негромкий, быстрый шепот
итальянца. Просыпался Мостовской обычно, поспав полтора-два часа, и тогда
Гарди уже спал. Спал итальянец бурно, как бы соединяя во сне обе свои
сущности, дневную и ночную, храпел, смачно плямкал губами, скрипел зубами,
громоподобно испускал желудочные газы и вдруг протяжно произносил
прекрасные слова молитвы, говорящие о милосердии Бога и Божьей матери.
Он никогда не укорял старого русского коммуниста за безбожие, часто
расспрашивал его о Советской России.
Итальянец, слушая Мостовского, кивал головой, как бы одобряя рассказы о
закрытых церквах и монастырях, об огромных земельных угодьях, забранных
Советским государством у Синода.
Его черные глаза с печалью смотрели на старого коммуниста, и Михаил
Сидорович сердито спрашивал:
- Vous me comprenez? [Вы меня понимаете? (фр.)]
Гарди улыбался своей обычной, житейской улыбкой, той, с которой говорил
о рагу и о соусе из помидоров.
- Je comprends tout ce que vous dites, je ne comprends pas seulement,
pourquoi vous dites cela [я понимаю все, что вы говорите, я не понимаю
только, почему вы это говорите (фр.)].
Находившиеся в особом блоке русские военнопленные не были освобождены
от работ, и поэтому Мостовской виделся и разговаривал с ними лишь в
поздние вечерние и ночные часы. На работу не ходили генерал Гудзь и
бригадный комиссар Осипов.
Частым собеседником Мостовского был странный, неопределенного возраста
человек - Иконников-Морж. Спал он на худшем месте во всем бараке - у
входной двери, где его обдавало холодным сквозняком и где одно время стоял
огромный ушастый чан с гремящей крышкой - параша.
Русские заключенные называли Иконникова "старик-парашютист", считали
его юродивым и относились к нему с брезгливой жалостью. Он обладал
невероятной выносливостью, той, которая отличает лишь безумцев и идиотов.
Он никогда не простужался, хотя, ложась спать, не снимал с себя промокшей
под осенним дождем одежды. Казалось, что таким звонким и ясным голосом
может действительно говорить лишь безумный.
Познакомился он с Мостовским таким образом, - Иконников-Морж подошел к
Мостовскому и молча долго всматривался ему в лицо.
- Что скажет доброго товарищ? - спросил Михаил Сидорович и усмехнулся,
когда Иконников нараспев произнес:
- Сказать, доброе? А что есть добро?
Слова эти вдруг перенесли Михаила Сидоровича в пору детства, когда
приезжавший из семинарии старший брат заводил с отцом спор о богословских
предметах.
- Вопрос с седой бородкой, - сказал Мостовской, - о нем еще думали
буддисты и первые христиане. Да и марксисты немало потрудились над его
разрешением.
- И решили? - с интонацией, рассмешившей Мостовского, спросил
Иконников.
- Вот Красная Армия, - сказал Мостовской, - сейчас решает его. А в тоне
вашем, простите, содержится некий елей, нечто этакое, не то поповское, не
то толстовское.
- Иначе не может быть, - сказал Иконников, - ведь я был толстовцем.
- Вот так фунт, - сказал Михаил Сидорович. Странный человек
заинтересовал его.
- Видите ли, - сказал Иконников, - я убежден, что гонения, которые
большевики проводили после революции против церкви, были полезны для
христианской идеи, ведь церковь пришла в жалкое состояние перед
революцией.
Михаил Сидорович добродушно сказал:
- Да вы прямо диалектик. Вот и мне пришлось увидеть евангельское чудо
на старости лет.
- Нет, - хмуро проговорил Иконников. - Ведь для вас цель ваша
оправдывает средства, а средства ваши безжалостны. Во мне вы не видите
чуда - я не диалектик.
- Так, - сказал, внезапно раздражаясь, Мостовской, - чем же, однако,
могу вам служить?
Иконников, стоя в позе военного, принявшего положение "смирно", сказал:
- Не смейтесь надо мной! - горестный голос его прозвучал трагично. - Я
не ради шуток подошел к вам. Пятнадцатого сентября прошлого года я видел
казнь двадцати тысяч евреев - женщин, детей и стариков. В этот день я
понял, что Бог не мог допустить подобное, и мне стало очевидно, что его
нет. В сегодняшнем мраке я вижу вашу силу, она борется со страшным злом...
- Ну что ж, - сказал Михаил Сидорович, - поговорим.
Иконников работал на плантаже, в болотистой части прилагерных земель,
где прокладывалась система огромных бетонированных труб для отвода реки и
грязных ручейков, заболачивающих низменность. Рабочих на этом участке
называли "Moorsoldaten", обычно сюда попадали люди, пользовавшиеся
нерасположением начальства.
Руки Иконникова были маленькие, с тонкими пальцами, с детскими ногтями.
Он возвращался с работы замазанный глиной, мокрый, подходил к нарам
Мостовского и спрашивал:
- Разрешите посидеть возле вас?..
Он садился и улыбался, не глядя на собеседника, проводил рукой по лбу.
Лоб у него был какой-то удивительный, - не очень большой, выпуклый,
светлый, такой светлый, точно существовал отдельно от грязных ушей и рук с
обломанными ногтями, темно-коричневой шеи.
Советским военнопленным, людям с простой биографией, он казался
человеком неясным и темным.
Предки Иконникова со времен Петра Великого были из рода в род
священниками. Лишь последнее поколение Иконниковых пошло другой дорогой, -
все братья Иконникова по желанию отца получили светское образование.
Иконников учился в Петербургском технологическом институте, но увлекся
толстовством, ушел с последнего курса и отправился на север Пермской
губернии народным учителем. Он прожил в деревне около восьми лет, а затем
перебрался на юг, в Одессу, поступил на грузовой пароход слесарем в
машинное отделение, побывал в Индии, в Японии, жил в Сиднее. После
революции он вернулся в Россию, вступил в крестьянскую земледельческую
коммуну. Эта была его давняя мечта, он верил, что сельскохозяйственный
коммунистический труд приведет к Царству Божьему на земле.
Во время всеобщей коллективизации он увидел эшелоны, набитые семьями
раскулаченных. Он видел, как падали в снег изможденные люди и уже не
вставали. Он видел "закрытые", вымершие деревни с заколоченными окнами и
дверями. Он видел арестованную крестьянку, оборванную женщину с жилистой
шеей, с трудовыми, темными руками, на которую с ужасом смотрели конвоиры:
она съела, обезумев от голода, своих двоих детей.
В эту пору он, не покидая коммуны, стал проповедовать Евангелие, молить
Бога о спасении гибнущих. Кончилось дело тем, что его посадили, но
оказалось, что бедствия тридцатых годов помутили его разум. После года
принудительного лечения в тюремной психиатрической больнице он вышел на
волю и поселился в Белоруссии у старшего брата, профессора-биолога,
устроился с его помощью на работу в технической библиотеке. Но мрачные
события произвели на него чрезвычайное впечатление.
Когда началась война и немцы захватили Белоруссию, Иконников увидел
муки военнопленных, казни евреев в городах и местечках Белоруссии. Он
вновь впал в какое-то истерическое состояние и стал умолять знакомых и
незнакомых людей прятать евреев, сам пытался спасать еврейских детей и
женщин. На него вскоре донесли, и, каким-то чудом избегнув виселицы, он
попал в лагерь.
В голове оборванного и грязного "парашютиста" царил хаос, он утверждал
нелепые и комичные категории надклассовой морали.
- Там, где есть насилие, - объяснял Иконников Мостовскому, - царит горе
и льется кровь. Я видел великие страдания крестьянства, а коллективизация
шла во имя добра. Я не верю в добро, я верю в доброту.
- Будем, следуя вашему совету, ужасаться, что во имя добра вздернут
Гитлера и Гиммлера. Ужасайтесь уж без меня, - отвечал Михаил Сидорович.
- Спросите Гитлера, - сказал Иконников, - и он вам объяснит, что и этот
лагерь ради добра.
Мостовскому казалось, что во время спора с Иконниковым работа его
логики становится похожа на бессмысленные усилия ножа, борющегося с
медузой.
- Мир не поднялся выше истины, высказанной сирийским христианином,
жившим в шестом веке, - повторял Иконников, - "Осуди грех и прости
грешника".
В бараке находился еще один русский старик - Чернецов. Он был
одноглазым. Охранник разбил ему искусственный, стеклянный глаз, и пустая
красная глазница страшно выглядела на его бледном лице. Разговаривая, он
прикрывал зияющую пустую глазницу ладонью.
Это был меньшевик, бежавший из Советской России в 1921 году. Двадцать
лет он прожил в Париже, работал бухгалтером в банке. Попал он в лагерь за
призыв к служащим банка саботировать распоряжения новой немецкой
администрации. Мостовской старался с ним не сталкиваться.
Одноглазого меньшевика, видимо, тревожила популярность Мостовского, - и
солдат-испанец, и норвежец, владелец писчебумажной лавки, и
адвокат-бельгиец тянулись к старому большевику, расспрашивали его.
Однажды к Мостовскому на нары сел верховодивший среди русских
военнопленных майор Ершов, - немного привалившись к Мостовскому и положив
руку ему на плечо, он быстро и горячо говорил.
Мостовской внезапно оглянулся, - с дальних нар смотрел на них Чернецов.
Мостовскому подумалось, что выражение тоски в его зрячем глазу страшней,
чем красная зиявшая яма на месте выбитого глаза.
"Да, брат, невесело тебе", - подумал Мостовской и не испытал
злорадства.
Не случай, конечно, а закон определил, что Ершов всем всегда нужен.
"Где Ершов? Ерша не видели? Товарищ Ершов! Майор Ершов! Ершов сказал...
Спроси Ершова..." К нему приходят из других бараков, вокруг его нар всегда
движение.
Михаил Сидорович окрестил Ершова: властитель дум. Были властители дум -
шестидесятники, были - восьмидесятники. Были народники, был да сплыл
Михайловский. И в гитлеровском концлагере есть свой властитель дум!
Одиночество одноглазого казалось в этом лагере трагическим символом.
Десятки лет прошли с поры, когда Михаил Сидорович впервые сидел в
царской тюрьме, - даже век был тогда другой - девятнадцатый.
Сейчас он вспоминал о том, как обижался на недоверие некоторых
руководителей партии к его способности вести практическую работу. Он
чувствовал себя сильным, он каждый день видел, как веско было его слово
для генерала Гудзя, и для бригадного комиссара Осипова, и для всегда
подавленного и печального майора Кириллова.
До войны его утешало, что, удаленный от практики, он меньше
соприкасается со всем тем, что вызывало его протест и несогласие, - и
единовластие Сталина в партии, и кровавые процессы оппозиции, и
недостаточное уважение к старой партийной гвардии. Он мучительно переживал
казнь Бухарина, которого хорошо знал и очень любил. Но он знал, что,
противопоставив себя партии в любом из этих вопросов, он, помимо своей
воли, окажется противопоставлен ленинскому делу, которому отдал жизнь.
Иногда его мучили сомнения, - может быть, по слабости, по трусости молчит
он и не выступает против того, с чем не согласен. Ведь многое в довоенной
жизни было ужасно! Он часто вспоминал покойного Луначарского, - как
хотелось ему вновь увидеть его, с Анатолием Васильевичем так легко было
говорить, так быстро, с полуслова, понимали они друг друга.
Теперь, в страшном немецком лагере, он чувствовал себя уверенным и
крепким. Лишь одно томящее ощущение не оставляло его. Он и в лагере не мог
вернуть молодого, ясного и круглого чувства: свой среди своих, чужой среди
чужих.
Тут дело было не в том, что однажды английский офицер спросил его, не
мешало ли ему заниматься философской наукой то, что в России запрещено
высказывать антимарксистские взгляды.
- Кому-нибудь, может быть, это и мешает. А мне, марксисту, не мешает, -
ответил Михаил Сидорович.
- Я задал этот вопрос, именно имея в виду, что вы старый марксист, -
сказал англичанин. И хотя Мостовской поморщился от болезненного чувства,
вызванного этими словами, он сумел ответить англичанину.
Тут дело было не в том, что такие люди, как Осипов, Гудзь, Ершов,
иногда тяготили его, хотя они были кровно близки ему. Беда была в том, что
многое в его собственной душе стало для него чужим. Случалось, в мирные
времена он, радуясь, встречался со старым другом, а в конце встречи видел
в нем чужого.
Но как поступить, когда чуждое сегодняшнему дню жило в нем самом, было
частью его самого... С собой ведь не порвешь, не перестанешь встречаться.
При разговорах с Иконниковым он раздражался, бывал груб, насмешлив,
обзывал его тюрей, размазней, киселем, шляпой. Но, насмехаясь над ним, он
в то же время скучал, когда долго не видел его.
В этом было главное изменение между его тюремными годами в молодости и
нынешним временем.
В молодую пору в друзьях и единомышленниках все было близко, понятно.
Каждая мысль, каждый взгляд врага были чужды, дики.
А теперь вдруг он узнавал в мыслях чужого то, что было дорого ему
десятки лет назад, а чужое иногда непонятным образом проявлялось в мыслях
и словах друзей.
"Это, должно быть, оттого, что я слишком долго живу на свете", - думал
Мостовской.



5


Американский полковник жил в отдельном боксе особого барака. Ему
разрешали свободно выходить из барака в вечернее время, кормили особым
обедом. Говорили, что по его поводу был сделан запрос из Швеции, -
президент Рузвельт просил о нем через шведского короля.
Полковник однажды отнес плитку шоколада больному русскому майору
Никонову. Его в особом бараке интересовали больше, всего русские
военнопленные. Он пытался заводить с русскими разговор о немецкой тактике
и о причинах неудач первого года войны.
Он часто заговаривал с Ершовым и, глядя в умные, одновременно серьезные
и веселые глаза русского майора, забывал, что тот не понимает
по-английски.
Ему казалось странным, как же не понимает его человек с таким умным
лицом, да еще не понимает разговора о предметах, которые сильно волнуют
обоих.
- Неужели вы ни черта не понимаете? - огорченно спрашивал он.
Ершов по-русски отвечал ему:
- Наш уважаемый сержант владел всеми языками, кроме иностранных.
Но все же на языке, состоящем из улыбок, взглядов, похлопываний по
спине и десятка-полутора исковерканных русских, немецких, английских и
французских слов, разговаривали о товариществе, сочувствии, помощи, о
любви к дому, женам, детям - лагерные русские люди с людьми десятков
разноязычных национальностей.
"Камрад, гут, брот, зупэ, киндер, сигарет, арбайт" да еще с дюжину
немецких слов, рожденных в лагерях: ревир, блокэльтерсте, капо,
фернихтунгслагер, аппель, аппельплац, вахраум, флюгпункт, лагершуце, -
хватало, чтобы выразить особо важное в простой и запутанной жизни лагерных
людей.
Были и русские слова - ребята, табачок, товарищ, - которыми
пользовались заключенные многих национальностей. А русское слово
"доходяга", определявшее состояние близкого к смерти лагерника, стало
общим для всех, завоевало все 56 лагерных национальностей.
С набором в десяток-полтора слов великий немецкий народ вторгся в
города и деревни, населенные великим русским народом, и миллионы русских
деревенских баб, стариков, детей и миллионы немецких солдат объяснялись
словами - "матка, пан, руки виерх, курка, яйка, капут". Ничего доброго из
этого объяснения не получалось. Но великому немецкому народу хватало этих
слов для того дела, которое он совершал в России.
Но так же ничего хорошего не получалось из того, что Чернецов пытался
заговаривать с советскими военнопленными, - хотя он за двадцать лет
эмиграции не забыл русского языка, а превосходно владел русской речью. Он
не мог понять советских военнопленных, они чуждались его.
И так же не могли договориться советские военнопленные, - одни, готовые
умереть, но не изменить, другие, помышлявшие вступить во власовские
войска. Чем больше говорили они и спорили, тем меньше понимали они друг
друга. А потом уже они молчали, полные ненависти и презрения друг к другу.
В этом мычании немых и в речах слепых, в этом густом смешении людей,
объединенных ужасом, надеждой и горем, в непонимании, ненависти людей,
говорящих на одном языке, трагически выражалось одно из бедствий
двадцатого века.

Оставить заявку на описание
?
Штрихкод:   9785170408887, 9780008829957
Аудитория:   Общая аудитория
Бумага:   Офсет
Масса:   620 г
Размеры:   206x 134x 38 мм
Оформление:   Тиснение золотом, Частичная лакировка
Тираж:   3 000
Литературная форма:   Роман
Тип иллюстраций:   Без иллюстраций
Отзывы Рид.ру — Жизнь и судьба
5 - на основе 2 оценок Написать отзыв
1 покупатель оставил отзыв
По полезности
  • По полезности
  • По дате публикации
  • По рейтингу
3
23.02.2011 13:54
Любовь, смерть, разлука - всё это и создаёт нашу жизнь. Именно в этом и есть её прелесть. Роман оставляет после себя чувство "понимания жизни". Он как бы говорит: "Радуйся каждому новому дню со всеми его плюсами и минусами".
Нет 0
Да 5
Полезен ли отзыв?
Отзывов на странице: 20. Всего: 1
Ваша оценка
Ваша рецензия
Проверить орфографию
0 / 3 000
Как Вас зовут?
 
Откуда Вы?
 
E-mail
?
 
Reader's код
?
 
Введите код
с картинки
 
Принять пользовательское соглашение
Ваш отзыв опубликован!
Ваш отзыв на товар «Жизнь и судьба» опубликован. Редактировать его и проследить за оценкой Вы можете
в Вашем Профиле во вкладке Отзывы


Ваш Reader's код: (отправлен на указанный Вами e-mail)
Сохраните его и используйте для авторизации на сайте, подписок, рецензий и при заказах для получения скидки.
Отзывы
Найти пункт
 Выбрать станцию:
жирным выделены станции, где есть пункты самовывоза
Выбрать пункт:
Поиск по названию улиц:
Подписка 
Введите Reader's код или e-mail
Периодичность
При каждом поступлении товара
Не чаще 1 раза в неделю
Не чаще 1 раза в месяц
Мы перезвоним

Возникли сложности с дозвоном? Оформите заявку, и в течение часа мы перезвоним Вам сами!

Captcha
Обновить
Сообщение об ошибке

Обрамите звездочками (*) место ошибки или опишите саму ошибку.

Скриншот ошибки:

Введите код:*

Captcha
Обновить