Великие книги великих людей.3-х томник в термоупаковке(Вечный человек, Письма к сыну, Афоризмы житейской мудрости) Великие книги великих людей.3-х томник в термоупаковке(Вечный человек, Письма к сыну, Афоризмы житейской мудрости) В настоящий трехтомник включены знаменитые \"Афоризмы житейской мудрости\", написанные выдающимся исследователем проблем оптимизма и пессимизма, \"воздухоплавателем духа\" Артуром Шопенгауэром; \"Письма к сыну\" английского писателя, публициста, философа-моралиста, историка Филиппа Дормера Стенхопа, графа Честерфилда; Религиозно-философский трактат \"Вечный человек\" английского писателя Гилберта Кийта Честертона - романиста, новеллиста, эссеиста. Рипол 978-5-386-01386-8
646 руб.
Russian
Каталог товаров

Великие книги великих людей.3-х томник в термоупаковке(Вечный человек, Письма к сыну, Афоризмы житейской мудрости)

Временно отсутствует
?
  • Описание
  • Характеристики
  • Отзывы о товаре
  • Отзывы ReadRate
В настоящий трехтомник включены знаменитые "Афоризмы житейской мудрости", написанные выдающимся исследователем проблем оптимизма и пессимизма, "воздухоплавателем духа" Артуром Шопенгауэром; "Письма к сыну" английского писателя, публициста, философа-моралиста, историка Филиппа Дормера Стенхопа, графа Честерфилда; Религиозно-философский трактат "Вечный человек" английского писателя Гилберта Кийта Честертона - романиста, новеллиста, эссеиста.
Отрывок из книги «Великие книги великих людей.3-х томник в термоупаковке(Вечный человек, Письма к сыну, Афоризмы житейской мудрости)»
Книга 1 Артур Шопенгауэр Афоризмы житейской мудрости Глава первая. ОСНОВНОЕ ДЕЛЕНИЕ Аристотель (Eth. Nicom. l, 8) разделил блага человеческой жизни на 3 группы: блага внешние, духовные и телесные. Сохраняя лишь тройное деление, я утверждаю, что все, чем обусловливается различие в судьбе людей, может быть сведено к трем основным категориям. 1) Что такое человек: -- т. е. личность его в самом широком смысле слова. Сюда следует отнести здоровье, силу, красоту, темперамент, нравственность, ум и степень его развития. 2) Что человек имеет: -- т. е. имущество, находящееся в его собственности или владении. 3) Что представляет собою человек; этими словами подразумевается то, каким человек является в представлении других: как они его себе представляют; -- словом это -- мнение остальных о нем, мнение, выражающееся вовне в его почете, положении и славе. Перечисленные в первой рубрике элементы вложены в человека самой природой; из этого уже можно заключить, что влияние их на его счастье или несчастье значительно сильнее и глубже того, какое оказывается факторами двух других категорий, создающимися силами людей. По сравнению с истинными личными достоинствами -- обширным умом или великим сердцем -- все преимущества, доставляемые положением, рождением, хотя бы царственным, богатством и т. п. оказываются тем же, чем оказывается театральный король по сравнению с настоящим. Метродор, первый ученик Эпикура, так начинает одну из своих глав: "То, что находится внутри нас, более влияет на наше счастье, чем то, что вытекает из вещей внешнего мира" (см. Clemens Alex. Strom 11, 21, стр. 362 Вюрцбургского издания) . Действительно, вполне бесспорно, что для блага индивидуума, даже больше -- для его бытия, самым существенным является то, что в нем самом заключается или происходит. Только этим и обусловливается его чувство удовлетворения или неудовольствия, -- являющееся ближайшим образом результатом ощущений, желаний и мыслей; все, лежащее вне этой области, имеет лишь косвенное влияние на человека. Потому-то одни и те же внешние события влияют на каждого совершенно различно; находясь в одинаковых обстоятельствах, люди все же живут в разных мирах. Непосредственно человек имеет дело лишь со своими собственными представлениями, ощущениями и движениями воли; явления внешнего мира влияют на него лишь постольку, поскольку ими вызываются явления во внутреннем мире. Мир, в котором живет человек, зависит прежде всего от того, как его данный человек понимает, а следовательно, от свойств его мозга: сообразно с последним мир оказывается то бедным, скучным и пошлым, то наоборот, богатым, полным интереса и величия. Обыкновенно завидуют тем, кому в жизни удавалось сталкиваться к интересными событиями; в таких случаях скорее стоит завидовать той собственности к восприятию, которая придает событию тот интерес, то значение, какое он имеет на взгляд рассказчика; одно и то же происшествие, представляющееся умному человеку глубоко интересным, превратилось бы, будучи воспринято пустеньким пошляком, в скучнейшую сцену из плоской обыденщины. Особенно ясно это сказывается в некоторых стихотворениях Гете и Байрона, описывающих, по-видимому, действительно случившиеся происшествия: недалекий читатель склонен в таких случаях завидовать поэту в том, что на его долю выпало это происшествие, вместо того, чтобы завидовать его могучему воображению, превратившему какое-нибудь повседневное событие в нечто великое и красивое. Меланхолик примет за трагедию то, в чем сангвиник увидит лишь интересный инцидент, а флегматик -- нечто, не заслуживающее внимания. Происходит это оттого, что действительность, т. е. всякий осуществившийся факт, состоит из двух половин: из субъективной и объективной, столь же необходимо и тесно связанных между собою, как водород и кислород в воде. При тождественных объективных и разных субъективных данных или наоборот, получатся две глубоко различные действительности: превосходящие объективные данные при тупой, скверной субъективной половине создадут в результате очень плохую действительность, подобно красивой местности, наблюдаемой в дурную погоду или через скверное стекло. Проще говоря, человек так же не может вылезти из своего сознания, как из своей шкуры, и непосредственно живет только в нем; потому-то так трудно помочь ему извне. На сцене один играет князя, другой -- придворного, третий -- слугу, солдата или генерала и т. п. Но эти различия суть чисто внешние, истинная же, внутренняя подкладка у всех участников одна и та же: бедный актер с его горем и нуждою. Так и в жизни. Различие в богатстве, в чине отводят каждому особую роль, но отнюдь не ею обусловливается распределение внутреннего счастья и довольства: и здесь в каждом таится один и тот же жалкий бедняк, подавленный заботами и горем, которое, правда, разнообразится в зависимости от субъекта, но в истинном своем существе остается неизменным; если и существует разница в степени, то она ни в коей мере не зависит от положения или богатства субъекта, т. е. от характера его роли. Так как все существующее и происходящее существует и происходит непосредственно лишь в сознании человека, то, очевидно, свойства этого сознания существеннее всего и играют более важную роль, чем отражающиеся в нем образы. Все наслаждения и роскошь, воспринятые туманным сознанием глупца, окажутся жалкими по сравнению с сознанием Сервантеса, пишущего в тесной тюрьме своего Дон-Кихота. Объективная половина действительности находится в руках судьбы, и потому изменчива; субъективное данное -- это мы сами; в главных чертах оно неизменно. Вот почему жизнь каждого носит, несмотря на внешние перемены, с начала до конца один и тот же характер; ее можно сравнить с рядом вариаций на одну и ту же тему. Никто не может сбросить с себя свою индивидуальность. В какие условия ни поставить животное, оно всегда останется заключенным в том тесном круге, какой навеки очерчен для него природой, -- почему, например, наше стремление осчастливить любимое животное может осуществиться вследствие этих границ его существа и сознания лишь в очень узких рамках. Так же и человек: его индивидуальность заранее определяет меру возможного для него счастья. Особенно прочно, притом навсегда, его духовные силы определяют способность к возвышенным наслаждениям. Раз эти силы ограничены, то все внешние усилия, все, что сделают для человека его ближние и удача, -- все это не сможет возвысить человека над свойственным ему полуживотным счастьем и довольством; на его долю останутся чувственные удовольствия, тихая и уютная семейная жизнь, скверное общество и вульгарные развлечения. Даже образование может лишь очень мало содействовать расширению круга его наслаждений; ведь высшие, самые богатые по разнообразию, и наиболее привлекательные наслаждения -- суть духовная, как бы мы в юности ни ошибались на этот счет; -- а такие наслаждения обусловлены прежде всего нашими духовными силами. Отсюда ясно, насколько наше счастье зависит от того, что мы такое, от нашей индивидуальности; обычно же при этом учитывается только судьба, -- т. е. то, что мы имеем, и то, что мы собою представляем. Но судьба может улучшиться; к тому же при внутреннем богатстве человек не станет многого от нее требовать. Глупец всегда останется глупцом, и тупица -- тупицей, будь они хоть в раю и окружены гуриями. Гете говорит: "Volk und Knecht und Uberwinder Sie gestehn zu jeder Zeit Hцchstes Glьck der Erdenkinder Sie nur die Persцnlichkeit1. Что субъективная сторона несравненно важнее для нашего счастья и довольства, чем объективнее данные -- это легко подтверждается хотя бы тем, напр., что голод -- лучший повар, или что старик равнодушно смотрит на богиню юности -- женщину, или, наконец, жизнью гения или святого. Особенно здоровье перевешивает все внешние блага настолько, что здоровый нищий счастливее больного короля. Спокойный, веселый темперамент, являющийся следствием хорошего здоровья и сильного организма, ясный, живой, проницательный и правильно мыслящий ум, сдержанная воля и с тем вместе чистая совесть -- вот блага, которых заменить не смогут никакие чины и сокровища. То, что человек значит для самого себя, что сопровождает его даже в одиночестве и что никем не может быть подарено или отнято -- очевидно существеннее для него всего, чем он владеет, и чем он представляется другим людям. Умный человек в одиночестве найдет отличное развлечение в своих мыслях и воображении, тогда как даже беспрерывная смена собеседников, спектаклей, поездок и увеселений не оградит тупицу от терзающей его скуки. Человек с хорошим, ровным, сдержанным характером даже в тяжелых условиях может чувствовать себя удовлетворенным, чего не достигнуть человеку алчному, завистливому и злому, как бы богат он ни был. Для того, кто одарен выдающимся умом и возвышенным характером, большинство излюбленных массою удовольствий -- излишни, даже более -- обременительны. Гораций говорит про себя: "Есть люди, не имеющие ни драгоценностей, ни мрамора, ни слоновой кости, ни Тирренских статуй, ни картин, ни серебра, ни окрашенных Гетулийсуим пурпуром одежд; но есть и такие, кто не заботится о том, чтобы иметь их", а Сократ, при виде выставленных к продаже предметов роскоши, воскликнул: "Сколько существует вещей, которые мне не нужны". Итак, для нашего счастья то, что мы такое, -- наша личность -- является первым и важнейшим условием, уже потому, что сохраняется всегда и при всех обстоятельствах; к тому же она, в противоположность благам двух других категорий, не зависит от превратностей судьбы и не может быть отнята у нас. В этом смысле ценность ее абсолютна, тогда как ценность других благ -- относительна. Отсюда следует, что человек гораздо менее подвержен внешним влияниям, чем это принято думать. Одно лишь всемогущее время властвует и здесь: ему поддаются постепенно и физические, и духовные элементы человека; одна лишь моральная сторона характера недоступна ему. В этом отношении блага двух последних категорий имеют то преимущество перед благами первой, что время не может непосредственно их отнять. Второе преимущество их в том, что, существуя объективно, они достижимы по своей природе; по крайней мере перед каждым открыта возможность приобрести их, тогда как субъективная сторона не в нашей власти, создана jure divino неизменной раз навсегда. В этом смысле здесь вполне применимы слова Гете: "Wie an dem Tag, der dich der Welt verliehen. Die Sonne stand zum Grusse der Planeten Bist alsobald und fort und fort gediehen Nach dem Gesetz, wonach du angetreten. So musst du sein, dir kannst du nicht entfliehen So sagten schon Sybоllen, so Propheten; Und keine Zeit und keine Macht zerstьckelt Geprдgte Form, die lebend sich entwickelt"2. Единственное, что мы в этом отношении можем сделать, это -- использовать наши индивидуальные свойства с наибольшей для себя выгодой, сообразно с этим развивать соответствующие им стремления, и заботиться лишь о таком развитии, какое с ними согласуется, избегая всякого другого; словом -- выбирать ту должность, занятие, тот образ жизни, какие подходят к нашей личности.



Гилберт К. Честертон
Часть I, глава 1: Человек в пещере

Далеко, в странном созвездии, в беспредельно далеких небесах есть маленькая звезда, которую, быть может, еще откроют астрономы. Во всяком случае, судя по лицам и повадкам многих астрономов и вообще ученых, они ее не открыли, хотя и ходят по ней. Звезда эта порождает странные растения и странных животных. Поразительней же всего — сам ученый.

Так начал бы я историю Земли, если бы, следуя научной методе, решил исходить из Вселенной. Я попытался бы увидеть Землю извне не для того, чтобы определить, как далеко она от Солнца, а для того, чтобы понять, какова она для совершенно стороннего наблюдателя. Почему, изучая человечество, надо расчеловечиваться? Почему нужно преуменьшать наш мир, грубо принижая дух непомерностью расстояний?

Я мог бы показать Землю незнакомой звездой, чтобы увеличить ее значение, но не стану показывать ее маленькой звездочкой, чтобы ее значение уменьшить. Скорее уж я напомню, что мы вообще не считаем ее небесным телом в том смысле, в каком считаем местом, и местом удивительным. Говорю об этом не ради астрономии, а ради много более близких вещей.

Одно из моих первых газетных приключений (или крушений) было таким: в небольшой рецензии на книгу Гранта Аллена «Эволюция идеи Бога» я заметил, что интересно бы прочитать Божью книгу «Эволюция идеи Гранта Аллена». Редактор вычеркнул эту фразу, убоявшись кощунства, а я повеселился.

Смешно как-никак, что он и не заметил, сколь кощунственно заглавие книги. Ведь если перевести его на человеческий язык, выйдет примерно так: «Сейчас я покажу, как развивалась дурацкая мысль, будто есть Бог». Мой же вариант дышал благочестием — я признавал Промысел Божий в самых туманных, если не бессмысленных, явлениях. Тогда я научился многому, в частности я узнал, что степень правоверия агностики определяют на слух.

Редактор не увидел кощунства потому, что у Аллена главным было длинное слово; у меня же шло короткое, и оно его оскорбило. Теперь я знаю, что, если вы поместите в одну фразу слова «Бог» и, скажем, «дурак», сочетание этих недлинных слов сразит читателя, как выстрел. А говорите ли вы, что Бог создал дурака или что дурак создал Бога, — неважно, это уже пустые споры сверхпридирчивых богословов. Другое дело, если вы начнете со слова длинного, вроде «эволюции», дальше все пойдет как по маслу. Редактор — человек занятой, зачем ему читать до конца?

Это незначительное происшествие запечатлелось в моей душе, как притча. Современные истории человечества начинаются обычно с эволюции по той же самой причине. Есть в этом слове, даже в идее что-то неспешное и утешительное, хотя слово не очень удобно, идея — не слишком удачна.

Никто не может вообразить, как нечто развивается из ничего, и нам не станет легче, сколько бы мы ни объясняли, как одно «нечто» превращается в другое. Гораздо логичнее сказать: «В начале Бог сотворил небо и землю», даже если мы имеем в виду, что какая-то невообразимая сила начала какой-то невообразимый процесс. Ведь «Бог» по сути своей — имя тайны; никто и не думал, что человеку легче представить себе сотворение мира, чем сотворить мир.

Но почему-то считается, что если скажешь «эволюция», все станет ясно. Есть у этого слова роковая особенность: тем, кто его слышит, кажется, что они поняли и его, и все прочее; точно так же многие серьезно верят, что читали «Происхождение видов».

Ощущение плавности и постепенности завораживает нас, словно мы идем по очень пологому склону. Это — иллюзия; к тому же это противно логике. Событие не станет понятней, если его замедлить. Для тех, кто не верит в чудеса, медленное чудо ничуть не вероятнее быстрого.

Быть может, греческая колдунья мгновенно превращала мореходов в свиней; но если наш сосед моряк станет все больше походить на свинью, постепенно обретая копыта и хвостик закорючкой, мы не сочтем это естественным. Средневековые колдуны, быть может, могли взлететь с башни; но если пожилой господин станет прогуливаться по воздуху, мы потребуем объяснений. Однако рационалистам, исследующим былое, кажется, что вы станете проще, даже тайна исчезнет, если мы растянем дело творения. Примеры приведу позже; сейчас речь идет о ложном, но приятном ощущении, которое дает постепенность. Так, нервная старушка, впервые севшая в машину, боится меньше, если ее везут помедленней.

Уэллс признал себя пророком; и одно из его пророчеств пошло ему же во вред. Как ни странно, его первая утопия прекрасно отвечает на его последнюю книгу. Машина времени заранее опровергла удобные выводы, основанные на том, что время относительно. В этом дивном кошмаре герой видит, как зелеными ракетами взвиваются деревья, земля вспыхивает зеленым пламенем травы и солнце словно метеор проносится по небу. Однако все это не стало менее естественным; точно так же и то, о чем я говорил, не становится менее сверхъестественным, если возникает медленно.

Вопрос в том, почему это возникает вообще. Все, кому этот вопрос понятен, знают, что он — религиозный, на худой конец — философский или метафизический, и почти наверное не сочтут ответом простое замедление. Рассказ не меняется от того, с какой быстротой его рассказывают, и любую сцену в кино можно замедлить, по-иному вращая ручку.

Мы слишком сложны, чтобы думать о первобытном. Стараясь показать изначальную древность, я прошу читателя вместе со мной поупражняться в простоте. Под простотой я понимаю не глупость, а ясность — способность видеть жизнь, а не ученые слова.

Лучше ускорить машину времени и увидеть, как растет трава, взвиваются в небо деревья, если это поможет нам яснее, живее, четче понять, в чем дело. Мы действительно знаем, сами знаем, что вокруг растут трава и деревья, что странные создания держатся в воздухе, размахивая причудливыми веерами, другие создания не гибнут под толщей воды, третьи ходят по земле на четвереньках, а самые странные из всех встали на дыбы.

Вот это — правда, перед ней и эволюция, и даже Солнечная система — просто теории. Я пишу об истории мира, а не философствую и потому отмечу только то, в чем согласны все философы: два великих скачка покрыты тайной — происхождение мира и происхождение жизни. Многие догадались, что есть и третья тайна, происхождение человека, что третий мост был перекинут над третьей бездной, когда появились разум и воля.

Возникновение человека — скорей революция, чем эволюция. Да, у нас есть позвоночник, как у рыб, птиц и млекопитающих, что бы этот факт ни значил. Но если мы сочтем человека животным, вставшим на задние лапы, все, что он делает, покажется нам таким диким, словно он встал на голову.

Чтобы начать историю человека, приведу один пример. Он покажет, что я имею в виду, когда говорю, что детство мира не поймешь без детской простоты. Покажет он и то, что я имею в виду, когда говорю: смесь популярной науки с журнальным жаргоном запутала сведения о главных, первых фактах, и мы не видим теперь, какие из них — главные. Наконец, он покажет, пусть на одном примере, что я думаю, когда говорю: надо видеть различия, придающие истории четкость, а не тонуть в общих словах о постепенности и единообразии.

Поистине, как сказал сам Уэллс, нам нужен краткий очерк истории — мы должны уточнить ее очертания. А у той истории, которую пишут сторонники эволюции, очертаний нет или, по слову мистера Манталини, у них черт знает какие очертания. Главное же, пример этот покажет, что я думаю, когда говорю: чем больше мы тщимся увидеть в человеке животное, тем меньше человек на животное похож.

В наши дни книги и газеты наперебой описывают популярного героя, которого называют Пещерным Человеком. Видимо, все хорошо, даже лично с ним знакомы. Его психологию серьезно учитывают и враги, и авторы романов. Насколько я понял, он чаще всего бил жену и вообще, как говорят теперь, обращался с женщиной «без дураков». Не знаю, первобытные ли дневники или сообщения о разводах легли в основу таких воззрений.

Мало того, я никак не могу понять, почему, если фактов нет, надо считать наиболее вероятными именно эти поступки. Нам непрестанно толкуют, что человек тех времен то и дело размахивал дубинкой и, прежде чем уволочь даму, стукал ее по голове. Нет, не пойму, почему у столь грубого самца столь щепетильная самка!

Может быть, Пещерный Человек был истинным зверем, но отчего бы ему быть грубее самих зверей? Браки жирафов и ухаживания бегемотов обходятся без таких ужасов. Может быть, он был не лучше пещерного медведя — но юная медведица, воспетая детьми, не проявляет яростной тяги к безбрачию. Словом, семейная жизнь пещерных людей удивляет меня и при вере в эволюцию, и без этой веры. Во всяком случае, я хотел бы доказательств, но никак их не найду.

И вот что странно: мы знаем тысячи сравнительно ученых и сравнительно литературных сплетен о несчастном человеке, которого зовут Пещерным, но никто и не упомянет о том, о чем мы вправе говорить. Туманный термин употребляют в двадцати туманных смыслах, но никак не подумают, что же он действительно нам сообщает.

Словом, в Пещерном Человеке интересно все, кроме одного: что же он делал в пещере. К счастью, мы кое-что об этом знаем. Знаем мы немного, доисторических свидетельств вообще мало, зато связано это с настоящим человеком и с его пещерой, а не с книжным человеком и с его дубинкой.

Мы лучше увидим правду, если рассмотрим, а не отбросим это реальное свидетельство. В пещере нашли не страшную дубинку, обагренную женской кровью, и не ряды треснутых, словно яйца, женских черепов. Она не оказалась тайной комнатой Синей Бороды. Она вообще никак не связана с модными фразами, мудрыми домыслами и литературными толками, которыми нас заморочили.

Если мы действительно хотим увидеть хоть в щелочку утро мира, лучше принять это открытие как сказку утренних стран. Много лучше рассказать о нем просто, как о золотом руне или о саде Гесперид, чтобы из тумана теорий выйти к чистым цветам и четким очертаниям зари. Старые сказители знали хотя бы, как рассказывать. Порой они лгали, но не лукавили, не подгоняли события под теории и философские системы, выдуманные через много столетий.

Хорошо, если бы нынешние ученые переняли слог древних путешественников, которые не знали длинных, неточных, безответственных, назойливых слов. Тогда мы определили бы, что знаем мы о Пещерном Человеке или хотя бы о пещере.

Пастырь и мальчик вошли в горное дупло и по проходу, под землей, проникли в потаенный горный лабиринт. Они проползали сквозь тесные трещины, ползли по туннелям, где пролез бы разве что крот, падали в норы, выбраться откуда не легче, чем выбраться из колодца, и много раз оказывались в могиле, не надеясь на воскресение.

Так бывает, когда исследуют пещеры, это обычно, но сейчас нам нужно рассказать об этом как о чем-то необычном и единственном. Например, символично и странно, что в потаенный мир первыми проникли священник и ребенок, воплощение древности и воплощение юности мира. Здесь мне важнее то, что воплощал мальчик.

Всякому, кто помнит детство, незачем говорить, что такое проникнуть под крышу корней и продвигаться вглубь, все глубже, пока не достигнешь того, что Уильям Моррис назвал корнями гор. Представьте, как маленький человек, одаренный простым реализмом, неотъемлемым от невинности, лезет и лезет все дальше не для того, чтобы что-то доказать в скучном журнальном споре, а для того, чтобы найти и увидеть.

Увидел он и нашел пещеру, далекую от дневного света как легендарная пещера Дом-Даниэль, лежавшая под морским дном. Когда каменная келья озарилась светом после многовековой ночи, на стенах ее оказались большие странные фигуры, и, следуя за линиями, мальчик и священник узнали руку человека.

То были изображения зверей, а рисовал их или писал не только человек, но и художник. Как ни первобытны они и ни просты, в них видна любовь к длинной линии, осторожной и причудливой, которую узнает всякий, кто хоть раз пытался рисовать. Глядя на нее, ни один художник не поддастся ученому.

Линия эта выражает ищущую, смелую, творческую душу того, кто не бежит от трудностей, а стремится к ним. Скажем, там есть олень, повернувший морду назад, к хвосту; все мы видели лошадь в этой позе, но мало кто из нынешних анималистов сумеет легко и точно ее нарисовать. По этой и многим другим деталям ясно, что художник смотрел на животных с интересом и, наверное, с удовольствием. В этом смысле он был и естествоиспытателем — естествоиспытателем естественным.

Нечего и говорить, даже мимоходом, что в этой пещере не было ничего, напоминающего о мрачных пещерах из газет, где грозно гудят отзвуки первобытности. Если можно судить о чем—либо по таким немногочисленным и древним следам, я назову ее пещерой человеческой и даже человечной. Во всяком случае, эти следы не дают оснований делать Пещерного Человека эталоном бесчеловечности.

Когда автор сексуального романа пишет: «Красные искры заплясали в глазах Дагмара Даблдика, и он почувствовал, что в нем просыпается далекий пещерный предок», читатель будет разочарован, если Дагмар просто примется рисовать на стене коров. Когда психоаналитик говорит пациенту: «Вами движут подавленные инстинкты Пещерного Человека», он не имеет в виду тягу к рисованию или к мирным наблюдениям над травоядными.



Письма к сыну

I



Тенбридж, 15 июля 1739 г.

Милый мой мальчик,
Спасибо тебе за то, что ты беспокоишься о моем здоровье; я
бы уже давно дал о себе знать, но здесь на водах не очень-то
хочется писать письма. Мне лучше с тех пор, как я здесь, и
поэтому я остаюсь еще на месяц.
Синьор Дзамбони расточает мне через тебя больше похвал,
чем я того стою. А ты постарайся заслужить все, что он говорит
о тебе; помни, что всякая похвала, если она не заслужена,
становится жестокой насмешкой и даже больше того -
оскорблением и всего нагляднее обличает людские пороки и
безрассудства. Это риторическая фигура, имя которой ирония:
человек говорит прямо противоположное тому, что думает. И
вместе с тем - это не ложь, ибо он ясно дает понять, что
думает совсем не то, что говорит, а как раз наоборот. Например,
если кто-нибудь хвалит отъявленного мошенника за его
порядочность и неподкупную честность, а круглого дурака - за
его способности и остроумие, ирония совершенно очевидна и
каждый легко поймет, что это не более чем насмешка. Вообрази,
что я стал бы превозносить тебя за то, что ты очень внимательно
штудируешь свою книгу, и за то, что ты усвоил и помнишь до сих
пор все, что когда-то учил, неужели ты сразу бы не заметил
моей иронии, не почувствовал, что я смеюсь над тобой? Поэтому,
когда тебя начинают за что-то превозносить, подумай хорошенько
и реши, заслужил ты эту похвалу или нет; и если нет, то знай,
что над тобой только издеваются и смеются; постарайся же в
будущем быть достойным лучшего и сделать так, чтобы по
отношению к тебе всякая ирония оказалась неуместной.
Передай от меня поклон м-ру Меттеру и поблагодари его за
письмо. Он пишет, что тебе снова предстоит взяться за латинскую
и греческую грамматики; надеюсь, что к моему возвращению ты
основательно их изучишь; но, если даже тебе это не удастся
сделать, я все равно похвалю тебя за прилежание и память.
Прощай.



II


20 ноября 1739 г.

Милый мой мальчик,
Ты занят историей Рима; надеюсь, что ты уделяешь этому
предмету достаточно внимания и сил. Польза истории заключается
главным образом в примерах добродетели и порока людей, которые
жили до нас: касательно них нам надлежит сделать собственные
выводы. История пробуждает в нас любовь к добру и толкает на
благие деяния; она показывает нам, как во все времена чтили и
уважали людей великих и добродетельных при жизни, а также какою
славою их увенчало потомство, увековечив их имена и донеся
память о них до наших дней. В истории Рима мы находим больше
примеров благородства и великодушия, иначе говоря, величия
души, чем в истории какой-либо другой страны. Там никого не
удивляло, что консулы и диктаторы (а как ты знаешь, это были их
главные правители) оставляли свой плуг, чтобы вести армии на
врага, а потом, одержав победу, снова брались за плуг и
доживали свои дни в скромном уединении - уединении более
славном, чем все предшествовавшие ему победы! Немало величайших
людей древности умерло такими бедными, что хоронить их
приходилось за государственный счет. Живя в крайней нужде,
Курий, тем не менее, отказался от крупной суммы денег, которую
ему хотели подарить самнитяне, ответив, что благо отнюдь не в
том, чтобы иметь деньги самому, а лишь в том, чтобы иметь
власть над теми, у кого они есть. Вот что об этом рассказывает
Цицерон:
"Curio ad focum sedenti magnum auri pondus Samnites cum
attulissent, repudiati ab eo sunt. Non enim aurum habere
praeclarum sibi videri, sed iis, qui haberent aurum imperare"(1
Что же касается Фабриция, которому не раз доводилось
командовать римскими армиями и всякий раз неизменно побеждать
врагов, то приехавшие к нему люди увидели, как он, сидя у
очага, ест обед из трав и кореньев, им же самим посаженных и
выращенных в огороде. Сенека пишет: "Fabricius ad focum coenat
illas ipsas radices, quas, in agro repurgando, triumphalis
senex vulsit"(2).
Когда Сципион одержал победу в Испании, среди взятых в
плен оказалась юная принцесса редкой красоты, которую, как ему
сообщили, скоро должны были выдать замуж за одного ее знатного
соотечественника. Он приказал, чтобы за ней ухаживали и
заботились не хуже, чем в родном доме, а как только разыскал ее
возлюбленного, отдал принцессу ему в жены, а деньги, которые
отец ее прислал, чтобы выкупить дочь, присоединил к приданому.
Валерий Максим говорит по этому поводу: "Eximiae formae
virginem accersitis parentibus et sponso, inviolataru tradidit,
et juvenis, et coelebs, et victor"(3). Это был замечательный
пример сдержанности, выдержки и великодушия, покоривший сердца
всех жителей Испании, которые, как утверждает Ливий, говорили:
"Venisse Diis simillimum juvenem, vincentem omnia, turn armis,
turn benignitate, ac beneficiis"(4).
Таковы награды, неизменно венчающие добродетель; таковы
характеры, которым ты должен подражать, если хочешь быть
прославленным и добрым, а ведь это единственный путь прийти к
счастью. Прощай.

Оставить заявку на описание
?
Содержание
Книга 1

Артур Шопенгауэр Афоризмы житейской мудрости

Книга 2

Гилберт Кийт Честертон Вечный человек

Книга 3

Филипп Домер Стенхоп Честерфилд Письма к сыну
Штрихкод:   9785386013868
Аудитория:   Общая аудитория
Бумага:   Офсет
Масса:   1 030 г
Размеры:   195x 120x 60 мм
Оформление:   Тиснение золотом
Тираж:   1 500
Литературная форма:   Письма, Монография, Сборник
Тип иллюстраций:   Без иллюстраций
Переводчик:   Айхенвальд Ю., Трауберг Наталья, Шадрин Алексей
Отзывы
Найти пункт
 Выбрать станцию:
жирным выделены станции, где есть пункты самовывоза
Выбрать пункт:
Поиск по названию улиц:
Подписка 
Введите Reader's код или e-mail
Периодичность
При каждом поступлении товара
Не чаще 1 раза в неделю
Не чаще 1 раза в месяц
Мы перезвоним

Возникли сложности с дозвоном? Оформите заявку, и в течение часа мы перезвоним Вам сами!

Captcha
Обновить
Сообщение об ошибке

Обрамите звездочками (*) место ошибки или опишите саму ошибку.

Скриншот ошибки:

Введите код:*

Captcha
Обновить