Над пропастью во ржи Над пропастью во ржи Культовый роман ХХ века в блестящем переводе Риты Райт-Ковалевой, ставшем классикой переводческого искусства. Эксмо 978-5-699-64814-6
362 руб.
Russian
Каталог товаров

Над пропастью во ржи

Временно отсутствует
?
  • Описание
  • Характеристики
  • Отзывы о товаре
  • Отзывы ReadRate
Культовый роман ХХ века в блестящем переводе Риты Райт-Ковалевой, ставшем классикой переводческого искусства.
Отрывок из книги «Над пропастью во ржи»
1


Если вам на самом деле хочется услышать эту историю, вы, наверно,
прежде всего захотите узнать, где я родился, как провел свое дурацкое
детство, что делали мои родители до моего рождения, - словом, всю эту
давид-копперфилдовскую муть. Но, по правде говоря, мне неохота в этом
копаться. Во-первых, скучно, а во-вторых, у моих предков, наверно,
случилось бы по два инфаркта на брата, если б я стал болтать про их личные
дела. Они этого терпеть не могут, особенно отец. Вообще-то они люди
славные, я ничего не говорю, но обидчивые до чертиков. Да я и не собираюсь
рассказывать свою автобиографию и всякую такую чушь, просто расскажу ту
сумасшедшую историю, которая случилась прошлым рождеством. А потом я чуть
не отдал концы, и меня отправили сюда отдыхать и лечиться. Я и ему -
Д.Б. - только про это и рассказывал, а ведь он мне как-никак родной брат.
Он живет в Голливуде. Это не очень далеко отсюда, от этого треклятого
санатория, он часто ко мне ездит, почти каждую неделю. И домой он меня сам
отвезет - может быть, даже в будущем месяце. Купил себе недавно "ягуар".
Английская штучка, может делать двести миль в час. Выложил за нее чуть ли
не четыре тысячи. Денег у него теперь куча. Не то что раньше. Раньше,
когда он жил дома, он был настоящим писателем. Может, слыхали - это он
написал мировую книжку рассказов "Спрятанная рыбка". Самый лучший рассказ
так и назывался - "Спрятанная рыбка", там про одного мальчишку, который
никому не позволял смотреть на свою золотую рыбку, потому что купил ее на
собственные деньги. С ума сойти, какой рассказ! А теперь мой брат в
Голливуде, совсем скурвился. Если я что ненавижу, так это кино. Терпеть не
могу.
Лучше всего начну рассказывать с того дня, как я ушел из Пэнси.
Пэнси - это закрытая средняя школа в Эгерстауне, штат Пенсильвания.
Наверно, вы про нее слыхали. Рекламу вы, во всяком случае, видели. Ее
печатают чуть ли не в тысяче журналов - этакий хлюст, верхом на лошади,
скачет через препятствия. Как будто в Пэнси только и делают, что играют в
поло. А я там даже лошади ни разу в глаза не видал. И под этим конным
хлюстом подпись: "С 1888 года в нашей школе выковывают смелых и
благородных юношей". Вот уж липа! Никого они там не выковывают, да и в
других школах тоже. И ни одного "благородного и смелого" я не встречал,
ну, может, есть там один-два - и обчелся. Да и то они такими были еще до
школы.
Словом, началось это в субботу, когда шел футбольный матч с
Сэксонн-холлом. Считалось, что для Пэнси этот матч важней всего на свете.
Матч был финальный, и, если бы наша школа проиграла, нам всем полагалось
чуть ли не перевешаться с горя. Помню, в тот день, часов около трех, я
стоял черт знает где, на самой горе Томпсона, около дурацкой пушки,
которая там торчит, кажется, с самой войны за независимость. Оттуда видно
было все поле и как обе команды гоняют друг дружку из конца в конец.
Трибун я как следует разглядеть не мог, только слышал, как там орут. На
нашей стороне орали во всю глотку - собралась вся школа, кроме меня, - а
на их стороне что-то вякали: у приезжей команды народу всегда маловато.
На футбольных матчах всегда мало девчонок. Только старшеклассникам
разрешают их приводить. Гнусная школа, ничего не скажешь. А я люблю бывать
там, где вертятся девчонки, даже если они просто сидят, ни черта не
делают, только почесываются, носы вытирают или хихикают. Дочка нашего
директора, старика Термера, часто ходит на матчи, но не такая это
девчонка, чтоб по ней с ума сходить. Хотя в общем она ничего. Как-то я с
ней сидел рядом в автобусе, ехали из Эгерстауна и разговорились. Мне она
понравилась. Правда, нос у нее длинный, и ногти обкусаны до крови, и в
лифчик что-то подложено, чтоб торчало во все стороны, но ее почему-то
было жалко. Понравилось мне то, что она тебе не вкручивала, какой у нее
замечательный папаша. Наверно, сама знала, что он трепло несусветное.
Не пошел я на поле и забрался на гору, так как только что вернулся из
Нью-Йорка с командой фехтовальщиков. Я капитан этой вонючей команды.
Важная шишка. Поехали мы в Нью-Йорк на состязание со школой Мак-Берни.
Только состязание не состоялось. Я забыл рапиры, и костюмы, и вообще всю
эту петрушку в вагоне метро. Но я не совсем виноват. Приходилось все время
вскакивать, смотреть на схему, где нам выходить. Словом, вернулись мы в
Пэнси не к обеду, а уже в половине третьего. Ребята меня бойкотировали всю
дорогу. Даже смешно.
И еще я не пошел на футбол оттого, что собрался зайти к старику
Спенсеру, моему учителю истории, попрощаться перед отъездом. У него был
грипп, и я сообразил, что до начала рождественских каникул я его не увижу.
А он мне прислал записку, что хочет меня видеть до того, как я уеду домой,
Он знал, что я не вернусь.
Да, забыл сказать - меня вытурили из школы. После рождества мне уже
не надо было возвращаться, потому что я провалился по четырем предметам и
вообще не занимался и все такое. Меня сто раз предупреждали - старайся,
учись. А моих родителей среди четверти вызывали к старому Термеру, но я
все равно не занимался. Меня и вытурили. Они много кого выгоняют из Пэнси.
У них очень высокая академическая успеваемость, серьезно, очень высокая.
Словом, дело было в декабре, и холодно, как у ведьмы за пазухой,
особенно на этой треклятой горке. На мне была только куртка - ни перчаток,
ни черта. На прошлой неделе кто-то спер мое верблюжье пальто прямо из
комнаты, вместе с теплыми перчатками - они там и были, в кармане. В этой
школе полно жулья. У многих ребят родители богачи, но все равно там полно
жулья. Чем дороже школа, тем в ней больше ворюг. Словом, стоял я у этой
дурацкой пушки, чуть зад не отморозил. Но на матч я почти и не смотрел. А
стоял я там потому, что хотелось почувствовать, что я с этой школой
прощаюсь. Вообще я часто откуда-нибудь уезжаю, но никогда и не думаю ни
про какое прощание. Я это ненавижу. Я не задумываюсь, грустно ли мне
уезжать, неприятно ли. Но когда я расстаюсь с каким-нибудь местом, мне
надо п о ч у в с т в о в а т ь, что я с ним действительно расстаюсь. А то
становится еще неприятней.
Мне повезло. Вдруг я вспомнил про одну штуку и сразу почувствовал,
что я отсюда уезжаю навсегда. Я вдруг вспомнил, как мы однажды, в октябре,
втроем - я, Роберт Тичнер и Пол Кембл - гоняли мяч перед учебным корпусом.
Они славные ребята, особенно Тичнер. Время шло к обеду, совсем стемнело,
но мы все гоняли мяч и гоняли. Стало уже совсем темно, мы и мяч-то почти
не видели, но ужасно не хотелось бросать. И все-таки пришлось. Наш учитель
биологии, мистер Зембизи, высунул голову из окна учебного корпуса и велел
идти в общежитие, одеваться к обеду. Как вспомнишь такую штуку, так сразу
почувствуешь: тебе ничего не стоит уехать отсюда навсегда, - у меня по
крайней мере почти всегда так бывает. И только я понял, что уезжаю
навсегда, я повернулся и побежал вниз с горы, прямо к дому старика
Спенсера. Он жил не при школе. Он жил на улице Энтони Уэйна.
Я бежал всю дорогу, до главного выхода, а потом переждал, пока не
отдышался. У меня дыхание короткое, по правде говоря. Во-первых, я курю,
как паровоз, то есть раньше курил. Тут, в санатории, заставили бросить. И
еще - я за прошлый год вырос на шесть с половиной дюймов. Наверно, от
этого я и заболел туберкулезом и попал сюда на проверку и на это дурацкое
лечение. А в общем я довольно здоровый.
Словом, как только я отдышался, я побежал через дорогу на улицу
Уэйна. Дорога вся обледенела до черта, и я чуть не грохнулся. Не знаю,
зачем я бежал, наверно, просто так. Когда я перебежал через дорогу, мне
вдруг показалось, что я исчез. День был какой-то сумасшедший, жуткий
холод, ни проблеска солнца, ничего, и казалось, стоит тебе пересечь
дорогу, как ты сразу исчезнешь навек.
Ух, и звонил же я в звонок, когда добежал до старика Спенсера!
Промерз я насквозь. Уши болели, пальцем пошевельнуть не мог. "Ну, скорей,
скорей!" - говорю чуть ли не вслух. - Открывайте!" Наконец старушка
Спенсер мне открыла. У них прислуги нет и вообще никого нет, они всегда
сами открывают двери. Денег у них в обрез.
- Холден! - сказала миссис Спенсер. - Как я рада тебя видеть! Входи,
милый! Ты, наверно, закоченел до смерти?
Мне кажется, она и вправду была рада меня видеть. Она меня любила. По
крайней мере, мне так казалось.
Я пулей влетел к ним в дом.
- Как вы поживаете, миссис Спенсер? - говорю. - Как здоровье мистера
Спенсера?
- Дай твою куртку, милый! - говорит она. Она и не слышала, что я
спросил про мистера Спенсера. Она была немножко глуховата.
Она повесила мою куртку в шкаф в прихожей, и я пригладил волосы
ладонью. Вообще я ношу короткий ежик, мне причесываться почти не
приходится.
- Как же вы живете, миссис Спенсер? - спрашиваю, но на этот раз
громче, чтобы она услыхала.
- Прекрасно, Холден. - Она закрыла шкаф в прихожей. - А ты-то как
живешь?
И я по ее голосу сразу понял: видно, старик Спенсер рассказал ей, что
меня выперли.
- Отлично, - говорю. - А как мистер Спенсер? Кончился у него грипп?
- Кончился? Холден, он себя ведет как... как не знаю кто!.. Он у
себя, милый, иди прямо к нему.




2



У них у каждого была своя комната. Лет им было под семьдесят, а то и
больше. И все-таки они получали удовольствие от жизни, хоть одной ногой и
стояли в могиле. Знаю, свинство так говорить, но я вовсе не о том. Просто
я хочу сказать, что я много думал про старика Спенсера, а если про него
слишком много думать, начинаешь удивляться - за каким чертом он еще живет.
Понимаете, он весь сгорбленный и еле ходит, а если он в классе уронит мел,
так кому-нибудь с первой парты приходится нагибаться и подавать ему.
По-моему, это ужасно. Но если не слишком разбираться, а просто так
подумать, то выходит, что он вовсе не плохо живет. Например, один раз, в
воскресенье, когда он меня и еще нескольких других ребят угощал горячим
шоколадом, он нам показал потрепанное индейское одеяло - они с миссис
Спенсер купили его у какого-то индейца в Йеллоустонском парке. Видно было,
что старик Спенсер от этой покупки в восторге. Вы понимаете, о чем я?
Живет себе такой человек вроде старого Спенсера, из него уже песок
сыплется, а он все еще приходит в восторг от какого-то одеяла.
Дверь к нему была открыта, но я все же постучался, просто из
вежливости. Я видел его - он сидел в большом кожаном кресле, закутанный в
то самое одеяло, про которое я говорил. Он обернулся, когда я постучал.
- Кто там? - заорал он. - Ты, Колфилд? Входи, мальчик, входи!
Он всегда орал дома, не то что в классе. На нервы действовало,
серьезно.
Только я вошел - и уже пожалел, зачем меня принесло. Он читал
"Атлантик мансли", и везде стояли какие-то пузырьки, пилюли, все пахло
каплями от насморка. Тоску нагоняло. Я вообще-то не слишком люблю больных.
И все казалось еще унылее оттого, что на старом Спенсере был ужасно
жалкий, потертый, старый халат - наверно, он его носил с самого рождения,
честное слово. Не люблю я стариков в пижамах или в халатах. Вечно у них
грудь наружу, все их старые ребра видны. И ноги жуткие. Видали стариков на
пляжах, какие у них ноги белые, безволосые?
- Здравствуйте, сэр! - говорю. - Я получил вашу записку. Спасибо вам
большое. - Он мне написал записку, чтобы я к нему зашел проститься перед
каникулами; знал, что я больше не вернусь. - Вы напрасно писали, я бы все
равно зашел попрощаться.
- Садись вон туда, мальчик, - сказал старый Спенсер. Он показал на
кровать.
Я сел на кровать.
- Как ваш грипп, сэр?
- Знаешь, мой мальчик, если бы я себя чувствовал лучше, пришлось бы
послать за доктором! - Старик сам себя рассмешил. Он стал хихикать, как
сумасшедший. Наконец отдышался и спросил: - А почему ты не на матче?
Кажется, сегодня финал?
- Да. Но я только что вернулся из Нью-Йорка с фехтовальной командой.
Господи, ну и постель! Настоящий камень!
Он вдруг напустил на себя страшную строгость - я знал, что так будет.
- Значит, ты уходишь от нас? - спрашивает.
- Да, сэр, похоже на то.
Тут он начал качать головой. В жизни не видел, чтобы человек столько
времени подряд мог качать головой. Не поймешь, оттого ли он качает
головой, что задумался, или просто потому, что он уже совсем старикашка и
ни хрена не понимает.
- А о чем с тобой говорил доктор Термер, мой мальчик? Я слыхал, что у
вас был долгий разговор.
- Да, был. Поговорили. Я просидел у него в кабинете часа два, если не
больше.
- Что же он тебе сказал?
- Ну... всякое. Что жизнь - это честная игра. И что надо играть по
правилам. Он хорошо говорил. То есть ничего особенного он не сказал. Все
насчет того же, что жизнь - это игра и всякое такое. Да вы сами знаете.
- Но жизнь д е й с т в и т е л ь н о игра, мой мальчик, и играть
надо по правилам.
- Да, сэр. Знаю. Я все это знаю.
Тоже сравнили! Хороша игра! Попадешь в ту партию, где классные
игроки, - тогда ладно, куда ни шло, тут действительно игра. А если попасть
на д р у г у ю сторону, где одни мазилы, - какая уж тут игра? Ни черта
похожего. Никакой игры не выйдет.
- А доктор Термер уже написал твоим родителям? - спросил старик
Спенсер.
- Нет, он собирается написать им в понедельник.
- А ты сам им ничего не сообщил?
- Нет, сэр, я им ничего не сообщил, увижу их в среду вечером, когда
приеду домой.
- Как же, по-твоему, они отнесутся к этому известию?
- Как сказать... Рассердятся, наверно, - говорю. - Должно быть,
рассердятся. Ведь я уже в четвертой школе учусь.
И я тряхнул головой. Это у меня привычка такая.
- Эх! - говорю. Это тоже привычка - говорить "Эх!" или "Ух ты!",
отчасти потому, что у меня не хватает слов, а отчасти потому, что я иногда
веду себя совсем не по возрасту. Мне тогда было шестнадцать, а теперь мне
уже семнадцать, но иногда я так держусь, будто мне лет тринадцать, не
больше. Ужасно нелепо выходит, особенно потому, что во мне шесть футов и
два с половиной дюйма, да и волосы у меня с проседью. Это правда. У меня
на одной стороне, справа, миллион седых волос. С самого детства. И
все-таки иногда я держусь, будто мне лет двенадцать. Так про меня все
говорят, особенно отец. Отчасти это верно, но не совсем. А люди всегда
думают, что они тебя видят насквозь. Мне-то наплевать, хотя тоска берет,
когда тебя поучают - веди себя как взрослый. Иногда я веду себя так,
будто я куда старше своих лет, но этого-то люди не замечают. Вообще ни
черта они не замечают.
Старый Спенсер опять начал качать головой. И при этом ковырял в носу.
Он старался делать вид, будто потирает нос, но на самом деле он весь палец
туда запустил. Наверно, он думал, что это можно, потому что, кроме меня,
никого тут не было. Мне-то все равно, хоть и противно видеть, как ковыряют
в носу.
Потом он заговорил:
- Я имел честь познакомиться с твоей матушкой и с твоим отцом, когда
они приезжали побеседовать с доктором Термером несколько недель назад. Они
изумительные люди.
- Да, конечно. Они хорошие.
"Изумительные". Ненавижу это слово! Ужасная пошлятина. Мутит, когда
слышишь такие слова.
И вдруг у старого Спенсера стало такое лицо, будто он сейчас скажет
что-то очень хорошее, умное. Он выпрямился в кресле, сел поудобнее.
Оказалось, ложная тревога. Просто он взял журнал с колен и хотел кинуть
его на кровать, где я сидел. И не попал. Кровать была в двух дюймах от
него, а он все равно не попал. Пришлось мне встать, поднять журнал и
положить на кровать. И вдруг мне захотелось бежать к чертям из этой
комнаты. Я чувствовал, сейчас начнется жуткая проповедь. Вообще-то я не
возражаю, пусть говорит, но чтобы тебя отчитывали, а кругом воняло
лекарствами и старый Спенсер сидел перед тобой в пижаме и халате - это уж
слишком. Не хотелось слушать.
Тут и началось.
- Что ты с собой делаешь, мальчик? - сказал старый Спенсер. Он
заговорил очень строго, так он раньше не разговаривал. - Сколько предметов
ты сдавал в этой четверти?
- Пять, сэр.
- Пять. А сколько завалил?
- Четыре. - Я поерзал на кровати. На такой жесткой кровати я еще
никогда в жизни не сидел. Английский я хорошо сдал, потому что я учил
Беовульфа и "Лорд Рэндал, мой сын" и всю эту штуку еще в Хуттонской школе.
Английским мне приходилось заниматься, только когда задавали сочинения.
Он меня даже не слушал. Он никогда не слушал, что ему говорили.
- Я провалил тебя по истории, потому что ты совершенно ничего не
учил.
- Понимаю, сэр. Отлично понимаю. Что вам было делать?
- Совершенно ничего не учил! - повторял он. Меня злит, когда люди
повторяют то, с чем ты с р а з у согласился. А он и в третий раз
повторил: - Совершенно ничего не учил! Сомневаюсь, открывал ли ты учебник
хоть раз за всю четверть. Открывал? Только говори правду, мальчик!
- Нет, я, конечно, просматривал его раза два, - говорю. Не хотелось
его обижать. Он был помешан на своей истории.
- Ах, просматривал? - сказал он очень ядовито. - Твоя, с позволения
сказать, экзаменационная работа вон там, на полке. Сверху, на тетрадях.
Дай ее сюда, пожалуйста!
Это было ужасное свинство с его стороны, но я взял свою тетрадку и
подал ему - больше ничего делать не оставалось. Потом я опять сел на эту
бетонную кровать. Вы себе и представить не можете, как я жалел, что зашел
к нему проститься!
Он держал мою тетрадь, как навозную лепешку или еще что похуже.
- Мы проходили Египет с четвертого ноября по второе декабря, - сказал
он. - Ты сам выбрал эту тему для экзаменационной работы. Не угодно ли тебе
послушать, что ты написал?
- Да нет, сэр, не стоит, - говорю.
А он все равно стал читать. Уж если преподаватель решил что-нибудь
сделать, его не остановишь. Все равно сделает по-своему.
- "Египтяне были древней расой кавказского происхождения, обитавшей в
одной из северных областей Африки. Она, как известно, является самым
большим материком в восточном полушарии".
И я должен был сидеть и слушать эту несусветную чушь. Свинство,
честное слово.
- "В наше время мы интересуемся египтянами по многим причинам.
Современная наука все еще добивается ответа на вопрос - какие тайные
составы употребляли египтяне, бальзамируя своих покойников, чтобы их лица
не сгнивали в течение многих веков. Эта таинственная загадка все еще
бросает вызов современной науке двадцатого века".
Он замолчал и положил мою тетрадку. Я почти что ненавидел его в эту
минуту.
- Твой, так сказать, экскурс в науку на этом кончается, - проговорил
он тем же ядовитым голосом. Никогда бы не подумал, что в таком древнем
старикашке столько яду. - Но ты еще сделал внизу небольшую приписку лично
мне, - добавил он.
- Да-да, помню, помню! - сказал я. Я заторопился, чтобы он хоть это
не читал вслух. Куда там - разве его остановишь! Из него прямо искры
сыпались!
"Дорогой мистер Спенсер! - Он читал ужасно громко. - Вот все, что я
знаю про египтян. Меня они почему-то не очень интересуют, хотя Вы читаете
про них очень хорошо. Ничего, если Вы меня провалите, - я все равно уже
провалился по другим предметам, кроме английского. Уважающий вас
Х о л д е н К о л ф и л д".
Тут он положил мою треклятую тетрадку и посмотрел на меня так, будто
сделал мне сухую в пинг-понг. Никогда не прощу ему, что он прочитал эту
чушь вслух. Если б он написал такое, я бы ни за что не прочел, слово даю.
А главное, добавил-то я эту проклятую приписку, чтобы ему не было неловко
меня проваливать.
- Ты сердишься, что я тебя провалил, мой мальчик? - спросил он.
- Что вы, сэр, ничуть! - говорю. Хоть бы он перестал называть меня
"мой мальчик", черт подери!
Он бросил мою тетрадку на кровать. Но, конечно, опять не попал.
Пришлось мне вставать и подымать ее. Я ее положил на "Атлантик мансли".
Вот еще, охота была поминутно нагибаться.
- А что бы ты сделал на моем месте? - спросил он. - Только говори
правду, мой мальчик.
Да, видно, ему было здорово не по себе оттого, что он меня провалил.
Тут, конечно, я принялся наворачивать. Говорил, что я умственно отсталый,
вообще кретин, что я сам на его месте поступил бы точно так же и что
многие не понимают, до чего трудно быть преподавателем. И все в таком
роде. Словом, наворачивал как надо.
Но самое смешное, что думал-то я все время о другом. Сам наворачиваю,
а сам думаю про другое. Живу я в Нью-Йорке, и думал я про тот пруд, в
Центральном парке, у Южного выхода: замерзает он или нет, а если
замерзает, куда деваются утки? Я не мог себе представить, куда деваются
утки, когда пруд покрывается льдом и промерзает насквозь. Может быть,
подъезжает грузовик и увозит их куда-нибудь в зоопарк? А может, они просто
улетают?
Все-таки у меня это хорошо выходит. Я хочу сказать, что я могу
наворачивать что попало старику Спенсеру, а сам в это время думаю про
уток. Занятно выходит. Но когда разговариваешь с преподавателем, думать
вообще не надо. И вдруг он меня перебил. Он всегда перебивает.
- Скажи, а что ты по этому поводу думаешь, мой мальчик? Интересно
было бы знать. Весьма интересно.
- Это насчет того, что меня вытурили из Пэнси? - спрашиваю. Хоть бы
он запахнул свой дурацкий халат. Смотреть неприятно.
- Если я не ошибаюсь, у тебя были те же затруднения и в Хуттонской
школе, и в Элктон-хилле?
Он это сказал не только ядовито, но и как-то противно.
- Никаких затруднений в Элктон-хилле у меня не было, - говорю. - Я не
проваливался, ничего такого. Просто ушел - и все.
- Разреши спросить - почему?
- Почему? Да это длинная история, сэр. Все это вообще довольно
сложно.
Ужасно не хотелось рассказывать ему - что да как. Все равно он бы
ничего не понял. Не по его это части. А ушел я из Элктон-хилла главным
образом потому, что там была одна сплошная липа. Все делалось напоказ - не
продохнешь. Например, их директор, мистер Хаас. Такого подлого притворщика
я в жизни не встречал. В десять раз хуже старика Термера. По воскресеньям,
например, этот чертов Хаас ходил и жал ручки всем родителям, которые
приезжали. И до того мил, до того вежлив - просто картинка. Но не со всеми
он одинаково здоровался - у некоторых ребят родители были попроще,
победнее. Вы бы посмотрели, как он, например, здоровался с родителями
моего соседа по комнате. Понимаете, если у кого мать толстая или смешно
одета, а отец ходит в костюме с ужасно высокими плечами и башмаки на нем
старомодные, черные с белым, тут этот самый Хаас только протягивал им два
пальца и притворно улыбался, а потом как начнет разговаривать с другими
родителями - полчаса разливается! Не выношу я этого. Злость берет. Так
злюсь, что с ума можно спятить. Ненавижу я этот проклятый Элктон-хилл.
Старый Спенсер меня спросил о чем-то, но я не расслышал. Я все думал
об этом подлом Хаасе.
- Что вы сказали, сэр? - говорю.
- Но ты хоть о г о р ч е н, что тебе приходится покидать Пэнси?
- Да, конечно, немножко огорчен. Конечно... но все-таки не очень.
Наверно, до меня еще не дошло. Мне на это нужно время. Пока я больше
думаю, как поеду домой в среду. Видно, я все-таки кретин!
- Неужели ты совершенно не думаешь о своем будущем, мой мальчик?
- Нет, как не думать - думаю, конечно. - Я остановился. - Только не
очень часто. Не часто.
- Призадумаешься! - сказал старый Спенсер. - Потом призадумаешься,
когда будет поздно!
Мне стало неприятно. Зачем он так говорил - будто я уже умер? Ужасно
неприятно.
- Непременно подумаю, - говорю, - я подумаю.
- Как бы мне объяснить тебе, мальчик, вдолбить тебе в голову то, что
нужно? Ведь я помочь тебе хочу, понимаешь?
Видно было, что он действительно хотел мне помочь. По-настоящему. Но
мы с ним тянули в разные стороны - вот и все.
- Знаю, сэр, - говорю, - и спасибо вам большое. Честное слово, я
очень это ценю, правда!
Тут я встал с кровати. Ей-богу, я не мог бы просидеть на ней еще
десять минут даже под страхом смертной казни.
- К сожалению, мне пора! Надо забрать вещи из гимнастического зала, у
меня там масса вещей, а они мне понадобятся, Ей-богу, мне пора!
Он только посмотрел на меня и опять стал качать головой, и лицо у
него стало такое серьезное, грустное. Мне вдруг стало жалко его до
чертиков. Но не мог же я торчать у него весь век, да и тянули мы в разные
стороны. И вечно он бросал что-нибудь на кровать и промахивался, и этот
его жалкий халат, вся грудь видна, а тут еще пахнет гриппозными
лекарствами на весь дом.
- Знаете что, сэр, - говорю, - вы из-за меня не огорчайтесь. Не
стоит, честное слово. Все наладится. Это у меня переходный возраст, сами
знаете. У всех это бывает.
- Не знаю, мой мальчик, не знаю...
Ненавижу, когда так бормочут.
- Бывает, - говорю, - это со всеми бывает! Правда, сэр, не стоит вам
из-за меня огорчаться. - Я даже руку ему положил на плечо. - Не стоит! -
говорю.
- Не выпьешь ли чашку горячего шоколада на дорогу? Миссис Спенсер с
удовольствием...
- Я бы выпил, сэр, честное слово, но надо бежать. Надо скорее попасть
в гимнастический зал. Спасибо вам огромное, сэр. Огромное спасибо.
И тут мы стали жать друг другу руки. Все это чушь, конечно, но мне
почему-то сделалось ужасно грустно.
- Я вам черкну, сэр. Берегитесь после гриппа, ладно?
- Прощай, мой мальчик.
А когда я уже закрыл дверь и вышел в столовую, он что-то заорал мне
вслед, но я не расслышал. Кажется, он орал "Счастливого пути!". А может
быть, и нет. Надеюсь, что нет. Никогда я не стал бы орать вслед
"Счастливого пути!". Гнусная привычка, если вдуматься.




3



Я ужасный лгун - такого вы никогда в жизни не видали. Страшное дело.
Иду в магазин покупать какой-нибудь журнальчик, а если меня вдруг спросят
куда, я могу сказать, что иду в оперу. Жуткое дело! И то, что я сказал
старику Спенсеру, будто иду в гимнастический зал забирать вещи, тоже было
вранье. Я и не держу ничего в этом треклятом зале.
Пока я учился в Пэнси, я жил в новом общежитии, в корпусе имени
Оссенбергера. Там жили только старшие и младшие. Я был из младших, мой
сосед - из старших. Корпус был назван в честь Оссенбергера, был тут один
такой, учился раньше в Пэнси. А когда закончил, заработал кучу денег на
похоронных бюро. Он их понастроил по всему штату - знаете, такие
похоронные бюро, через которые можно хоронить своих родственников по
дешевке - пять долларов с носа. Вы бы посмотрели на этого самого
Оссенбергера. Ручаюсь, что он просто запихивает покойников в мешок и
бросает в речку. Так вот этот тип пожертвовал на Пэнси кучу денег и наш
корпус назвали в его честь. На первый матч в году он приехал в своем
роскошном "кадиллаке", а мы должны были вскочить на трибуны и трубить
вовсю, то есть кричать ему "Ура!". А на следующее утро в капелле он
отгрохал речь часов на десять. Сначала рассказал пятьдесят анекдотов вот с
такой бородищей, хотел показать, какой он молодчага. Сила. А потом стал
рассказывать, как он в случае каких-нибудь затруднений или еще чего
никогда не стесняется - станет на колени и помолится богу. И нам тоже
советовал всегда молиться богу - беседовать с ним в любое время. "Вы, -
говорит, - обращайтесь ко Христу просто как к приятелю. Я сам все время
разговариваю с Христом по душам. Даже когда веду машину". Я чуть не сдох.
Воображаю, как этот сукин сын переводит машину на первую скорость, а сам
просит Христа послать ему побольше покойничков. Но тут во время его речи
случилось самое замечательное. Он как раз дошел до середины, рассказывал
про себя, какой он замечательный парень, какой ловкач, и вдруг Эдди
Марсалла - он сидел как раз передо мной - пукнул на всю капеллу. Конечно,
это ужасно, очень невежливо, в церкви, при всех, но очень уж смешно вышло.
Молодец Марсалла! Чуть крышу не сорвал. Никто вслух не рассмеялся, а этот
Оссенбергер сделал вид, что ничего не слышал, но старик Термер, наш
директор, сидел рядом с ним на кафедре, и сразу было видно, что он-то
хорошо слыхал. Ух, и разозлился он! Ничего нам не сказал, но вечером
собрал всех на дополнительные занятия и произнес речь. Он сказал, что
ученик, который так нарушил порядок во время службы, недостоин находиться
в стенах школы. Мы пробовали заставить нашего Марсаллу дать еще один залп
во время речи старика Термера, но он был не в настроении. Так вот, я жил в
корпусе имени этого Оссенбергера, в новом общежитии.
Приятно было от старика Спенсера попасть к себе в комнату, тем более
что все были на футболе, а батареи в виде исключения хорошо грелись. Даже
стало как-то уютно. Я снял куртку, галстук, расстегнул воротник рубашки, а
потом надел красную шапку, которую утром купил в Нью-Йорке. Это была
охотничья шапка с очень-очень длинным козырьком. Я ее увидел в окне
спортивного магазина, когда мы вышли из метро, где я потерял эти чертовы
рапиры. Заплатил всего доллар. Я ее надевал задом наперед - глупо,
конечно, но мне так нравилось. Потом я взял книгу, которую читал, и сел в
кресло. В комнате было два кресла. Одно - мое, другое - моего соседа,
Уорда Стрэдлейтера. Ручки у кресел были совсем поломаны, потому что вечно
на них кто-нибудь садился, но сами кресла были довольно удобные.
Читал я ту книжку, которую мне дали в библиотеке по ошибке. Я только
дома заметил, что мне дали не ту книгу. Они мне дали "В дебрях Африки"
Исака Дайнсена. Я думал, дрянь, а оказалось интересно. Хорошая книга.
Вообще я очень необразованный, но читаю много. Мой любимый писатель -
Д.Б., мой брат, а на втором месте - Ринг Ларднер. В день рождения брат мне
подарил книжку Ринга Ларднера - это было еще перед поступлением в Пэнси. В
книжке были пьесы - ужасно смешные, а потом рассказ про
полисмена-регулировщика, он влюбляется в одну очень хорошенькую девушку,
которая вечно нарушает правила движения. Но полисмен женат и, конечно, не
может жениться на девушке. А потом девушка гибнет, потому что она вечно
нарушает правила. Потрясающий рассказ. Вообще я больше всего люблю книжки,
в которых есть хоть что-нибудь смешное. Конечно, я читаю всякие
классические книги вроде "Возвращения на родину"*, и всякие книги про
войну, и детективы, но как-то они меня не очень увлекают. А увлекают меня
такие книжки, что как их дочитаешь до конца - так сразу подумаешь: хорошо
бы, если бы этот писатель стал твоим лучшим другом и чтоб с ним можно было
поговорить по телефону, когда захочется. Но это редко бывает. Я бы с
удовольствием позвонил этому Дайнсену, ну и, конечно, Рингу Ларднеру,
только Д.Б. сказал, что он уже умер. А вот, например, такая книжка, как
"Бремя страстей человеческих" Сомерсета Моэма, - совсем не то. Я ее прочел
прошлым летом. Книжка, в общем, ничего, но у меня нет никакого желания
звонить этому Сомерсету Моэму по телефону. Сам не знаю почему. Просто не
тот он человек, с которым хочется поговорить. Я бы скорее позвонил
покойному Томасу Харди. Мне нравится его Юстасия Вэй.
--------------------------------------------------------------------------
* "Возвращение на родину" - роман Томаса Харди.
--------------------------------------------------------------------------
Значит, надел я свою новую шапку, уселся в кресло и стал читать "В
дебрях Африки". Один раз я ее уже прочел, но мне хотелось перечитать
некоторые места. Я успел прочитать всего страницы три, как вдруг кто-то
вышел из душевой. Я и не глядя понял, что это Роберт Экли - он жил в
соседней комнате. В нашем крыле на каждые две комнаты была общая душевая,
и этот Экли врывался ко мне раз восемьдесят на дню. Кроме того, он один из
всего общежития не пошел на футбол. Он вообще никуда не ходил. Странный
был тип. Он был старшеклассник и проучился в Пэнси уже четыре года, но все
его называли только по фамилии - Экли. Даже его сосед по комнате, Херб
Гейл, никогда не называл его "Боб" или хотя бы "Эк". Наверно, и жена будет
называть его "Экли" - если только он когда-нибудь женится. Он был ужасно
высокий - шесть футов четыре дюйма, страшно сутулый, и зубы гнилые. Ни
разу, пока мы жили рядом, я не видал, чтобы он чистил зубы. Они были
какие-то грязные, заплесневелые, а когда он в столовой набивал рот
картошкой или горохом, меня чуть не тошнило. И потом - прыщи. Не только на
лбу или там на подбородке, как у всех мальчишек, - у него все лицо было
прыщавое. Да и вообще он был противный. И какой-то подлый. По правде
говоря, я не очень-то его любил.
Я чувствовал, что он стоит на пороге душевой, прямо за моим креслом,
и смотрит, здесь ли Стрэдлейтер. Он ненавидел Стрэдлейтера и никогда не
заходил к нам в комнату, если тот был дома. Вообще он почти всех
ненавидел.
Он вышел из душевой и подошел ко мне.
- Привет! - говорит. Он всегда говорил таким тоном, как будто ему до
смерти скучно или он до смерти устал. Он не хотел, чтобы я подумал, будто
он зашел ко мне в гости. Он делал вид, будто зашел нечаянно, черт его
дери.
- Привет! - говорю, но книгу не бросаю. Если при таком типе, как
Экли, бросить книгу, он тебя замучает. Он все равно тебя замучает, но не
сразу, если ты будешь читать.
Он стал бродить по комнате, медленно, как всегда, и трогать все мои
вещи на столе и на тумбочке. Вечно он все вещи перетрогает, пересмотрит.
До чего же он мне действовал на нервы!
- Ну, как фехтованье? - говорит. Ему непременно хотелось помешать мне
читать, испортить все удовольствие. Плевать ему было на фехтованье. - Кто
победил - мы или не мы? - спрашивает.
- Никто не победил, - говорю, а сам не поднимаю головы.
- Что? - спросил он. Он всегда переспрашивал.
- Никто не победил. - Я покосился на него, посмотрел, что он там
крутит на моей тумбочке. Он рассматривал фотографию девчонки, с которой я
дружил в Нью-Йорке, ее звали Салли Хейс. Он эту треклятую карточку,
наверно, держал в руках по крайней мере пять тысяч раз. И ставил он ее
всегда не на то место. Нарочно - это сразу было видно.
- Никто не победил? - сказал он. - Как же так?
- Да я все это дурацкое снаряжение забыл в метро. - Голову я так и не
поднял.
- В метро? Что за черт! Потерял, что ли?
- Мы не на ту линию сели. Все время приходилось вскакивать и смотреть
на схему метро.
Он подошел, заслонил мне свет.
- Слушай, - говорю, - я из-за тебя уже двадцатый раз читаю одну и ту
же фразу.
Всякий, кроме Экли, понял бы намек. Только не он.
- А тебя не заставят платить? - спрашивает.
- Не знаю и знать не хочу. Может, ты сядешь, Экли, детка, а то ты мне
весь свет загородил.
Он ненавидел, когда я называл его "Экли, детка". А сам он вечно
говорил, что я еще маленький, потому что мне было шестнадцать, а ему уже
восемнадцать. Он бесился, когда я называл его "детка".
А он стал и стоит. Такой это был человек - ни за что не отойдет от
света, если его просят. Потом, конечно, отойдет, но если его попросить, он
н а р о ч н о не отойдет.
- Что ты читаешь? - спрашивает.
- Не видишь - книгу читаю.
Он перевернул книгу, посмотрел на заголовок.
- Хорошая? - спрашивает.
- Да, особенно э т а фраза, которую я все время читаю. - Я тоже
иногда могу быть довольно ядовитым, если я в настроении. Но до него не
дошло. Опять он стал ходить по комнате, опять стал цапать все мои вещи и
даже вещи Стрэдлейтера. Наконец я бросил книгу на пол. Все равно при
Экли читать немыслимо. Просто невозможно.
Я развалился в кресле и стал смотреть, как Экли хозяйничает в моей
комнате. От поездки в Нью-Йорк я порядком устал, зевота напала. Но потом
начал валять дурака. Люблю иногда подурачиться просто от скуки. Я повернул
шапку козырьком вперед и надвинул на самые глаза. Я так ни черта не мог
видеть.
- Увы, увы! Кажется, я слепну! - говорю я сиплым голосом. - О моя
дорогая матушка, как темно стало вокруг.
- Да ты спятил, ей-богу! - говорит Экли.
- Матушка, родная, дай руку своему несчастному сыну! Почему ты не
подаешь мне руку помощи?
- Да перестань ты, балда!
Я стал шарить вокруг, как слепой, не вставая. И все время сипел:
- Матушка, матушка! Почему ты не подашь мне руку?
Конечно, я просто валял дурака. Мне от этого иногда бывает весело. А
кроме того, я знал, что Экли злится как черт. С ним я становился настоящим
садистом. Злил его изо всех сил, нарочно злил. Но потом надоело. Я опять
надел шапку козырьком назад и развалился в кресле.
- Это чье? - спросил Экли. Он взял в руки наколенник моего соседа.
Этот проклятый Экли все хватал. Он что угодно мог схватить - шнурки от
ботинок, что угодно. Я ему сказал, что наколенник - Стрэдлейтера. Он его
сразу швырнул к Стрэдлейтеру на кровать; взял с тумбочки, а швырнул
нарочно на кровать.
Потом подошел, сел на ручку второго кресла. Никогда не сядет
по-человечески, обязательно на ручку.
- Где ты взял эту дурацкую шапку? - спрашивает.
- В Нью-Йорке.
- Сколько отдал?
- Доллар.
- Обдули тебя. - Он стал чистить свои гнусные ногти концом спички.
Вечно он чистил ногти. Странная привычка. Зубы у него были заплесневелые,
в ушах - грязь, но ногти он вечно чистил. Наверно, считал, что он
чистоплотный. Он их чистил, а сам смотрел на мою шапку. - В моих краях на
охоту в таких ходят, понятно? В них дичь стреляют.
- Черта с два! - говорю. Потом снимаю шапку, смотрю на нее. Прищурил
один глаз, как будто целюсь. - В ней людей стреляют, - говорю, - я в ней
людей стреляю.
- А твои родные знают, что тебя вытурили?
- Нет.
- Где же твой Стрэдлейтер?
- На матче. У него там свидание. - Я опять зевнул. Зевота одолела. В
комнате стояла страшная жара, меня разморило, хотелось спать. В этой школе
мы либо мерзли как собаки, либо пропадали от жары.
- Знаменитый Стрэдлейтер, - сказал Экли. - Слушай, дай мне на минутку
ножницы. Они у тебя близко?
- Нет, я их уже убрал. Они в шкафу, на самом верху.
- Достань их на минутку, а? У меня ноготь задрался, надо срезать.
Ему было совершенно наплевать, убрал ли ты вещь или нет, на самом
верху она или еще где. Все-таки я ему достал ножницы. Меня при этом чуть
не убило. Только я открыл шкаф, как ракетка Стрэдлейтера - да еще в
рамке! - упала прямо мне на голову. Так грохнула, ужасно больно. Экли чуть
не помер, до того он хохотал. Голос у него визгливый, тонкий. Я для него
снимаю чемодан, вытаскиваю ножницы - а он заливается. Таких, как Экли,
хлебом не корми - дай ему посмотреть, как человека стукнуло по голове
камнем или еще чем: он просто обхохочется.
- Оказывается, у тебя есть чувство юмора, Экли, детка, - говорю
ему. - Ты этого не знал? - Тут я ему подаю ножницы. - Хочешь, я буду твоим
менеджером, устрою тебя на радио?
Я сел в кресло, а он стал стричь свои паршивые ногти.
- Может, ты их будешь стричь над столом? - говорю. - Стриги над
столом, я не желаю ходить босиком по твоим гнусным ногтям. - Но он все
равно бросал их прямо на пол. Отвратительная привычка. Честное слово,
противно.
- А с кем у Стрэдлейтера свидание? - спросил он. Он всегда
выспрашивал, с кем Стрэдлейтер водится, хотя он его ненавидит.
- Не знаю. А тебе что?
- Просто так. Не терплю я эту сволочь. Вот уж не терплю!
- А он тебя обожает! Сказал, что ты - настоящий принц! - говорю.
Я часто говорю кому-нибудь, что он - настоящий принц. Вообще я часто валяю
дурака, мне тогда не так скучно.
- Он всегда задирает нос, - говорит Экли. - Не выношу эту сволочь.
Можно подумать, что он...
- Слушай, может быть, ты все-таки будешь стричь ногти над столом? -
говорю. - Я тебя раз пятьдесят просил...
- Задирает нос все время, - повторил Экли. - По-моему, он просто
болван. А думает, что умный. Он думает, что он - самый умный...
- Экли! Черт тебя дери! Будешь ты стричь свои паршивые ногти над
столом или нет? Я тебя пятьдесят раз просил, слышишь?
Тут он, конечно, стал стричь ногти над столом. Его только и заставишь
что-нибудь сделать, когда накричишь на него.
Я посмотрел на него, потом сказал:
- Ты злишься на Стрэдлейтера за то, что он говорил, чтобы ты хоть
иногда чистил зубы. Он тебя ничуть не хотел обидеть! И сказал он не
нарочно, ничего обидного он не говорил. Просто он хотел сказать, что ты
чувствовал бы себя лучше и выглядел бы лучше, если бы хоть изредка чистил
зубы.
- А я не чищу, что ли? И ты туда же!
- Нет, не чистишь! Сколько раз я за тобой следил, не чистишь - и все!
Я с ним говорил спокойно. Мне даже его было жаль. Я понимаю, не очень
приятно, когда тебе говорят, что ты не чистишь зубы.
- Стрэдлейтер не сволочь. Он не такой уж плохой. Ты его просто не
знаешь, в этом все дело.
- А я говорю - сволочь. И воображала.
- Может, он и воображает, но в некоторых вещах он человек широкий, -
говорю. - Это правда. Ты пойми. Представь себе, например, что у
Стрэдлейтера есть галстук или еще какая-нибудь вещь, которая тебе
нравится. Ну, например, на нем галстук, и этот галстук тебе ужасно
понравился - я просто говорю к примеру. Значит, что он сделал бы? Он,
наверно, снял бы этот галстук и отдал тебе. Да, отдал. Или знаешь, что он
сделал бы? Он бы оставил этот галстук у тебя на кровати или на столе. В
общем, он бы тебе подарил этот галстук, понятно? А другие - никогда.
- Черта лысого! - сказал Экли. - Будь у меня столько денег, я бы тоже
дарил галстуки.
- Нет, не дарил бы! - Я даже головой покачал. - И не подумал бы,
детка! Если б у тебя было столько денег, как у него, ты был бы самым
настоящим...
- Не смей называть меня "детка"! Черт! Я тебе в отцы гожусь, дуралей!
- Нет, не годишься! - До чего он меня раздражал, сказать не могу. И
ведь не упустит случая ткнуть тебе в глаза, что ему восемнадцать, а тебе
только шестнадцать. - Во-первых, я бы тебя в свой дом на порог не пустил...
- Словом, не смей меня называть...
Вдруг дверь открылась и влетел сам Стрэдлейтер. Он всегда куда-то
летел. Вечно ему было некогда, все важные дела. Он подбежал ко мне,
похлопал по щекам - тоже довольно неприятная привычка - и спрашивает:
- Ты идешь куда-нибудь вечером?
- Не знаю. Возможно. А какая там погода - снег, что ли?
Он весь был в снегу.
- Да, снег. Слушай, если тебе никуда не надо идти, дай мне свою
замшевую куртку на вечер.
- А кто выиграл? - спрашиваю.
- Еще не кончилось. Мы уходим. Нет, серьезно, дашь мне свою куртку,
если она тебе не нужна? Я залил свою серую какой-то дрянью.
- Да, а ты мне ее всю растянешь, у тебя плечи черт знает какие, -
говорю. Мы с ним почти одного роста, но он весил раза в два больше и плечи
у него были широченные.
- Не растяну! - Он подбежал к шкафу. - Как делишки, Экли? - говорит.
Он довольно приветливый малый, этот Стрэдлейтер. Конечно, это притворство,
но все-таки он всегда здоровался с Экли.
А тот только буркнул что-то, когда Стрэдлейтер спросил: "Как
делишки?" Экли не желал отвечать, но все-таки что-то буркнул - промолчать
у него духу не хватило. А мне говорит:
- Ну, я пойду! Еще увидимся.
- Ладно! - говорю. Никто не собирался плакать, что он наконец ушел к
себе.
Стрэдлейтер уже снимал пиджак и галстук.
- Надо бы побриться! - сказал он. У него здорово росла борода.
Настоящая борода!
- А где твоя девочка?
- Ждет в том крыле, - говорит. Он взял полотенце, бритвенный прибор и
вышел из комнаты. Так и пошел без рубашки. Он всегда расхаживал голый до
пояса, считал, что он здорово сложен. И это верно, тут ничего не скажешь.

Оставить заявку на описание
?
Отзывы
Найти пункт
 Выбрать станцию:
жирным выделены станции, где есть пункты самовывоза
Выбрать пункт:
Поиск по названию улиц:
Подписка 
Введите Reader's код или e-mail
Периодичность
При каждом поступлении товара
Не чаще 1 раза в неделю
Не чаще 1 раза в месяц
Мы перезвоним

Возникли сложности с дозвоном? Оформите заявку, и в течение часа мы перезвоним Вам сами!

Captcha
Обновить
Сообщение об ошибке

Обрамите звездочками (*) место ошибки или опишите саму ошибку.

Скриншот ошибки:

Введите код:*

Captcha
Обновить