Кристина Хофленер Кристина Хофленер Роман Стефана Цвейга «Кристина Хофленер» (1929) первоначально назывался «Хмель преображения». Это история австрийской Золушки, скромной девушки с почты, которой выпало жить в нелегкие времена. Азбука 978-5-389-06800-1
104 руб.
Russian
Каталог товаров

Кристина Хофленер

Временно отсутствует
?
  • Описание
  • Характеристики
  • Отзывы о товаре
  • Отзывы ReadRate
Роман Стефана Цвейга «Кристина Хофленер» (1929) первоначально назывался «Хмель преображения». Это история австрийской Золушки, скромной девушки с почты, которой выпало жить в нелегкие времена.
Отрывок из книги «Кристина Хофленер»
Кто заглядывал в Австрии хотя бы в одну сельскую почтовую контору,
может считать, что видел их все, настолько мало они отличаются друг от
друга. Обставленные, вернее, унифицированные одними и теми же предметами
одного и того же инвентаря времен франца иосифа, они повсюду несут отпечаток
одинаково угрюмой казенщины и вплоть до самых захолустных деревушек Тироля,
где уже веет дыханием глетчеров, упорно сохраняют характерный для
староавстрийских канцелярий запах дешевого табака и бумажной пыли, Они и
распланированы везде одинаково: деревянная перегородка со стеклянными
окошками разделяет помещение в строго предписанной пропорции на как бы
посюсторонний и потусторонний мир, на общедоступную и служебную зоны.
Отсутствие стульев для публики и прочих удобств наглядно свидетельствует о
том, что государство мало заботит продолжительности пребывания его граждан в
общедоступной зоне. Единственным предметом меблировки там обычно служит
робко притулившаяся у стены шаткая конторка, обтянутая поверху клеенкой;
клеенка та вся в трещинах и сплошь закапана чернильными слезами, хотя никто
не припомнит, чтобы в чернильнице, укрепленной в крышке стола, когда-либо
находилось что-нибудь, кроме комковатой загустевшей кашицы; а если ядом, в
желобке, случайно найдется ручка, то перо наверняка будет с расщепом и
непригодным для письма, Бережливое казначейство экономит не только на
удобствах, но и на красоте: с тех пор как Республика убрала портреты Франца
Иосифа, единственным украшение присутственных мест можно считать разве что
яркие плакаты, которые с грязных некрашенных стен приглашают посетить давно
закрывшиеся выставки, купить лотерейные билеты, а в некоторых забывчивых
конторах - даже призывают подписаться на военный заем. Вот такими дешевыми
декорациями да еще просьбой не курить, на которую никто не обращает
внимания, и ограничивается щедрость государства в почтовых контрах.
Зато отделение по ту сторону служебного барьера выглядит куда более
респектабельно. Здесь государство с подобающим ему размахом демонстрирует
один за другим символы своего могущества. В дальнем углу стоит железный
несгораемый шкаф, и в нем, судя по решеткам на окнах, иногда действительно
хранятся весьма значительные суммы. На аппаратном столе словно драгоценность
сверкает начищенной латунью телеграфный аппарат, рядом с ним на
никелированно лафете дремлет более скромный телефон. Этим двум приборам
умышленно выделена как бы почетная резиденция, ибо они, подключенные к
медным проводам, связывают отдаленную деревушку с просторами государства.
Остальные аксессуары почтового дела вынуждены потесниться: весы и сумки для
писем, справочники, папки, тетради, реестровая книга, круглые звякающие
банки для почтовых сборов, весы и гирьки, черные, синие, красные и
чернильные карандаши, зажимы и скрепки, шпагат, сургуч, губка и
пресспапье,бумажный нож, клей и ножницы - весь многообразный набор
инструментов сгрудился в рискованном беспорядке на краю стола, а ящики до
отказа набиты грудами всевозможных бумаг и бланков. На первый взгляд этот
ворох вещей расходуется крайне расточительно, однако такое впечатление
обманчиво - втайне государство строго учитывает всю свою дешевую утварь
поштучно. От исписанного карандаша до порванной марки, от разлохмаченной
промокашки до обмылка на рукомойнике, от электролампочки, освещающей контру,
до ключа, запирающего ее, - за каждый потребленный или изношенный предмет
казанного имущество государство неумолимо требует т своих служащих отчета.
Возле чугунной печки висит отпечатанный на машинке, скрепленный официальной
печатью и неразборчивой подписью инвентарный список, в котором с
арифметической скрупулезностью перечислены наимельчайшие и наиничтожнейшие
предметы технического оборудования, предусмотренные для соответствующего
почтамта. Ни одна вещь, не упомянутая в описи, не смеет обитать в служебном
помещении, и наоборот: каждый предмет, указанный в оной, должен
наличествовать и быть в любое время доступным. Так требуют администрация,
порядок и законность.
Строго говоря, в этот машинописный реестр следовало бы включить и некое
лицо, которое ежедневно в восемь утра поднимает стеклянную створку и
приводит в движение весь неодушевленный мир: вскрывает мешки с почтой,
штемпелюет письма, выплачивает денежные переводы, выписывает квитанции,
взвешивает посылки, делает красным, синим и чернильным карандашом разные
пометки и непонятные, загадочные знаки на бумагах, снимает телефонную трубку
и крутит катушку аппарата Морзе. Но, вероятно по тактическим соображениям,
это некое лицо, которое посетители называют обычно почтовым служащим, или
почтмейстером, в инвентарной описи не значится. Его фамилия зарегистрирована
в другом отделе почт-дирекции, однако, так же как все прочее, учтена и
подлежит ревизии и контролю.
Внутри освященного гербовым орлом служебного помещения никогда не
происходит видимых перемен. Вечный закон начала и конца разбивается о
казенный барьер; вокруг здания почты на деревьях зеленеет и осыпается
листва, растут дети и умирают старики, рушатся старые дома и поднимаются
новые, и одно лишь казенное учреждение наглядно демонстрирует свою ничему не
подвластную силу вечной неизменности. Ибо в этой сфере взамен каждой вещи,
которая изнашивается или исчезает, портится и ломается, начальство затребует
и доставит другой экземпляр точно такого же типа и тем самым явит образец
превосходства над миром тленным мира казенного. Содержимое преходяще, форма
неизменна. На стене висит календарь. Каждый день отрывается один листок, за
неделю - семь, за месяц - тридцать. Тридцать первого декабря, когда
календарь кончается, подается заявка на новый - того же формата, такой же
печати: год стал новым, календарь остался прежним. На столе лежит
бухгалтерская книга со столбиками цифр. Как только столбик слева суммирован,
итог переносится направо и счет продолжается, страница за страницей.
Заполнена последняя страница, и книга окончена, начинается новая, того же
вида, того же объема, ничем не отличающаяся от прежней. Все, что кончается,
появляется на следующий день вновь, однообразно, как сама служба; на той же
крышке стола неизменно лежат те же предметы, те же стандартные бланки и
карандаши, скрепки и формуляры, каждый раз новые и каждый раз все такие же.
Ничто не меняется в этот казенном пространстве, ничто не добавляется, без
увядания и расцвета здесь властвует одна и та же жизнь, вернее, не
прекращается ода и та же смерть. Единственно, что неодинаково в многообразии
предметов, - это ритм их износа и обновления, но не их участь. Карандаш
существует неделю и заменяется новым, таким же. Почтовая книга живет месяц,
электролампочка - три месяца, календарь - год. Плетеному стулу положено
служить три года, прежде чем его заменят, а тому, кто отсиживает на этом
стуле всю жизнь, - тридцать или тридцать пять лет; потом на стул сажают
новое лицо, однако стул ничем не отличается от своего предшественника.
В почтовой конторе Кляйн-Райфлинга, обыкновенного села вблизи Кремса,
что примерно в двух часах езды по железной дороге от Вены, таким заменяемым
предметом оборудования, как "служащий", является в 1926 году лицо женского
пола, и, поскольку контора числится по категории низших, этому лицу
пожалован титул "ассистента почты". Через стекло в перегородке особенно и не
разглядишь ее, ну видишь неприметный, но симпатичный девичий профиль,
тонковатые губы, бледноватые щеки, сероватые тени под глазами; вечером,
когда она включает лампу, бросающую резкий свет, внимательный взгляд уже
заметит на лбу и на висках у нее легкие морщинки. И все же вместе с мальвами
у окна и охапкой бузины, которую она поставила сегодня в жестяной кувшин,
эта девушка - самый свежий объект среди почтамтских принадлежностей
Кляйн-Райфлинга, и, как видно, продержится она на службе еще по меньшей мере
лет двадцать пять. Еще тысячи и тысячи раз эта женская рука с бледными
пальцами поднимет и опустит дребезжащую стеклянную створку. Еще сотни тысяч,
а может, и миллионы писем она все тем же угловатым движением бросит на
резиновую подушку и сотни тысяч или миллионы раз пристукнет почерненным
медным штемпелем, гася марки. Вероятно, это движение ее натренированной руки
станет еще более четким, более механически, более бессознательным. Сотни
тысяч писем будет, конечно, разными, но всегда - письмами. И марки разными,
о всегда - марками. И дни разными, но каждый день от восьми часов до
двенадцати, от двух до шести, и все годы расцвета и увядания - одна и та же
служба, одна и та же, одна и та же.
Может быть, в этот тихий летний полдень девушка с пепельными волосами
размышляет за стеклянным окошком о том, что ее ждет впереди, а может, просто
замечталась. Во всяком случае, ее руки соскользнули с рабочего стола на
колени и, сплетя пальцы, отдыхают, узкие, усталые, бледные. В такой
ярко-голубой, такой знойный июльский полдень на почте Кляйн-Райфлинга дел не
предвидится, утренняя работа окончена, почтальон Хинтерфельнер - вечно
жующий табак горбун - уже давно разнес письма, никаких пакетов и образцов
товаров с фабрики до вечера не поступит, а писать письма у односельчан
теперь не ни охоты, ни времени. крестьяне, прикрывшись широкополыми
соломенными шляпами, рыхлят виноградники, босоногая детвора, отдыхая от
школы, резвится в ручье, мощенная булыжником площадка перед дверью пустует,
накаленная полуденным жаром. Хорошо бы сейчас побыть дома, и хорошо, что
можно спокойно помечтать. В тени опущенных жалюзи спят на полках и в ящичках
карточки и бланки, в золотистом полумраке лениво и вяло поблескивает
металлом аппаратура. Тишина, словно густая золотая пыль, легла на все
предметы, и лишь между рамами лилипутский оркестр комариных скрипок и
шмелиной виолончели играет летний концерт. Единственное, что без устали
движется в прохладном помещении, - это маятник деревянных часов, висящих в
простенке между окон. Каждую секунду они крохотным глоточком глотают каплю
времени, но этот слабый, монотонный шум скорее усыпляет, нежели пробуждает.
Так и сидит почтовая ассистентка в своем маленьком уснувшем мирке,
охваченная приятной истомой. Собственно, она собиралась вышивать, даже
приготовила иголку и ножницы, но вышивка свалилась с колен на пол, а поднять
ее нет ни сил, ни желания. Откинувшись на спинку стула, закрыв глаза и почти
не дыша, она отдается блаженному чувству оправданного безделья, столь
редкому в ее жизни.
И вдруг: та-та! Она вздрагивает. И еще раз металлический стук, тверже,
нетерпеливее: та-та-та. Упрямо стучит аппарат Морзе, дребезжат часы:
телеграмма - редкий гость в Кляйн-Райфлинге - хочет, чтобы ее приняли с
уважением. Девушка разом стряхивает с себя сонливость, устремляется к
аппаратному столу и хватает ленту. Но, едва разобрав первые слова на бегущей
ленте, краснеет до корней волос. Ибо впервые с тех пор, как здесь служит,
она видит на ленте свое собственное имя. телеграмму уже отстучали до конца,
она перечитывает ее второй раз, третий, ничего не понимая. Почему? Что? кто
это вздумал слать ей телеграмму из Понтрезины?
"Кристине Хофленер, Кляйн-Райфлинг, Австрия. С радостью ждем тебя,
приезжай любой день, только заранее сообщи телеграммой прибытие. Обнимаем.
Клер - Антони".
Она задумалась: кто такая или кто такой Антони? Может, кто-то из коллег
решил подшутить над ней? Но затем она припоминает: мать недавно говорила,
ей, что этим летом приезжает в Европу тетя, ну правильно, ее же зовут Клара.
А Антони, наверное, имя ее мужа, правда, мать всегда называла его Антоном.
Да, теперь точно вспомнила: ведь несколько дней назад она сама принесла
матери письмо из Шербура, а мать почему-то скрытничала и ничего о содержании
письма не сказала. Но ведь телеграмма-то адресована ей, Кристине. Неужели
ехать в Понтрезину к тете придется ей самой? Об этом же никогда не было
речи. Она снова разглядывает еще не наклеенную бумажную ленту, первую
телеграмму, адресованную лично ей, снова перечитывает в растерянности, с
любопытством и недоверием, сбитая с толку странным текстом. Нет, ждать до
обеденного перерыва она не в силах. Надо немедленно узнать у матери, что все
это значит. Кристина хватает ключ, запирает контору и бежит домой. В спешке
она забыла выключить телеграфный аппарат. И вот латунный молоточек стучит и
стучит бессловесно в опустевшей комнате по чистой бумажной ленте,
возмущенным таким пренебрежением к себе.
Снова и снова убеждаешься: скорость электрического тока потому и
невообразима, что она быстрее наших мыслей. Ведь двадцать слов, которые
белой бесшумной молнией пронзили душный чад австрийской конторы, были
написаны всего лишь несколько минут назад за три земли отсюда, в прохладной
синеве глетчеров под лазурно чистым небом Энгадина, и не успели еще
высохнуть чернила на бланке отправителя, как смысл и призыв этих слов ударил
в смятенное сердце.
А случилось там следующее: маклер Энтони ван Боолен, голландец (много
лет назад он осел на Юге Соединенных Штатов, занявшись торговлей хлопком),
так вот, Энтони ван Боолен, добродушный, флегматичный и, в сущности, весьма
незначительный сам по себе мужчина, только что кончил завтракать на террасе
- сплошь стекло и свет - отеля "Палас". Теперь можно увенчать brealfast*1
никотиновой короной - черно-бурой шишковатой "гаваной", из тех, что
доставляют с места изготовления специально в воздухонепроницаемых жестяных
футлярах. Дабы насладиться первой, вкуснейшей затяжкой с полным
удовольствием, как подобает опытному курильщику, этот несколько тучноватый
господин водрузил ноги на соседнее соломенное кресло, развернул огромным
квадратом бумажный парус "Нью-Йорк геральд" и отчалил в бескрайнее печатное
море биржевых курсов. Сидящая напротив него супруга Клер, звавшаяся раньше
просто Клара, со скучающим видом отщипывала дольки грейпфрута. По
многолетнему опыту она знала, что всякая попытка пробить разговором
ежеутреннюю газетную стену совершенно безнадежна. Поэтому оказалось весьма
кстати, что к ней неожиданно устремился гостиничный бой - забавное существо,
коричневая шапочка, румяные щеки - и протянул свежую почту: на подносе
лежало одно-единственное письмо. Содержание его, по-видимому, настолько
увлекло Клер, что она, забыв о долгом опыте, попыталась оторвать мужа от
чтения.
- Энтони, послушай, - сказала она. Газета не шевельнулась. - Энтони, я
не хочу тебе мешать, ты только секунду послушай, дело срочное, письмо от
Мэри... - Она невольно произнесла имя сестры по-английски. - Мэри пишет, что
не сможет приехать; хотя ей очень хотелось ы, но у нее плохо с сердцем,
ужасно плохо, врач говорит, что на высоте двух тысяч метров ей не выдержать
ни в коем случае. Но, если мы не против вместо ее на две недели приедет
Кристина, ну ты знаешь, младшая дочь, блондинка. Ты видел ее на фотографии,
еще до войны. Она служит в пост-офисе и еще ни разу не брала полного
отпуска, и если подаст заявление, то ей предоставят сразу же, и она,
конечно, будет счастлива после стольких лет "засвидетельствовать свое
почтение тебе, дорогая Клара, и уважаемому Антони" - и так далее.
Газета не пошевелилась. Клер пошла на риск:
- Ну как ты думаешь, пригласить ее?.. Бедняжке не повредит
глоточек-другой свежего воздуха, да и приличия требуют, в конце концов. Уж
раз я оказалась в этих краях, надо же, в самом деле, познакомиться с дочкой
моей сестры, и так всякая связь с родней порвалась. Ты не возражаешь, если я
приглашу ее?
Газета чуть зашуршала. Сначала из-за белого края страницы выплыло
кольцо сигарного дыма, круглое, с синевой, затем послышался тягучий и
равнодушный голос:
- Not at all. Why should I? *
________________
* Ничуть. С чего бы мне возражать? (англ.)
_______________

Этим лаконичным ответом завершился разговор, предрешивший поворот в
чьей-то жизни. Спустя десятилетия была возобновлена родственная связь, ибо,
несмотря на почти аристократическое звучание фамилии, частица "ван" была
обычной голландской приставкой и, несмотря на то что супруги беседовали
между собой по-английски, Клер ван Боолен была не кто иная, как сестра Мари
Хофленер, и, таким образом, бесспорно приходилась родной теткой почтовой
служащей в Кляйн-Райфлинге. Она покинула Австрию более четверти века назад
из-за одной темной истории, о которой - наша память всегда очень услужлива -
помнила лишь смутно и о которой ее сестра тоже никогда не рассказывала
дочерям. В те годы, однако, эта история наделала немало шума и, возможно,
привела бы к еще более серьезным последствиям, если бы умные и ловкие люди
своевременно не устранили желанный повод для всеобщего любопытства. В те
годы упомятутая госпожа Клер ван Боолен была всего-навсего фройляйн Кларой и
служила в фешенебельном салоне мод на Кольмаркт простой манекенщицей.
Быстроглазая, гибкая девушка, какой она тогда была, произвела потрясающее
впечатление на пожилого лесопромышленника, который сопровождал свою жену на
примерку. Со всем отчаянием предзакатной вспышки страсти этот богатый и еще
довольно хорошо сохранившийся коммерции советник безумно влюбился в нежную и
веселую блондинку и одаривал ее с необычной даже для его круга щедростью.
Вскоре девятнадцатилетняя манекенщица, к великому негодованию своих
благонравных родственников, разъезжала в фиакре, облаченная в красивейшие
наряды и меха, какие прежде ей дозволялось лишь демонстрировать перед
зеркалом придирчивым и взыскательным клиенткам. Чем элегантнее она
становилась, тем сильнее нравилась стареющему покровителю, а чем больше она
нравилась коммерции советнику, вконец потерявшему голову от нежданной
любовной удачи, тем роскошнее он ее наряжал. Спустя несколько недель она до
того размягчила своего обожателя, что адвокат, соблюдая полнейшую
секретность, заготовил по его поручению бракоразводные документы и обожаемая
была уже без пяти минут одной из самых богатых женщин Вены. Но тут,
оповещенная анонимными письмами, в дело энергично вмешалась супруга и
совершила глупость. Горькая и справедливая обида на то, что после тридцати
лет безмятежного брака от нее вдруг решили избавиться, словно от одряхлевшей
лошади, довела ее до бешенства; она купила револьвер и нагрянула к неравной
парочке во время их любовного свидания на заново обставленной тайной
квартире. Без всяких предисловий разгневанная супруга дважды выстрелила в
разлучницу; одна пуля прошла мимо, другая задела плечо. Ранение оказалось
довольно пустяковым, зато весьма неприятными были сопутствующие явления:
набежавшие соседи, крики о помощи из разбитых окон, взломанные двери,
обмороки и сцены, врачи, полиция, протокол о происшествии, а впереди,
по-видимому, неминуемый судебный процесс и скандал, которого в равной мере
боялись все замешанные лица. К счастью, для богатых людей не только в Вене,
но и повсюду существуют ловкие адвокаты, понаторевшие в замазывании
скандальных дел, и один такой опытнейший мастер, советник юстиции Карплус,
сразу же постарался найти, так сказать, противоядие. Он вежливо пригласил
Клару к себе в контору. Она явилась очень элегантная, кокетливо подвязав
руку, и с любопытством прочитал текст договора, согласно которому она
обязуется еще до вызова свидетелей в суд уехать в Америку, где ей, не считая
единовременного возмещения за ущерб, в течение пяти лет будет выплачиваться
через адвоката по первым числам каждого месяца определенная сумма, при
условии, что она будет вести себя тихо. Кларе и без того не хотелось
оставаться манекенщицей в Вене после этого скандала, к тому же родители
выгнали ее из дома; с невозмутимым видом она перечитала четыре страницы
договора, быстро подсчитала всю сумму, найдя ее неожиданно высокой, и на
авось потребовала еще тысячу гульденов. Получив согласие, она с легкой
усмешкой подписала договор, отправилась за океан и не пожалела о своем
решении. Еще в пути она получила немало матримониальных предложений, но
окончательный выбор сделала в Нью-Йорке, познакомившись в пансионе со своим
ван Бооленом; в ту пору всего лишь мелкий торговый агент одной голландской
фирмы, он решил с небольшим капиталом жены, о романтическом происхождении
которого никогда и не подозревал, открыть собственное дело на Юге. Спустя
три года у них появилось двое детей, через пять лет - дом, а через десять -
значительное состояние, которое, как и на любом другом континенте, кроме
Европы, где война свирепо уничтожала имущество, за военные годы еще
умножилось. Теперь, когда сыновья подросли и энергично взялись за отцовское
дело, пожилые родители могли спокойно позволить себе комфортабельную поездку
в Европу. И странно, в тот момент, когда из тумана надвинулся плоский берег
Нормандии, у Клер внезапно пробудилось забытое ощущение родины. Уже давно
ставшая в душе американкой, она от одного только сознания, что эта полоска
суши - Европа, почувствовала внезапный прилив тоски по своей юности; ночью
ей снились детские кроватки с решеткой, в которых они с сестрой спали,
вспомнились тысячи подробностей, и она вдруг устыдилась, что за все годы не
написала ни строчки обнищавшей, овдовевшей сестре. Мысль о сестре не давала
Кларе покоя, и она тотчас, прямо на пристани, отправила письмо с просьбой
приехать, вложив в конверт стодолларовую ассигнацию.
Ну а в данную минуту, когда выяснилось, что вместо матери нужно
пригласить дочь, госпоже ван Боолен стоило лишь пошевелить пальцем, как к
ней таим снарядиком в коричневой ливрее и круглой шапочке подлетел бой,
уловив на ходу, что требуется, принес телеграфный бланк и умчался с
заполненным листком на почтамт.
Спустя несколько минут точки и тире со стучащего аппарата Морзе
перескочили на крышу в вибрирующие медные пряди, и быстрее дребезжащих
поездов, несказанно быстрее вздымающих пыль автомобилей весть молнией
промчалась по тысячекилометровому проводу. Миг - и перепрыгнула через
границу, миг - и через тысячеглавый Форарльберг, карликовый Лихтенштейн,
изрезанный долинами Тироль, и вот магически превращенное в искру слово
ринулось с ледниковых высот в Дунайскую низину, в Линц, в коммутатор.
Передохнув здесь несколько секунд, весть скорее, чем успеваешь произнести
само слово "скоро", спорхнула с провода на крыше почты Кляйн-Райфлинга в
телеграфный приемник, и тот, вздрогнув, направил ее прямо в сердце,
изумленное, полное любопытства и растерянности.

Поворот за угол, вверх по темной скрипучей деревянной лестнице - и
Кристина входит в мансарду убогого крестьянского дома; здесь, в комнате с
маленькими оконцами, она живет с матерью. Широкий навес кровли над фронтоном
- защита от снега зимой - ревниво заслоняет солнце в дневные часы; лишь под
вечер тонкий, уже обессиленный лучик ненадолго проникает к герани на
подоконнике. Поэтому в сумрачной мансарде всегда затхло и сыро, пахнет
подгнившими стропилами и непросохшими простынями; стародавние запахи въелись
в стены, как древесный грибок, - вероятно, в прежние времена эта мансарда
была просто чердаком, куда складывали разный хлам. Но в послевоенные годы с
их суровой жилищной нуждой запросы у людей становились скромными, и они
благодарили судьбу, если вообще представлялась возможность поставить в
четырех стенах две кровати, стол и старый сундук. Даже мягкое кожаное
кресло, доставшееся по наследству, занимало здесь слишком много места, и его
за бесценок продали старьевщику, о чем теперь очень жалеют: всякий раз,
когда у старой фрау Хофленер распухают от водянки ноги, ей некуда сесть и
приходится лежать в кровати - все время, все время в кровати.
Отекшие, похожие на колоды ноги, угрожающая венозная синева под мягкими
бинтами - всем этим уставшая, рано состарившаяся женщина обязана двухлетней
работе кастеляншей в военном лазарете, который размещался в нижнем этаже
здания без подвала, отчего там было очень сыро. С тех пор ходьба для тучной
женщины стала мучением, она не ходит, а еле передвигается с одышкой и при
малейшем напряжении или волнении хватается за сердце. Она знает, что долго
не проживет. Какое счастье еще, что в этой неразберихе после свержения
монархии деверю, имевшему чин гофрата, удалось выхлопотать Кристине место на
почте. Пускай и в захолустье, и платят гроши, а все-таки хоть как-то они
обеспечены, крыша над головой есть, в комнатенке дышать можно, правда,
тесновата она, ну и что, все равно к гробу привыкать надо, там еще теснее.
Постоянно пахнет уксусом и сыростью, хворью и больничной койкой; дверь
в крохотную кухню закрывается плохо и и оттуда душной пеленой ползет чад и
запах подогретой пищи. Едва Кристина вошла в комнату, как тут же
непроизвольным движением распахнула закрытое окно. От этого звука мать со
стоном проснулась. Иначе она не может, всегда, прежде чем пошевелиться, она
издает стон, подобный скрипу рассохшегося шкафа, когда к нему только
приблизишься, еще не дотрагиваясь; так дает о себе знать вещий страх
пораженного ревматизмом тела, предчувствующего боль, которую вызывает
малейшее движение. Затем старая женщина спросила, поднявшись с кровати:
- Что случилось?
Ее дремлющее сознание уже отметило, что еще не время обеда, еще не пора
садиться за стол. Значит, случилось что-то особенное. Дочь протягивает ей
телеграмму.
Медленно - ведь каждое движение причиняет боль - морщинистая рука шарит
в поисках очков на прикроватной тумбочке; проходит время, пока стекла в
металлической оправе не найдены среди аптечных пузырьков и баночек и не
водружены на нос. И едва старая женщина успела разобрать написанное, как ее
тучное тело вздрогнуло, словно от удара электрического тока, заколыхалось;
жадно ловя воздух, она делает шаг, другой и всей своей огромной массой
приваливается к Кристине. Горячо обняв испуганную дочь, она дрожит, смеется,
пытается что-то сказать, задыхаясь, но не может и наконец, обессилев и
прижав руки к сердцу, опускается на стул. Минуту она молчит, глубоко дыша
беззубым ртом. А затем с дрожащих губ слетают невнятные обрывки фраз, она
заикается, путает и глотает слова, на ее лице блуждает торжествующая улыбка,
но от волнения она запинается еще больше, жестикулирует еще горячее, и по
дряблым щекам уже текут слезы. Бессвязный поток слов низвергается на
Кристину, которая пришла в полное замешательство. Слава богу, что все так
благополучно сложилось, вот теперь ей, никому не нужной, больной старухе,
можно спокойно помирать. Вот ради этого она и ездила в прошлом месяце, в
июне, к святым местам и молилась только об одном: чтобы Клара, сестрица,
приехала раньше, чем она, Мари, помрет, чтобы позаботилась и ее доченьке.
Ну, теперь она довольна. Вот, вот тут написано - пускай Кристль приезжает к
ней в гостиницу, смотри, и на телеграмму потратилась, а две недели назад
даже сотню долларов прислала, да, золотое у нее сердце, у Клары, и всегда
она была такой доброй и милой. А этой сотни хватит, наверное, не только на
дорогу, но и чтобы разодеться, как княгиня, прежде чем явишься к тете на
шикарный курорт. Да, там у доченьки глаза разбегутся, уж там она увидит, как
привольно живется людям знатным, с деньгами. Впервые она сама хоть поживет
как человек, и, видит бог, она это честно заслужила, Ну что она до сих пор
видела в жизни - ничего, только работа, служба и всякие хлопоты, а вдобавок
еще забота о никчемной, больной, унылой старухе, которой давно пора в
могилу, и поскорее, чего уж тут. Из-за нее да из-за войны проклятой у
Кристль вся молодость испорчена, как подумаешь, что лучшие годы пропали,
сердце разрывается. Ну да теперь она найдет свое счастье. Только пусть ведет
себя поучтивее с дядей и тетей, всегда учтиво и скромно, и пусть не робеет
перед тетей Кларой, у нее золотое сердце, добрая душа, она непременно
поможет родной племяннице выбраться из этой глуши, из вонючей деревни, а ей,
старой, все равно помирать. И если тетя под конец предложит ехать с ними,
пусть непременно уезжает, ничего тут хорошего не осталось, и страна гибнет,
и люди дурные, а о ней, старухе, беспокоиться нечего. Место в богадельне
всегда найдется, да и сколько она еще протянет?.. Ах, теперь она может
спокойно умереть, теперь все хорошо.
Закутанная в шали поверх сорочек и нижних юбок, старая, расплывшаяся
женщина, пошатываясь, топает слоновьими ногами взад-вперед по комнате так,
что трещат половицы. Она непрерывно жестикулирует и всхлипывает, то и дело
утирая глаза большим красным носовым платком; затем, выдохшись от столь
бурных проявлений чувств, постанывая, садится, сморкается, собираясь с
силами для очередного монолога. И вновь ей приходит на ум что-то еще, и она
говорит, и говорит, и стонет, и всхлипывает, и радуется нежданной удаче. И
вдруг, в минуту изнеможения, замечает, что Кристина, которой предназначены
все эти восторги, стоит бледная, смущенная, взгляд ее выражает удивление и
даже замешательство, и она совершенно не знает, что сказать. Старой женщине
досадно. Собравшись с силами, она еще раз поднимается со стула, подходит к
дочери, хватает ее за плечи, крепко целует, прижимает к себе, тормошит,
словно хочет разбудить ее, вывести из оцепенения.
- Ну чего ты молчишь? Кого же это касается, как не тебя, что с тобой,
глупышка? Стоишь будто истукан и ничего не говоришь, ни словечка, а ведь
такое счастье выпало! Радуйся же! Ну почему ты не радуешься?
Служебный устав строго-настрого запрещает почтовому персоналу надолго
покидать контору в рабочее время, и даже самая веская личная причина
бессильна пред главным законом казенного мира: сначала служба, потом
человек, сначала буква, потом смысл. Так что после небольшого перерыва
служащая почты Кляйн-Райфлинга вновь сидит за окошком, исполняя свои
обязанности. Никто ее за это время не спрашивал. Как и четверть часа назад,
бумаги разложены на покинутом столе, молчит, поблескивая латунью в
полумраке, выключенный телеграфный аппарат, который недавно так ее
взбудоражил. Слава богу, никто не заходил, никаких упущений нет. С чистой
совестью можно теперь спокойно поразмышлять о внезапной новости, слетевшей
сюда с проводов; ведь от замешательства Кристина еще не успела понять,
приятная это новость или нет. Постепенно ее мысли приходят в порядок. Итак,
она поедет, впервые уедет от матери, на две недели, а может и больше, к
чужим людям, нет, к тете Кларе, маминой сестре, в шикарный отель, Надо взять
отпуск, заслуженный отпуск, после многих лет хоть раз по-настоящему
отдохнуть, поглядеть на мир, увидеть что-нибудь новое, иную жизнь. Она
думает, думает. В сущности, весть хорошая, и мать права, что радуется,
вполне права. Честно говоря, это лучшая новость, которая пришла к ним за
долгие-долгие годы. Впервые бросить опостылевшую службу, побыть на свободе,
увидеть новые лица, другой мир - разве это не подарок, буквально свалившийся
с неба? Но тут в ее ушах снова раздается удивленный испуганный, почти
гневный голос матери: "Ну почему ты не радуешься?"
Мать права, в самом деле, почему я не радуюсь? Почему во мне ничто не
шевельнулось, не дрогнуло, почему это не захватило меня, не потрясла? Она
прислушивается к себе, но тщетно: внутренний голос не дает желанного ответа;
свалившийся с неба сюрприз по-прежнему вызывает у нее лишь чувство смущения
и непонятного испуга. Странно, думает она, почему я не рада? Стони раз,
когда я вынимала из почтового мешка видовые открытки и, сортируя их,
рассматривала - серые норвежские фиорды, бульвары Парижа, залив Сорренто,
каменные пирамиды Нью-Йорка, - разве не вздыхала я при этом?.. Когда? Когда
же и я увижу что-нибудь? О чем я мечтала в долгие, пустые утренние часы, как
не о том, чтобы когда-нибудь вырваться из этой клетки, забыть бессмысленную
поденщину, это изнурительное состязание со временем. Хоть когда-нибудь
отдохнуть, использовать для себя время все целиком, а не по клочкам, по
крохам, когда и ухватиться не за что. Хоть когда-нибудь не слышать по утрам
звон будильника, этого злодея, погонщика, который принуждает вставать,
одеваться, топить печь, идти за молоком, за хлебом, разогревать еду, затем
тащиться в контору и как заведенной штемпелевать конверты, писать, звонить
по телефону, а потом опять домой - к гладильной доске, к кухонной плите,
варить, стирать, штопать, ухаживать за больной и, наконец, смертельно
усталой проваливаться в сон. Тысячу раз я мечтала об этом, сто тысяч раз,
здесь, за этим же столом, в этой затхлой клетке; и вот теперь, когда мне
выпала наконец такая удача - поездка, свобода, а я - права мать, права, - а
я не радуюсь. Почему? Потому что не готова?
Бессильно опустив плечи и уставившись невидящим взглядом в голую
казенную стену, она ждет и ждет, не шевельнется ли наконец в ней запоздалая
радость. Невольно затаив дыхание, она, словно беременная, вслушивается в
себя.

Оставить заявку на описание
?
Штрихкод:   9785389068001
Аудитория:   16 и старше
Бумага:   Газетная
Литературная форма:   Роман
Тип иллюстраций:   Без иллюстраций
Переводчик:   Бернштейн П.
Отзывы
Найти пункт
 Выбрать станцию:
жирным выделены станции, где есть пункты самовывоза
Выбрать пункт:
Поиск по названию улиц:
Подписка 
Введите Reader's код или e-mail
Периодичность
При каждом поступлении товара
Не чаще 1 раза в неделю
Не чаще 1 раза в месяц
Мы перезвоним

Возникли сложности с дозвоном? Оформите заявку, и в течение часа мы перезвоним Вам сами!

Captcha
Обновить
Сообщение об ошибке

Обрамите звездочками (*) место ошибки или опишите саму ошибку.

Скриншот ошибки:

Введите код:*

Captcha
Обновить