Трын-трава Трын-трава Когда телепрограмма \"Куклы\" только набирала популярность, а знаменитого \"Итого\" не было и в помине, когда телезрители еще не научились сразу узнавать молодого бородатого автора - словом, в 1995 году в издательстве \"Текст\" вышла книга Виктора Шендеровича \"Семечки\". Под иным именем она возвращается к читателям, дополненная произведениями, созданными в последние годы. И, как выясняется по мере чтения, мир с тех пор не так уж изменился. Текст 978-5-7516-0800-2
330 руб.
Russian
Каталог товаров

Трын-трава

Временно отсутствует
?
  • Описание
  • Характеристики
  • Отзывы о товаре
  • Отзывы ReadRate
Когда телепрограмма "Куклы" только набирала популярность, а знаменитого "Итого" не было и в помине, когда телезрители еще не научились сразу узнавать молодого бородатого автора - словом, в 1995 году в издательстве "Текст" вышла книга Виктора Шендеровича "Семечки". Под иным именем она возвращается к читателям, дополненная произведениями, созданными в последние годы. И, как выясняется по мере чтения, мир с тех пор не так уж изменился.
Отрывок из книги «Трын-трава»
ПОПКА НЕ ДУРАК

1

Больше всего на свете Кеша любил семечки и новые слова. Семечки наполняли его сытостью, а слова — гордостью. Вы пробовали наполняться гордостью, сидя в клетке?

Был он в самом соку — восемьдесят два года, но больше семидесяти не дашь — и собою очень импозантен. Одна дама лет пятнадцать назад так и сказала про него: красавец. И дала семечек. Его папа, Гоша, до сих пор столовавшийся у какого-то инженера, тоже был импозантен и еще вполне ничего. Это у них наследственное.

Старушка Кузьминична, в чьи обязанности входило кормить Кешу и за ним убирать, жила тут же на диванчике. Жили они так. Старушка целый день шаркала по комнате, изредка на этом самом диванчике затихая, так что Кеша даже косился, нагнув голову набок, — уж не померла ли, чего доброго? Но старушка, покряхтев, вставала, и снова шаркала, и причитала, и шуршала чем-то в шкафу. Ее вечные вздохи и присказки Кеша давно уже выучил наизусть и при повторах протестовал, тряся прутья крючковатым клювом. Тогда старушка уходила на кухню, а Кеша оставался слушать радио.
Радио Кузьминична выключала только на ночь — ночью оно все равно молчало. Кеша, наклоняя голову то одной, то другой стороной к приемнику, слушал внимательно — чтобы быть в курсе, если что, — лузгал провиант, раскачивался на жердочке и обиженно скрипел, когда начинали передавать песни: песен он не любил, слов тамошних разобрать не мог, а от музыки нервничал. Зато всегда уважал Кеша последние известия — билась в нем эта общественная жилка. Все, бывало, послушает и самые звучные слова повторит. Я ж вам не сказал: Кеша был говорящий. Поначалу старушка пугалась, потому что освоение материала происходило по ночам, а потом привыкла и к этому, как раньше привыкала к самим словам.
Человек ко всему привыкнуть может — потому и выжил в процессе эволюции.
Но однажды случилось вот что. Радио засипело, свистнуло и смолкло среди бела дня и рассказа о том, какой замечательный человек Бог знает какой год живет и трудится в Пукинском районе Тукинской области. Кеша, встревоженный поведением приемника, закричал старушке — та немедленно пришаркала из кухни и налила ему в блюдечко воды.
— Трансляция! — крикнул раздраженный Кеша и, не сдержавшись, добавил: — Дура!
Кузьминична, за тридцать лет совместной жизни не слыхавшая от Кеши грубого слова, заплакала, а он надулся и демонстративно прикрыл один глаз.
Радио Кузьминична обтерла тряпочкой и унесла, и стало тогда в квартире тихо-тихо. Щелкали ходики. Скрипел диван. Кеша, надувшись, по целым дням сидел на жердочке, прикрыв теперь уже оба глаза, но он не спал.
Он думал.
В темном, как клетка под накидкой, мозгу его раздельно звучали слова — то мужским голосом, то женским. Некоторые из них сами лепились в предложения, совершенно бессвязные, но поражавшие Кешу своей значительностью. А вот старушка начала надоедать: своим шарканьем, своими вздохами, своим вечным шуршанием.
— Катастр-рофа! — скрипел Кеша, мрачно поглядывая на светлое пятно у шкафа, откуда раньше на разные голоса вещал толстячок приемник. — Пр-ропал...
И хохолок поднимался на его орехоподобной голове. На третий день Кеша начал воротить от Кузьминичны клюв, а на четвертый исчез.
Если бы старый диван мог говорить, он рассказал бы старушке, как Кеша, поскрипывая, выбрался из клетки, как хохотнул, обозвал Кузьминичну дурой и склеротичкой, слузгал десяток семечек, нагадил на подоконник, перебрался на форточку, гордо осмотрел оттуда комнату, сказал: «Пор-pa!» — и сиганул вниз.

2

Нового начальника звали Иннокентий Георгиевич Пернатых. Откуда он взялся, никто в Отделе не знал. Даже секретарша Иннесочка, по роду службы знавшая вообще все, этого не знала — на выразительные взгляды сослуживцев только пожимала плечиками и делала большие-большие глаза.
Но какие глаза ни делай, а с некоторых пор с началом шестого сигнала новый начальник появлялся в дверях собственной персоной: маленький, нос крючком, костюм голубой, рубашка оранжевая, галстук красный, носки зеленые. Явившись, он на несколько секунд застывал на пороге, резкими поворотами головы строго оглядывая помещение. Голова его была похожа на орех, увенчанный бодреньким хохолком, а взгляд, надо сказать, совершенно бесстыжий.
— Здравствуйте, Иннокентий Георгиевич, — давясь помадой, говорила Иннесочка. Всяких она начальников видала, но такого...
— Привет-привет, — быстро отвечал товарищ Пернатых и проходил в кабинет. Походочка у него была тоже ничего себе.
Из кабинета сразу начинало орать радио, сопровождаемое скрипучим голосом товарища Пернатых.
— Интер-ресно, — комментировал он, — кр-райне, кр-райне!
Послушав, чем сегодня живет страна, товарищ Пернатых начинал руководить. Распоряжения его поразили Иннесочку. В первый же день, походив по кабинету,. Иннокентий Георгиевич вызвал зама по снабжению и велел ему ехать на Минаевский рынок и приобрести по безналичному расчету семечек.
— Сколько? — спросил зам, вынув «паркер».
Товарищ Пернатых оживился, бочком скакнул к югославской стенке, извлек оттуда похожий на бадью кубок «За победу в III квартале 1971 года», глянул внутрь пронзительным взглядом и, сунув кубок заму, проскрипел, топнув ножкой:
— Довер-рху, довер-рху!
Тут Иннокентий Георгиевич подумал секунду и добавил:
— И быстр-рее, чер-ртова мать!
Зам с достоинством закрыл блокнотик и удалился с бадьей наперевес, а товарищ Пернатых в нетерпении заскакал по кабинету.
Такое начало бросило Иннесочку в жар. Новый начальник, хоть еле доходил ей со своим хохолком до груди, был, видно, мужчина с характером, а Иннесочка таких уважала.
Впрочем, несмотря на некоторые странности, руководил товарищ Пернатых вполне профессионально. С самого утра, поскакав немного по кабинету, вскарабкивался в огромное кресло и начинал селекторное совещание.
— Впер-ред, впер-ред, — неслось сквозь двойные двери. — Даешь пер-реходящее кр-расное! На тр-ридцать пр-роцентов! На сор-рок, чертова мать!
Дорисовав глаза, Иннесочка щелкала косметичкой и наливала из стоявшего тут же электрического самовара кипяток в специальную белую чашечку. Соорудив подносик, она приоткрывала дверь в кабинет и произносила:
— Разрешите?
И столько всего было в этом «разрешите» — словно не чай предлагала она, ох, не чай... Услыхав из кабинета отрывистое «да-да», Иннесочка входила. Дивное зрелище открывалось ей.
Товарищ Пернатых сидел в самом конце стола. Стол этот был гордостью Отдела. На него могли садиться самолеты. В конце этой взлетно-посадочной полосы среди телефонов и канцпринадлежностей торжественным прыщом цвела голова товарища Пернатых. Пространство вокруг нее было обильно заплевано шелухой. Товарищ Пернатых лузгал семечки и слушал радио. Иногда он делал это, сидя на подоконнике, — в этом случае заплеванным оказывался подоконник.
Иннесочка шла по ковровой дорожке, неся вдоль стола подносик и грудь. На Иннесочку Иннокентий Георгиевич реагировал исключительно хорошо: лузгать переставал, слушать тоже, а начинал, наоборот, говорить.
— Кр-расавица, — поскрипывал товарищ Пернатых, соскакивая на пол и норовя к Иннесочке прислониться, — р-рыбка!
Красавица-рыбка видала и не такое. Товарищ Пернатых был не первым, чей хохолок поднимался при виде ее секретарских достоинств. Впрочем, было в Иннокентии Георгиевиче нечто, чего не хватало предыдущим начальникам: ну вот хоть взгляд этот с искрой безумия в глубине, опять-таки импозантность, напор. В общем, вопрос о мужской судьбе товарища Пернатых находился на рассмотрении.
Одарив Иннокентия Георгиевича чаем и запахом «Шануара», Иннесочка, покачивая всем, что качалось, выплывала из кабинета.
А по четвергам серьезные мужчины стекались к приемной изо всех щелей, тихо переговаривались, входили, рассаживались вдоль взлетно-посадочного стола, поглядывая на торчащую на торце голову с хохолком. Иннесочка в такие минуты не печатала — она слушала небесную музыку руководства.
— Кр-ретины! — неслось из-за двойных дверей. — Согласно инстр-рукций, чертова мать! И доср-рочно, досрочно! Отр-рапортовать за р-решающий в определяющем! — неслось оттуда. — Пр-роверю! За р-работу, чер-ртова мать!
Из-за двойных дверей серьезные мужчины выходили совсем серьезными, красными как вареные раки — и до головы обложенные руководящими указаниями. Иннокентий же Георгиевич был свеж, скакал по кабинету, как птица какая, и без перерыву молол воздух.
— Р-рыбка! — в восторге кричал он, завидев Иннесочку. — Кальмар-рчик души моей!
И приглашал в кабинетик, и, норовя прислониться, угощал коньячком. Коньячок у товарища Пернатых с недавних пор всегда стоял в специальном отделеньице. Полюбилось ему это питье больше чая! Товарищ Пернатых нравился Иннесочке все больше, и в один прекрасный день вопрос о мужской судьбе Иннокентия Георгиевича был решен положительно. Прямо в кабинете.
Товарищ Пернатых оказался темпераментен, но чрезвычайно скор. Встряхнулся, кинул «пр-риветик» — и след его простыл.
А наутро с началом шестого сигнала опять стоял на пороге, сияя всеми цветами радуги и осматривая помещение пуговичным глазом.
И снова-здорово — руководил, птичий сын! Лузгал семечки (в последнее время, правда, уже не семечки — зауважал товарищ Пернатых Иннокентий Георгиевич сервелат, балычок и шоколадные наборы; а что товарищ Пернатых уважал, по роду его службы само в югославской стенке и появлялось); совещания проводил уже ежедневно, селекторные и просто так, чтоб слюной в лицо: собирал народ, как в бане по пятницам, надувался весь и давай кричать: мол, пр-роценты, квар-ртальный перевыполнить, пятилетку в четыр-ре года, кур-рвы!.. И лапкой эдак по столу, и взгляд — ну не сказать чтоб орлиный, но вроде того. С придурью, прямо сказать, взглядик.
А как боялись! По коридору идет — замолкают, пройдет — в спину смотрят, скроется — гадости говорят. Настоящий руководитель. В кабинет шасть, а там телефонограмма. Он папочку хвать, Иннесочку по щечке хлоп-хлоп: «я полетел», говорит, но только все врет, уж давно не летал он — на машине возили, на черной, цельный день шофер внизу сидел, Сименона читал. А привезет его шофер куда сказано, тут товарищ Пернатых из машины вылезет — еще меньше, чем был, по лесенке топ-топ, в предбанничек шмыг, а там таких, как он, чертова уйма, и все ждут, папочки на коленках, а секретарша тамошняя их в упор не видит. Потом селектор вз-зз-з, голос бу-бу — и входил Иннокентий Георгиевич со всеми в кабинет, а в кабинете стол — пустыня, а не стол, а у торца товарищ Ползучих сидит — тощий, губы поджаты, очки на пол-лица, на сером костюме — значок. Начинал товарищ Ползучих шелестеть чего-то — чего, не слышно, а переспросить страшно, — потом на шип переходил: больш-ше, мол, лучше, выш-ше... И покачивался за столом. В глаза ему смотреть никто не мог, а товарищ Пернатых особенно: у этого даже хохолок падал. Еле выползал, болезный, но, глядишь, по лестнице топ-топ, дверцей хлоп, а вылезает уже с хохолком и надутый — словом, весь, как был, только еще злее. Дверью кабинетной хрясь, все кнопки понажимает, народу соберет, и полчаса только дым стоит.
А то, бывало, не получит телефонограммы — так целый день прыгает себе вдоль стола, последние новости слушает. В кресло заберется, надуется, один глаз прикроет—и торчит. Это Иннесочка про него сказала: торчит, мол, от радио наш Иннокентий, травки ему не надо...
А в пятницу вечером замочком щелк, Иннесочку по попке шлеп — и на дачку. Ее Иннокентию Георгиевичу к кабинету в придачу выдали, чтоб восстанавливался на природе, неделю без отдыху вдоль стола проскакавши. Там, на дачке, товарищ Пернатых себя опять не щадил. Даже жена сокрушалась. Да-да, женат он был — а как же! Всем была хороша жена, а главное — на глаза не лезла.
В выходные Иннокентий Георгиевич с коньяком боролся — до полного посинения, набухания глаз и временной потери подвижности. Но это без супруги, а с соседом, что через забор, — Зубастых его фамилия... Вдвоем самоистреблялись. А в понедельник с утречка водички попьют, в машины черненькие влезут и дремлют аж до самого руководства.
Иннесочка, умница, чаек принесет — сладкий чаек, радио заговорит — сладко заговорит, и все одно и то же, от понедельника до новой пятницы все бу-бу да бу-бу: мол, все как один да не сегодня-завтра, и так под это дело руководить хорошо — невозможно сказать!
А потом...
Потом наступило такое время, когда по радио стали передавать классическую музыку. Включает раз товарищ Пернатых приемничек — а оттуда ни слова. Все марши да симфонии. В первый-то раз сильно встревожился Иннокентий Георгиевич, заскрипел, запрыгал бочком по кабинету, то к приемничку подскачет, голову повернет, глазом-бусинкой поблескивая, то в кресло запрыгнет, на телефон уставится: может, позвонят, объяснят, что происходит. Послушал еще полчасика, как трубы воют да литавры грохают, с кресла соскочил, по кабинету попрыгал, голову свою ореховую в дверь просунул, сегодня никого не принимаю, говорит, и — хлоп! — заперся, и тут совсем уж нервничать начал, стакан со стола смахнул, расскрипелся, как дверь старая, — «кошмар-р», а как телефон заверещал, так, извините, прямо посреди кабинета по старой-то привычке и нагадил.
А трубки снимать не стал. Решил очень мужественно: умру, решил, а дождусь указаний по радио. Пусть, решил, дурака-то не валяют, а скажут, как народом руководить, в какую сторону вести к сияющим вершинам, с чем бороться принципиально. А из ящика, как назло, все скрипки да трубы, барабаны да литавры — ужас! Совсем товарищ Пернатых извелся, ручку оконную зубами трясти принялся, в угол забился, замолк. Коньячку не пьет, колбаской сервелатом не закусывает — совсем плох стал.
Однако ничего страшного не произошло, никто его обижать не начал, назавтра уже все объяснили, три дня горевать велели, а там своим чередом пошло — с коньячком да колбаской сервелатом. Только вот дисциплина стала вдруг товарища Пернатых сильно беспокоить. Бывало, с утра пораньше кнопки селекторные понажимает и два часа кряду кричит, как угорелый: «Дисциплина, чер-ртова мать!» И если на минуту один кто-нибудь опоздает, сутки потом никто не работает, все пишут объяснительные в пяти экземплярах. В общем, освоился Иннокентий Георгиевич — так что когда опять музыка классическая зазвучала, нервничать не стал, выпил-закусил с товарищем Членистоногих, три дня горевать приготовился. Погоревал — и опять за дело.
Год пролетел, как в сказке. А как снова зазвучало, тут даже во вкус входить начал товарищ Пернатых, Бетховена от Шопена отличать. А как кончился Бетховен и Шопен кончился, тут-то как раз странное и началось. Никогда таких слов товарищ Пернатых не слыхал; первые дни так и сидел у приемника, головой вертя, — то одним глазом поглядит, то другим, а все равно ничего не поймет. А понял — хмуриться начал, хохолком туда-сюда ерзать.
Потом пришлось коньячок припрятывать. Про сервелат ничего по радио не сказали, а коньячок — пришлось. Пил теперь товарищ Пернатых тайно и в одиночку, отчего характер у него совсем испортился, а взгляд стал одновременно и спесивый до невероятности — и напуганный до полусмерти.
От приемника Иннокентий Георгиевич давно уже шарахаться стал — что ни день, оттуда новое говорилось, и уже два раза снился товарищу Пернатых большой сачок, а еще — что несут его мимо персонального автомобиля, но держат почему-то вниз головой за связанные ноги. Руководить, однако же, продолжал. Орал-то в кабинете пореже, но на трибуне маячил исправно: чуть где собрание, по проходу топ-топ, и только хохолок над графином торчит, и уже без бумажки, а как по-новому положено: ускор-рение, мол, пер-рестр-ройка, человеческий фак-тор-р!.. Даешь демокр-ратизацию, чер-ртова мать! Только в глазах-то тоска, а под глазами мешки, — а еще бы не тоска, еще бы не мешки, если каждую ночь сачок снится и что несут куда-то вниз головой.
К тому же Иннесочка, до этого называвшая его пташечкой и курносиком, в один прекрасный день назвала так, что товарищ Пернатых, как ни силился, даже слова-то такого и не вспомнил. После чего озадаченный Иннокентий Георгиевич несколько раз видел ее в обеденный перерыв с товарищем Холоднокровных из Особого сектора.
Да что Иннесочка! Плевал он на Иннесочку, не до нее уж: приемник совсем раздухарился, такое говорить начал, что хоть глушилкой глуши, — а вроде первая программа... И народ так себя вести начал, словно те, которые в кабинетах, тем, которые снаружи, что-то должны. И корреспонденты приходили, и камеру прямо в лицо совали, и чего-то спрашивали про руководимый участок — жуть! От огорчений даже почерк портиться начал. И без того писал Иннокентий Георгиевич как ну, скажем, курица лапой, а теперь и в собственной фамилии по три ошибки делать принялся. В общем, перешел на крестик.
Долго ли, коротко ли, а стал товарищ Пернатых сильно за социализм беспокоиться. Не сбились ли с пути. Больно вдруг стало за социализм. Большая гордость за пройденный путь обуяла. А однажды на дачке, после трудов коньячку приняв, так товарищу Зубастых и сказал: «Не могу, — сказал, — поступиться. Чер-ртова мать!» Только товарищ Зубастых не расслышал, чем Иннокентий Георгиевич поступаться не может: то ли принципами, то ли марципанами. Ну, да не важно это. А важно, что от кошмаров своих совсем Иннокентий Георгиевич спать перестал, а от радио — есть. А главное — заговариваться начал круто. Один раз селектор утром включил, всех на связь вызвал и сказал: «Кеша — умница, дай орешек, дай!» А в другой раз потребовал на исходящей бумаге дополнительную визу, а когда спросили чью, несколько раз внятно повторил: «Лично товарища Бр-режнева» — и зааплодировал.
После рецидива в кадрах наконец поинтересовались возрастом товарища Пернатых, и по бумагам вышло, что родился он в прошлом веке, при Александре III еще — и по годам вполне мог быть завербован царской охранкой. Просто удивительно, как этого раньше никто не заметил. Надо же, удивились, какой бодрячок. И, удивившись, пошли звать Иннокентия Георгиевича на пенсию, чтобы заговаривался там.
Иннесочка брезгливо сказала: «У себя» — и снова принялась стучать на машинке, а пришедшие вошли в кабинет.
Войдя, они увидали товарища Пернатых, сидящего на корточках на подоконнике и зубами выдирающего из стены радиорозетку. Глубокое молчание нарушил сам товарищ Пернатых.
— Дело др-рянь, — понимающе проскрипел он, по очереди рассмотрев вошедших. Затем коротко хохотнул, стал серьезен и, торжественно сказав «ку-ку», сиганул в открытое по случаю жары окно.
Товарища Пернатых хотели похоронить, но нигде не нашли.
Уже месяц Кеша живет у меня.
Днем лузгает семечки, качается на жердочке, поскрипывает тихонько: кошмар-р, мол, р-распустился нар-род... По ночам кричит нехорошим голосом, заговаривается во сне, требует сервелата и перестройки в четыре года.
Поначалу я пугался, а потом привык.
С судьбой Кеша, кажется, смирился и протестует, только когда я забываю вовремя подсыпать ему семечек.
Но радио слушает очень внимательно — и форточку просит держать открытой.
1990

Послесловие 1995 г.
И улетел-таки, стервец! Теперь в комитете этом сидит... или в подкомитете, черт их разберет! Да вы видели его — в телевизоре, где же еще... Ну, взгляд еще эдакий... судьбоносный, и чуть что, сразу — патр-риотизм... дер-ржав-ность... пр-равославие... Вспомнили? Он.
Содержание
Примечания к "Тексту"
Часть первая. Семечки
Часть вторая. Трын-трава
Штрихкод:   9785751608002
Аудитория:   Общая аудитория
Бумага:   Офсет
Масса:   358 г
Размеры:   207x 130x 16 мм
Оформление:   Частичная лакировка
Тираж:   3 000
Литературная форма:   Авторский сборник
Тип иллюстраций:   Без иллюстраций
Отзывы
Найти пункт
 Выбрать станцию:
жирным выделены станции, где есть пункты самовывоза
Выбрать пункт:
Поиск по названию улиц:
Подписка 
Введите Reader's код или e-mail
Периодичность
При каждом поступлении товара
Не чаще 1 раза в неделю
Не чаще 1 раза в месяц
Мы перезвоним

Возникли сложности с дозвоном? Оформите заявку, и в течение часа мы перезвоним Вам сами!

Captcha
Обновить
Сообщение об ошибке

Обрамите звездочками (*) место ошибки или опишите саму ошибку.

Скриншот ошибки:

Введите код:*

Captcha
Обновить