Накануне Накануне Роман Ивана Сергеевича Тургенева \"Накануне\" принадлежит к шедеврам не только русской, но и мировой классики. Он был создан великим писателем в ту эпоху, когда новые идеи буквально будоражили сознание общества, а Россия, в 1861 году, отменив вековое рабство, становилась на иной исторический путь. Чувствуя грядущие перемены, Тургенев искал новых героев, которые сумели бы воплотить сам дух времени. Образ Елены Стаховой, девушки смелой и возвышенной, способной к самопожертвованию и служению высокой цели, как нельзя лучше олицетворяет авторский замысел. Ее мечты и смутные желания преобразуются в глубокое чувство к Дмитрию Инсарову, решившему посвятить себя освобождении своей родины Болгарии от турецкого владычества. Это благородство, нравственное обаяние и чувство долга заставляют главную героиню полностью изменить свою жизнь. Тургенев, со свойственным ему необыкновенным лиризмом, написал удивительную книгу о счастье и долге, об эгоизме и самопожертвовании и о всепобеждающей любви, вступающей в противоречие с самой действительностью. Лениздат 978-5-4453-0168-4
96 руб.
Russian
Каталог товаров

Накануне

  • Автор: Иван Тургенев
  • Мягкий переплет. Крепление скрепкой или клеем
  • Издательство: Лениздат
  • Кол. страниц: 192
  • ISBN: 978-5-4453-0168-4
Временно отсутствует
?
  • Описание
  • Характеристики
  • Отзывы о товаре
  • Отзывы ReadRate
Роман Ивана Сергеевича Тургенева "Накануне" принадлежит к шедеврам не только русской, но и мировой классики. Он был создан великим писателем в ту эпоху, когда новые идеи буквально будоражили сознание общества, а Россия, в 1861 году, отменив вековое рабство, становилась на иной исторический путь. Чувствуя грядущие перемены, Тургенев искал новых героев, которые сумели бы воплотить сам дух времени. Образ Елены Стаховой, девушки смелой и возвышенной, способной к самопожертвованию и служению высокой цели, как нельзя лучше олицетворяет авторский замысел. Ее мечты и смутные желания преобразуются в глубокое чувство к Дмитрию Инсарову, решившему посвятить себя освобождении своей родины Болгарии от турецкого владычества. Это благородство, нравственное обаяние и чувство долга заставляют главную героиню полностью изменить свою жизнь. Тургенев, со свойственным ему необыкновенным лиризмом, написал удивительную книгу о счастье и долге, об эгоизме и самопожертвовании и о всепобеждающей любви, вступающей в противоречие с самой действительностью.
Отрывок из книги «Накануне»
I
В тени высокой липы, на берегу Москвы-реки, недалеко от Кунцева, в один из самых жарких летних дней 1853 года лежали на траве два молодых человека. Один, на вид лет двадцати трех, высокого роста, черномазый, с острым и немного кривым носом, высоким лбом и сдержанною улыбкой на широких губах, лежал на спине и задумчиво глядел вдаль, слегка прищурив свои небольшие серые глазки; другой лежал на груди, подперев обеими руками кудрявую белокурую голову, и тоже глядел куда-то вдаль. Он был тремя годами старше своего товарища, но казался гораздо моложе; усы его едва пробились, и на подбородке вился легкий пух. Было что-то детски-миловидное, что-то привлекательно-изящное в мелких чертах его свежего, круглого лица, в его сладких, карих глазах, красивых, выпуклых губках и белых ручках. Все в нем дышало счастливою веселостью здоровья, дышало молодостью -- беспечностью, самонадеянностью, избалованностью, прелестью молодости. Он и поводил глазами, и улыбался, и подпирал голову, как это делают мальчики, которые знают, что на них охотно заглядываются. На нем было просторное белое пальто вроде блузы; голубой платок охватывал его тонкую шею, измятая соломенная шляпа валялась в траве возле него. В сравнении с ним его товарищ казался стариком, и никто бы не подумал, глядя на его угловатую фигуру, что и он наслаждается, что и ему хорошо. Он лежал неловко; его большая, кверху широкая, книзу заостренная голова неловко сидела на длинной шее; неловкость сказывалась в самом положении его рук, его туловища, плотно охваченного коротким черным сюртучком, его длинных ног с поднятыми коленями, подобных задним ножкам стрекозы. Со всем тем нельзя было не признать в нем хорошо воспитанного человека; отпечаток "порядочности" замечался во всем его неуклюжем существе, и лицо его, некрасивое и даже несколько смешное, выражало привычку мыслить и доброту. Звали его Андреем Петровичем Берсеневым; его товарищ, белокурый молодой человек, прозывался Шубиным, Павлом Яковлевичем. -- Отчего ты не лежишь, как я, на груди? -- начал Шубин. -- Так гораздо лучше. Особенно когда поднимешь ноги и стучишь каблуками дружку о дружку -- вот так. Трава под носом: надоест глазеть на пейзаж -- смотри на какую-нибудь пузатую козявку, как она ползет по былинке, или на муравья, как он суетится. Право, так лучше. А то ты принял теперь какую-то псевдоклассическую позу, ни дать ни взять танцовщица в балете, когда она облокачивается на картонный утес. Ты вспомни, что ты теперь имеешь полное право отдыхать. Шутка сказать: вышел третьим кандидатом! Отдохните, сэр; перестаньте напрягаться, раскиньте свои члены! Шубин произнес всю эту речь в нос, полулениво, полушутливо (балованные дети говорят так с друзьями дома, которые привозят им конфеты), и, не дождавшись ответа, продолжал: -- Меня больше всего поражает в муравьях, жуках и других господах насекомых их удивительная серьезность; бегают взад и вперед с такими важными физиономиями, точно и их жизнь что-то значит! Помилуйте, человек, царь созданья, существо высшее, на них взирает, а им и дела до него нет; еще, пожалуй, иной комар сядет на нос царю создания и станет употреблять его себе в пищу. Это обидно. А с другой стороны, чем их жизнь хуже нашей жизни? И отчего же им не важничать, если мы позволяем себе важничать? Ну-ка, философ, разреши мне эту задачу! Что ж ты молчишь? А? -- Что? -- проговорил, встрепенувшись, Берсенев. -- Что! -- повторил Шубин. -- Твой друг излагает перед тобою глубокие мысли, а ты его не слушаешь. -- Я любовался видом. Посмотри, как эти поля горячо блестят на солнце! (Берсенев немного пришепетывал.) -- Важный пущен колер, -- промолвил Шубин, -- Одно слово, натура! Берсенев покачал головой. -- Тебе бы еще больше меня следовало восхищаться всем этим. Это по твоей части: ты артист. -- Нет-с; это не по моей части-с, -- возразил Шубин и надел шляпу на затылок. -- Я мясник-с; мое дело -- мясо, мясо лепить, плечи, ноги, руки, а тут и формы нет, законченности нет, разъехалось во все стороны... Пойди поймай! -- Да ведь и тут красота, -- заметил Берсенев. -- Кстати, кончил ты свой барельеф? -- Какой? -- Ребенка с козлом. -- К черту! к черту! к черту! -- воскликнул нараспев Шубин. -- Посмотрел на настоящих, на стариков, на антики, да и разбил свою чепуху. Ты указываешь мне на природу и говоришь: "И тут красота". Конечно, во всем красота, даже и в твоем носе красота, да за всякою красотой не угоняешься. Старики -- те за ней и не гонялись; она сама сходила в их создания, откуда -- бог весть, с неба, что ли. Им весь мир принадлежал; нам так широко распространяться не приходится: коротки руки. Мы закидываем удочку на одной точечке, да и караулим. Клюнет -- браво! а не клюнет... Шубин высунул язык. -- Постой, постой, -- возразил Берсенев. -- Это парадокс. Если ты не будешь сочувствовать красоте, любить ее всюду, где бы ты ее ни встретил, так она тебе и в твоем искусстве не дастся. Если прекрасный вид, прекрасная музыка ничего не говорят твоей душе, я хочу сказать, если ты им не сочувствуешь... -- Эх ты, сочувственник! -- брякнул Шубин и сам засмеялся новоизобретенному слову, а Берсенев задумался. -- Нет, брат, -- продолжал Шубин, -- ты умница, философ, третий кандидат Московского университета, с тобой спорить страшно, особенно мне, недоучившемуся студенту; но я тебе вот что скажу: кроме своего искусства, я люблю красоту только в женщинах... в девушках, да и то с некоторых пор... Он перевернулся на спину и заложил руки за голову. Несколько мгновений прошло в молчании. Тишина полуденного зноя тяготела над сияющей и заснувшей землей. -- Кстати, о женщинах, -- заговорил опять Шубин. -- Что это никто не возьмет Стахова в руки? Ты видел его в Москве? -- Нет. -- Совсем с ума сошел старец. Сидит по целым дням у своей Августины Христиановны, скучает страшно, а сидит. Глазеют друг на друга, так глупо... Даже противно смотреть. Вот поди ты! Каким семейством бог благословил этого человека: нет, подай ему Августину Христиановну! Я ничего не знаю гнуснее ее утиной физиономии! На днях я вылепил ее карикатуру, в дантановском вкусе. Очень вышло недурно. Я тебе покажу. -- А Елены Николаевны бюст, -- спросил Берсенев, -- подвигается? -- Нет, брат, не подвигается. От этого лица можно в отчаяние прийти. Посмотришь, линии чистые, строгие, прямые; кажется, нетрудно схватить сходство. Не тут-то было... Не дается, как клад в руки. Заметил ты, как она слушает? Ни одна черта не тронется, только выражение взгляда беспрестанно меняется, а от него меняется вся фигура. Что тут прикажешь делать скульптору, да еще плохому? Удивительное существо... странное существо, -- прибавил он после короткого молчания. -- Да, она удивительная девушка, -- повторил за ним Берсенев. -- А дочь Николая Артемьевича Стахова! Вот после этого и рассуждай о крови, о породе. И ведь забавно то, что она точно его дочь, похожа на него и на мать похожа, на Анну Васильевну. Я Анну Васильевну уважаю от всего сердца, она же моя благодетельница; но ведь она курица. Откуда же взялась эта душа у Елены? Кто зажег этот огонь? Вот опять тебе задача, философ! Но "философ" по-прежнему ничего не отвечал. Берсенев вообще не грешил многоглаголанием и, когда говорил, выражался неловко, с запинками, без нужды разводя руками; а в этот раз какая-то особенная тишина нашла на его душу, -- тишина, похожая на усталость и на грусть. Он недавно переселился за город после долгой и трудной работы, отнимавшей у него по нескольку часов в день. Бездействие, нега и чистота воздуха, сознание достигнутой цели, прихотливый и небрежный разговор с приятелем, внезапно вызванный образ милого существа -- все эти разнородные и в то же время почему-то сходные впечатления слились в нем в одно общее чувство, которое и успокаивало его, и волновало, и обессиливало... Он был очень нервический молодой человек. Под липой было прохладно и спокойно; залетавшие в круг ее тени мухи и пчелы, казалось, жужжали тише; чистая мелкая трава изумрудного цвета, без золотых отливов, не колыхалась; высокие стебельки стояли неподвижно, как очарованные; как очарованные, как мертвые, висели маленькие гроздья желтых цветов на нижних ветках липы. Сладкий запах с каждым дыханием втеснялся в самую глубь груди, но грудь им охотно дышала. Вдали, за рекой, до небосклона все сверкало, все горело; изредка пробегал там ветерок и дробил и усиливал сверкание; лучистый пар колебался над землей. Птиц не было слышно: они не поют в часы зноя; но кузнечики трещали повсеместно, и приятно было слушать этот горячий звук жизни, сидя в прохладе, на покое: он клонил ко сну и будил мечтания. -- Заметил ли ты, -- начал вдруг Берсенев, помогая своей речи движениями рук, -- какое странное чувство возбуждает в нас природа? Все в ней так полно, так ясно, я хочу сказать, так удовлетворено собою, и мы это понимаем и любуемся этим, и в то же время она, по крайней мере во мне, всегда возбуждает какое-то беспокойство, какую-то тревогу, даже грусть. Что это значит? Сильнее ли сознаем мы перед нею, перед ее лицом, всю нашу неполноту, нашу неясность, или же нам мало того удовлетворения, каким она довольствуется, а другого, то есть я хочу сказать, того, чего нам нужно, у нее нет? -- Гм, -- возразил Шубин, -- я тебе скажу, Андрей Петрович, отчего все это происходит. Ты описал ощущения одинокого человека, который не живет, а только смотрит да млеет. Чего смотреть? Живи сам и будешь молодцом. Сколько ты ни стучись природе в дверь, не отзовется она понятным словом, потому что она немая. Будет звучать и ныть, как струна, а песни от нее не жди. Живая душа -- та отзовется, и по преимуществу женская душа. А потому, благородный друг мой, советую тебе запастись подругой сердца, и все твои тоскливые ощущения тотчас исчезнут. Вот что нам "нужно", как ты говоришь. Ведь эта тревога, эта грусть, ведь это просто своего рода голод. Дай желудку настоящую пищу, и все тотчас придет в порядок. Займи свое место в пространстве, будь телом, братец ты мой. Да и что такое, к чему природа? Ты послушай сам: любовь... какое сильное, горячее слово! Природа... какое холодное, школьное выражение! А потому (Шубин запел): "Да здравствует Марья Петровна!" -- или нет, -- прибавил он, -- не Марья Петровна, ну да все равно! Ву ме компрене {Вы меня понимаете (от франц. vous me comprenez).}. Берсенев приподнялся и оперся подбородком на сложенные руки. -- Зачем насмешка, -- проговорил он, не глядя на своего товарища, -- зачем глумление? Да, ты прав: любовь -- великое слово, великое чувство... Но о какой любви говоришь ты? Шубин тоже приподнялся. -- О какой любви? О какой угодно, лишь бы она была налицо. Признаюсь тебе, по-моему, вовсе нет различных родов любви. Коли ты полюбил... -- От всей души, -- подхватил Берсенев. -- Ну да, это само собой разумеется, душа не яблоко: ее не разделишь. Коли ты полюбил, ты и прав. А я не думал глумиться. У меня на сердце теперь такая нежность, так оно смягчено... Я хотел только объяснить, почему природа, по-твоему, так на нас действует. Потому, что она будит в нас потребность любви и не в силах удовлетворить ее. Она нас тихо гонит в другие, живые объятия, а мы ее не понимаем и чего-то ждем от нее самой. Ах, Андрей, Андрей, прекрасно это солнце, это небо, все, все вокруг нас прекрасно, а ты грустишь; но если бы в это мгновение ты держал в своей руке руку любимой женщины, если бы эта рука и вся эта женщина были твои, если бы ты даже глядел ее глазами, чувствовал не своим, одиноким, а ее чувством, -- не грусть, Андрей, не тревогу возбуждала бы в тебе природа, и не стал бы ты замечать ее красоты; она бы сама радовалась и пела, она бы вторила твоему гимну, потому что ты в нее, в немую, вложил бы тогда язык! Шубин вскочил на ноги и прошелся раза два взад и вперед, а Берсенев наклонил голову, и лицо его покрылось слабой краской. -- Я не совсем согласен с тобою, -- начал он, -- не всегда природа намекает нам на... любовь. (Он не сразу произнес это слово.) Она также грозит нам; она напоминает о страшных... да, о недоступных тайнах. Не она ли должна поглотить нас, не беспрестанно ли она поглощает нас? В ней и жизнь и смерть; и смерть в ней так же громко говорит, как и жизнь. -- И в любви жизнь и смерть, -- перебил Шубин. -- А потом, -- продолжал Берсенев, -- когда я, например, стою весной в лесу, в зеленой чаще, когда мне чудятся романтические звуки Оберонова рога (Берсеневу стало немножко совестно, когда он выговорил эти слова), -- разве и это... -- Жажда любви, жажда счастия, больше ничего! -- подхватил Шубин. -- Знаю и я эти звуки, знаю и я то умиление и ожидание, которые находят на душу под сенью леса, в его недрах, или вечером, в открытых полях, когда заходит солнце и река дымится за кустами. Но и от леса, и от реки, и от земли, и от неба, от всякого облачка, от всякой травки я жду, я хочу счастия, я во всем чую его приближение, слышу его призыв! "Мой бог -- бог светлый и веселый!" Я было так начал одно стихотворение; сознайся: славный первый стих, да второго никак подобрать не мог. Счастья! счастья! пока жизнь не прошла, пока все наши члены в нашей власти, пока мы идем не под гору, а в гору! Черт возьми! -- продолжал Шубин с внезапным порывом, -- мы молоды, не уроды, не глупы: мы завоюем себе счастие! Он встряхнул кудрями и самоуверенно, почти с вызовом, глянул вверх, на небо. Берсенев поднял на него глаза. -- Будто нет ничего выше счастья? -- проговорил он тихо. -- А например? -- спросил Шубин и остановился. -- Да вот, например, мы с тобой, как ты говоришь, молоды, мы хорошие люди, положим; каждый из нас желает для себя счастья... Но такое ли это слово "счастье", которое соединило, воспламенило бы нас обоих, заставило бы нас подать друг другу руки? Не эгоистическое ли, я хочу сказать, не разъединяющее ли это слово? -- А ты знаешь такие слова, которые соединяют? -- Да; и их не мало; и ты их знаешь. -- Ну-ка? какие это слова? -- Да хоть бы искусство, -- так как ты художник, -- родина, наука, свобода, справедливость. -- А любовь? -- спросил Шубин. -- И любовь соединяющее слово; но не та любовь, которой ты теперь жаждешь: не любовь-наслаждение, любовь-жертва. Шубин нахмурился. -- Это хорошо для немцев; а я хочу любить для себя; я хочу быть номером первым. -- Номером первым, -- повторил Берсенев. -- А мне кажется, поставить себя номером вторым -- все назначение нашей жизни. -- Если все так будут поступать, как ты советуешь, -- промолвил с жалобною гримасой Шубин, -- никто на земле не будет есть ананасов: все другим их предоставлять будут. -- Значит, ананасы не нужны; а впрочем, не бойся: всегда найдутся любители даже хлеб от чужого рта отнимать. Оба приятеля помолчали. -- Я на днях опять встретил Инсарова, -- начал Берсенев, -- я пригласил его к себе; я непременно хочу познакомить его с тобой... и с Стаховыми. -- Какой это Инсаров? Ах да, этот серб или болгар, о которой ты мне говорил? Патриот этот? Уж не он ли внушил тебе все эти философические мысли? -- Может быть. -- Необыкновенный он индивидуум, что ли? -- Да. -- Умный? Даровитый? -- Умный?.. Да. Даровитый? Не знаю, не думаю. -- Нет? Что же в нем замечательного? -- Вот увидишь. А теперь, я думаю, нам пора идти. Анна Васильевна нас, чай, дожидается. Который-то час? -- Третий. Пойдем. Как душно! Этот разговор во мне всю кровь зажег. И у тебя была минута... я недаром артист: я на все заметлив. Признайся, занимает тебя женщина?.. Шубин хотел заглянуть в лицо Берсеневу, но он отвернулся и вышел из-под липы. Шубин отправился вслед за ним, развалисто-грациозно переступая своими маленькими ножками. Берсенев двигался неуклюже, высоко поднимал на ходу плечи, вытягивал шею; а все-таки он казался более порядочным человеком, чем Шубин, более джентльменом, сказали бы мы, если б это слово не было у нас так опошлено.

Оставить заявку на описание
?
Штрихкод:   9785445301684
Аудитория:   12 лет и старше
Бумага:   Газетная
Масса:   94 г
Размеры:   180x 120x 12 мм
Оформление:   Частичная лакировка
Тираж:   3 000
Литературная форма:   Роман
Тип иллюстраций:   Без иллюстраций
Отзывы
Найти пункт
 Выбрать станцию:
жирным выделены станции, где есть пункты самовывоза
Выбрать пункт:
Поиск по названию улиц:
Подписка 
Введите Reader's код или e-mail
Периодичность
При каждом поступлении товара
Не чаще 1 раза в неделю
Не чаще 1 раза в месяц
Мы перезвоним

Возникли сложности с дозвоном? Оформите заявку, и в течение часа мы перезвоним Вам сами!

Captcha
Обновить
Сообщение об ошибке

Обрамите звездочками (*) место ошибки или опишите саму ошибку.

Скриншот ошибки:

Введите код:*

Captcha
Обновить