Смерть и приключения Ефросиньи прекрасной Смерть и приключения Ефросиньи прекрасной Первое прозаическое произведение певицы и музыканта Ольги Арефьевой, лидера группы \"Ковчег\". Перед нами - густой фантасмагорический мистический реализм, книга образов и подобий, состоящая из коротких мистических историй, похожих на плотно нанизанные на нитку бусины - шероховатые и гладкие, блестящие и матовые, покрытые блестками, лаком, стружкой, поросшие травой и отрастившие крылья, призрачные и лишенные постоянной формы - самые разные. Ефросинья Прекрасная и люди, с которыми она существует под одной обложкой, живут в медово-янтарной реальности неслучайных букв. Каждое предложение ассоциативно и многозначно, каждая фраза стремится стать отдельной историей, но знает свое место и честно выполняет свою работу. Если разбирать книгу на цитаты, то достаточно почти что после каждого предложения сделать отбивку - и получится отличный сборник слегка нездешних афоризмов. Гаятри, LIVEBOOK 978-5-904584-35-1
393 руб.
Russian
Каталог товаров

Смерть и приключения Ефросиньи прекрасной

Временно отсутствует
?
  • Описание
  • Характеристики
  • Отзывы о товаре
  • Отзывы ReadRate
Первое прозаическое произведение певицы и музыканта Ольги Арефьевой, лидера группы "Ковчег".
Перед нами - густой фантасмагорический мистический реализм, книга образов и подобий, состоящая из коротких мистических историй, похожих на плотно нанизанные на нитку бусины - шероховатые и гладкие, блестящие и матовые, покрытые блестками, лаком, стружкой, поросшие травой и отрастившие крылья, призрачные и лишенные постоянной формы - самые разные.
Ефросинья Прекрасная и люди, с которыми она существует под одной обложкой, живут в медово-янтарной реальности неслучайных букв. Каждое предложение ассоциативно и многозначно, каждая фраза стремится стать отдельной историей, но знает свое место и честно выполняет свою работу.
Если разбирать книгу на цитаты, то достаточно почти что после каждого предложения сделать отбивку - и получится отличный сборник слегка нездешних афоризмов.
Отрывок из книги «Смерть и приключения Ефросиньи прекрасной»
Глаза

Французы говорят: женщина стареет через две недели после смерти. Через ее глаза много лет неслась жизнь, полная и пустая одновременно. Глаза пропускали бесконечный поток реальности, постепенно становясь всё менее прозрачными от застревающих в них мелких, вроде пыли, осколков мира. Многие годы озера глазниц копили в себе усталость, пока она не поняла, что больше не в силах смотреть на мир, такой прекрасный, такой разнообразный – и такой иллюзорный. Тогда она закрыла глаза руками, чтобы распробовать вкус пустоты, которую показывали ей измученные зрачки. Темнота в них была вовсе не черной, она была источена светящимися пылинками несуществующих дальних звезд и млечных путей, вспышками галактик и запятыми комет. Всё это были следы многолетних впечатлений, лиц любимых, видов внутренних комнат и внешних пейзажей. Старость состоит не в слабости, она состоит в излишней заполненности. Она больше не могла съесть в себя ничего нового из этой реальности. Смерть, как самый верный и благочестивый итог, замаячила впереди, но она поняла, что что-то в ней не хочет с этим соглашаться. В самой мысли смерти было что-то от подсказки извне. Что-то от ложного, слишком простого выхода. Она закрывала глаза бессонными ночами и смотрела на хаотическую пляску картинок внутри век. Много слоев накопила память ее глаз, так много, что они потеряли кристальность, стали мутными и обратились внутрь себя. Вначале она просто смотрела, потом начала учиться потихоньку сдирать с изображения прошлые видения – пленку за пленкой. Она снимала с себя прошлое днями и годами, отдавала небытию вещи и лица, выдавливала из себя события и прочитанные книги. Она выдыхала свою жизнь так же, как много лет до того жадно вдыхала ее. Она возвращалась к каждому своему дню и закрывала его, продолжая знать всё, что знала раньше, но уже отстраненно, не как участник кино, и даже не как зритель. Она сыграла свою смерть, накормив ее своей памятью, чтобы уцелеть самой. Было радостно потерять всё.

Еда

Теперь всё свободное время она читала книги – один день правым, один левым глазом. Всё прочитанное помнила отдельно для каждого глаза. Думала она тоже то правым, то левым полушарием мозга. Все мысли помнила отдельно для каждого полушария. Она вкладывала деньги между страниц книг, которые читала. Ее платья из соленой травы почти не грели и часто рвались. Подол она закладывала между ног, когда садилась. Ей казалось спокойнее сидеть с закладкой между коленей, как между страниц, чтоб не потерять место, которое читаешь. В любой любовной истории ее прежде всего интересовало, что там ели. Если ели много и вкусно, она радовалась этому больше, чем хэппиэнду. «Еда – это не меньше чем любовь!» – назидательно произносила она. Что ели Ромео и Джульетта, что Тристан и Изольда – было для нее интереснее сюжета. Дальше по важности шли вина и напитки, в том числе ядовитый в первом и любовный во втором случае. Платья и обувь были тоже немаловажны, но еда, конечно, выше. «Как может еда надоесть?» – вопрошала она. Писатели, в книгах которых мало ели, представляли для нее обидное неудобство – непонятно вообще, зачем они брались за перо. При этом словари кулинарного дизайна ее практически не волновали – оторванные от жизни героев блюда были столь же бессмысленной игрой ума, как и оторванные от блюд герои. «Неужто он не жрамши на свиданку-то пошел!» – возмущалась она недальновидности писателя, описывающего любовные муки. «Кушает плохо, вот и мерещится всякая дрянь», – делала вывод из ужасающих откровений Эдгара По. У нее было мнение, что быть или не быть – это прерогатива пирогов, но никак не разумных существ. Пироги обладают крупицами разума, а также корицы, имбиря, сахара. У них нет блеска, который есть в тарелках, нет крутизны, которая есть в горках, но есть нечто круглое, гладкое и обтекаемое. Возможно, это их доброта, задушевность, склонность к горячему семейному досугу. В ее любимой книге «Ситцевая оргия» центральной была глава про еду. Она перечитывала ее, когда хотела вкусного текста.

Ситцевая оргия

Ситцевая оргия подходила к началу. Вегетарианцы встали в очередь. Праздничный стол имел форму параллелепипеда, блюда на нем были вышиты крестиком. Начался ансамблевый прием пищи. Рубашки объедали с рукавов, а брюки слева и снизу. Половники разговаривали с вилками, как полковники с рядовыми. Ножом и вилкой разделывали соус. Гости съедали всё, кроме подмышек и воротников. Кто-то выплевывал пуговицы на ложечку, кто-то обсасывал припуски на швы. Котлеты были с воланами, вытачки резали ножом, на десерт подали кружева в соусе из цветных ниток. Рыжая девушка украшала свой живот пищевыми продуктами. «Интересно, какое сейчас время – одушевленное или неодушевленное?» – спросила она у гостей, и поняла, что это насекомые. Стояла громкая пауза. Все ели. Пролетело уже много ангелов, их никто не заметил. У дам появился целлюлит на лицах, пищевые наркоманы закачивали еду в вены про запас. Ели бутерброды, но уверяли, что это книги. Некоторые забирали ужин домой в качестве талисмана. Високостный бульон подавался шевелящимся. Обагренные соусом трикотажные макароны обескураживали своей откровенностью. Рыба была из бархата, курица пахла чесночной отстрочкой. То, на чем было написано «масло», не являлось маслом, но никто об этом не думал. У мужчин пользовалось популярностью блюдо с приправой хрен собачий, все остальные участники пати выделывались почем зря и очень дорого покупали пирожные. У арбуза самым вкусным был контур. Наконец заиграли звуки, гости с трудом поднялись танцевать. Желатиносы играли сальсу и меренгу на апельсиновом желе. Несколько соевых танцев было решено считать этническими. Девушка, одетая в траву, завинтила штопором свой самый лучший пируэт – «невестин танец». Его смогли оценить только матримониально настроенные барышни.

Хвост всегда соответствует собаке

Августейшая Милость задумчиво шевелила кончиками волос и покусывала щеку изнутри. Из еды у нее дома была одна собака – маринованный тузик. Время давило на перепонки между пальцами. Ей хотелось съесть чтонибудь странное, например, кривеньких насекомых, велосипед или библию в белой обложке. Одетая в капустные листы, она захромала к зеркалу, чтобы увидеть, чье же сегодня пространство: правды или лжи. Патефон застенчиво молчал, было стыдно чихать и неудобно креститься. Она перекрестилась ногой, поцеловала себя в пятку и лизнула в лоб. Ее ресницы поседели. Она грустно посмотрела на то, что показывали по зеркалу, и вздохнула: «Хвост всегда соответствует собаке!» Отражение было копченым на вкус, ветер запинался о волоски на коже. «Нечего улыбать меня!» – сказало стекло и заколебалось в прямом и переносном смысле. «Я уже не девушка, но еще и не мальчик, – ответила Августейшая Милость. – Кто этот человек?» – И ткнула отражение пальцем в мягкий живот.

Пироги с печалью

У меня нет имени. Нет детей. Нет пионерского прошлого и торта со свечками. Я умываюсь томатным соком и вытираюсь чужими брюками. Я говорю словами, придуманными другими, и улыбаюсь уголками рта. Если честно, то я хотела бы чаще врать, но некому. Я сплю в то время, когда мы разговариваем. Что может быть смешнее, чем ходить с ноги на ногу? Да еще и вверх головой? Бывает трудно представить, что всё появилось из ничего, что во всём смысла не больше чем в дважды два. Эти странные и жадные существа выросли в людей из предметов, и предметность подарила им души очень маленького размера. Среди них часто встречаются мертворожденные – это тела, которым не хватило душ. Их предками были шкафы, буфеты и тумбочки. Бог сделал людей из велосипедов, запретив им кушать ночью и бодрствовать днем. Умы их напоминают мясорубки, а язык состоит из букв. Они плачут, когда делают больно и смеются, когда больно им. Булки у них растут не на деревьях, а на животных. Им щекотно, когда их ощипывают или доят, и неприятно, когда едят. Их интересы вращаются вокруг денег, пластинок и прочих центростремительных вещей. Люди сглатывают и шевелят пальцами ног внутри своей обуви. А там без особых изменений. Погладить, поцеловать, съесть – вот последовательность приготовления мертвого из живого. Пока ты жив и твои ноги касаются рук, ты чувствуешь себя начинающим. В тебе нет ни единой строчки. Ты пишешь, но всё, что ты можешь – это быть прошлым. Нельзя быть одинаковым. Плоского и протяженного состояния добиваются только долгой медитацией в позе стрелы. Это значит – стоять много лет, держась одной рукой за поезд, а другой за рельсы. Расположение в пространстве изменчиво, как законы физики, а мы всё еще верим в зрение... Как же крепка опора на объем и систему координат! Я иногда очень бы хотела танцевать при помощи забора и кирпичей, оглядок и разворотов, азбуки Морзе и ритмических ошибок. Физические учителя имеют знания обо всех вариантах. Окно конденсируется на небе, но только параллельные ангелы помнят пароль для входа в рай. Всё, что не помещается в руке, нельзя взять взаймы. Значит, этого нет, и даже горизонт врет. Она ела пироги с печалью, ощущая отдельно вкус сахара и вкус чая. Она хотела быть многословной, но вспомнила только точку, и ее покарала безучастность. «Господи, вытащи меня из мозгов! Меня научили говорить – и это необратимо», – сказала она и зажгла чернобелый свет.

Ад

Она надела блузку с воротником из кусков черствого хлеба, близоруко улыбнулась, разглядывая в боку чайника, как сидят зубные коронки, и стала искать очки с медленными стеклами. В доме не было ни грамма луковой шелухи, мороженых кусков воды и сушеных простынь. Она поставила ветку с поцелуями распускаться к Вербному воскресенью, накинула пальто из сухих листьев и поскакала через три ступеньки, вращая клюкой как саблей. У выхода из подъезда сгорбилась и зашаркала приличествующе возрасту, но тут заметила, что забыла обуться, и кольца на пальцах ног предательски радостно сверкают. На солнце были пятна, и это придавало блеску переменчивость. Идти назад было лень, она сразу оказалась в прихожей и всунула узкие ступни в суконные боты. Получилось, что из бот высовываются голые икры, поверх пришлось натянуть морщинистые хлопчатобумажные чулки и надежные рейтузы с начесом, бесформенную юбку экономной длины и кофту из советских газет с мехом искусственной собаки. На кофте не было пуговиц, и она каждый раз сшивала друг с другом ее полы. Одежда специально была неудобна, чтобы не расслабляться. Пальто проявило упрямство и не хотело ей идти. Тогда она пошла сама, пришлось оставить его на вешалке. Зато в наряд хорошо вписалась шаль с закутками для моли. Она сгорбилась и медленно, с передышками, двинулась вниз по тяжелой лестнице. Руки стали веснушчатыми, сердце скрипучим, а настроение – сварливым. Двуручная кошелка из кожзаменителя вмещала кошелек и обременяла. Густо пахло прошлой едой. С потолка текло – из мясной ванны верхнего этажа. «Запомни, сынок, так выглядит ад!» – сказал кто-то рядом. Она усмехнулась, ощупывая в кармане авиабилет.
Штрихкод:   9785904584351
Аудитория:   18 и старше
Бумага:   Офсет
Масса:   410 г
Размеры:   207x 144x 22 мм
Тираж:   2 000
Литературная форма:   Роман
Тип иллюстраций:   Черно-белые
Художник-иллюстратор:   Клинк Яна
Отзывы
Найти пункт
 Выбрать станцию:
жирным выделены станции, где есть пункты самовывоза
Выбрать пункт:
Поиск по названию улиц:
Подписка 
Введите Reader's код или e-mail
Периодичность
При каждом поступлении товара
Не чаще 1 раза в неделю
Не чаще 1 раза в месяц
Мы перезвоним

Возникли сложности с дозвоном? Оформите заявку, и в течение часа мы перезвоним Вам сами!

Captcha
Обновить
Сообщение об ошибке

Обрамите звездочками (*) место ошибки или опишите саму ошибку.

Скриншот ошибки:

Введите код:*

Captcha
Обновить