Анна Ярославна-королева Франции Анна Ярославна-королева Франции Антонин Ладинский (1896-1961) - русский поэт \"первой волны\" эмиграции, автор популярных исторических романов о Киевской Руси и Римской империи. Участник Гражданской войны, он оказался сначала в Египте, а позже во Франции. В 1955 году вернулся в Россию. Роман \"Анна Ярославна - королева Франции\" переносит читателя в XI век. Глубокий ум, красота, духовность и образованность киевской княжны, ставшей французской королевой, производили неизгладимое впечатление на ее современников. Дочь Ярослава Мудрого достойно представляла на чужбине свою родину, которая в те далекие времена была значительно более развитой в культурном и экономическом отношении, чем Франция. По мотивам произведения Ладинского известный режиссер Игорь Масленников поставил одноименный фильм. Этот притягательный образ вдохновил также братьев Мищуков, создавших песню \"Королева Анна\" на стихи Давида Самойлова. Анна является и одним из главных персонажей романа Анатолия Черченко \"Вещая тропа Бояна\", повести Елены Озерецкой \"Звенит слава в Киеве\", романа \"Чудо\" Павла Загребельного. Французская писательница Режин Дефорж посвятила ей бестселлер \"Анна Киевская\". Лениздат 978-5-4453-0226-1
106 руб.
Russian
Каталог товаров

Анна Ярославна-королева Франции

Временно отсутствует
?
  • Описание
  • Характеристики
  • Отзывы о товаре
  • Отзывы ReadRate
Антонин Ладинский (1896-1961) - русский поэт "первой волны" эмиграции, автор популярных исторических романов о Киевской Руси и Римской империи. Участник Гражданской войны, он оказался сначала в Египте, а позже во Франции. В 1955 году вернулся в Россию. Роман "Анна Ярославна - королева Франции" переносит читателя в XI век. Глубокий ум, красота, духовность и образованность киевской княжны, ставшей французской королевой, производили неизгладимое впечатление на ее современников. Дочь Ярослава Мудрого достойно представляла на чужбине свою родину, которая в те далекие времена была значительно более развитой в культурном и экономическом отношении, чем Франция. По мотивам произведения Ладинского известный режиссер Игорь Масленников поставил одноименный фильм. Этот притягательный образ вдохновил также братьев Мищуков, создавших песню "Королева Анна" на стихи Давида Самойлова. Анна является и одним из главных персонажей романа Анатолия Черченко "Вещая тропа Бояна", повести Елены Озерецкой "Звенит слава в Киеве", романа "Чудо" Павла Загребельного. Французская писательница Режин Дефорж посвятила ей бестселлер "Анна Киевская".
Отрывок из книги «Анна Ярославна-королева Франции»
1


Несмотря на непредвиденные задержки в пути и огромные расстояния от
Парижа до русских пределов, послы короля Франции благополучно прибыли в
Киев. Посольство возглавлял епископ шалонский Роже. Он ехал впереди на
муле, худой, горбоносый, со старческой синевой на бритых впалых щеках.
Аскетическую худобу его лица еще больше подчеркивали глубокие морщины по
обеим сторонам плотно сжатого рта, как бы самой природой предназначенного
изъясняться по-латыни, а не на языке простых смертных.
Пока посольство медленно приближается к Золотым воротам, следует
воспользоваться удобным случаем, чтобы поближе познакомиться с этим
человеком, жизнь которого весьма показательна для той темной эпохи, куда
мы, со всей осторожностью благоразумного путника, вступаем ныне, как в
некий черный лес, полный волков и страшных видений.
Даже на лопоухом муле епископ сидел с таким достоинством, что одной
посадкой доказывал свое благородное происхождение. Отцом его был Герман,
граф Намюрский. Чтобы не дробить владения между наследниками, граф
посвятил младшего сына церкви в надежде, что благодаря знатности рода
молодой монах рано или поздно получит епископскую митру. Вот почему Роже
не пришлось прославить себя на полях сражений. Однако и на винограднике
божьем он проявил блестящие способности управителя, сначала в сане аббата
в монастыре Сен-Пьер, а позднее сделавшись пастырем Шалона. Отличаясь умом
практического склада, сей светильник церкви в бытность свою аббатом одного
из самых бедных французских монастырей добился для него многих королевских
щедрот. Ему удалось выпросить у короля в кормление монахам соседний
городок с его ежегодной ярмаркой, на которую купцы приезжали не только из
Шампани и Бургундии, но даже из отдаленных немецких земель. Кроме того,
аббатству были предоставлены важные привилегии, в том числе исключительное
право топить общественную печь для выпекания хлеба и позволения ловить
сетями рыбу в Марне. По ходатайству Роже монастырь получил несколько
селений с сервами и пашнями, а также мельницу, пчельник и обширные
виноградники. Аббату даже удалось завести монастырскую меняльную лавку,
где производились различные денежные операции и при случае ссужались под
верные заклады деньги в рост, ибо все это служило к вящей пользе святой
церкви. В те же годы Роже построил в аббатстве новую базилику, возложив на
ее алтарь серебряный ковчежец с останками св.Люмьера. К сожалению, от
этого почитаемого мученика, остался нетленным один только левый глаз, но и
такая реликвия привлекала в монастырь значительное число паломников, что
весьма увеличивало его годовой доход.
Недолго до утомительного и не лишенного опасностей путешествия в Киев
епископ Роже совершил благочестивое паломничество в Рим, и Вечный город
произвел на него тягостное впечатление своими обветшалыми церквами и
заросшими плющом руинами, по которым бродили пастухи в широкополых
соломенных шляпах и прыгали дьявологлазые козы. В Латеранском дворце жил
папа. О его непотребстве много рассказывали смешливые простолюдины в
римских тавернах. Впрочем, Роже утешал себя тем, что в каждом человеке
живут две натуры, божественная и животная, и что рано или поздно первая
превозможет вторую.
По возвращении из Рима Роже возглавил шалонскую епархию, где тотчас же
занялся искоренением манихейской ереси, получивший в то время большое
распространение во Франции, и суровыми мерами пытался с корнем вырвать это
гибельное зло. Но по-прежнему лучше всего удавались епископу всякого рода
земные предприятия, и, ценя его дипломатические способности, король Генрих
неоднократно посылал Роже с ответственными поручениями в Нормандию и даже
к германскому императору. Когда же король, после смерти королевы, стал
вновь помышлять о женитьбе, он не мог найти лучшего посредника в таком
деле, чем шалонский епископ.
Однако Роже не отличался глубокими познаниями в богословии, а во время
переговоров в Киеве предстояло затронуть и некоторые церковные вопросы, в
частности о приобретении мощей святого Климента, поэтому вторым послом в
Руссию отправился Готье Савейер, епископ города Мо, человек совершенно
другого склада, малопригодный для хозяйственных дел, но весьма ученый муж,
прозванный за свою начитанность Всезнайкой. Если не говорить о склонности
прелата к чревоугодию, к чаше золотистого вина и к некоторым другим
греховным удовольствиям, вроде чтения латинских поэтов или, может быть,
даже допросов под пыткой полунагих ведьм, обвиняемых в сношении с
дьяволом, когда в человеческой душе вдруг разверзаются черные бездны, то
это был вполне достойный клирик, изучивший в молодости не только теологию,
но и семь свободных искусств.
Насколько епископ Роже представлялся худощавым, настолько Готье Савейер
отличался, напротив, дородностью. Его широкое, сиявшее вечной улыбкой лицо
заканчивалось двойным подбородком, а плотоядные губы и довольно неуклюжий
нос свидетельствовали о любви к жизни. Маленькие, заплывшие жиром глаза
епископа светились умом.
Сопровождавший посольство сеньор Гослен де Шони, получивший повеление
защищать епископов от разбойных нападений на глухих франкских дорогах, был
рыцарем до мозга костей. Не очень высокий, но широкий в плечах, уже
несколько отяжелевший и, как подлинный представитель знатного рода,
белокурый и светлоглазый, де Шони, несмотря на сорокалетний возраст, со
страстью предавался охоте и не ленился в воинских упражнениях, поэтому
сохранил подвижность и ловкость. Его красноватое, обветренное лицо
украшали длинные усы, а во взгляде у рыцаря явственно выражались
ненасытная жадность и чувство превосходства над людьми, не обладающими
рыцарским званием. Гослен де Шони надменно смотрел перед собой, не
утруждая себя никакими размышлениями; по его мнению, всякая умственная
работа более приличествовала духовным особам, чем рыцарю, понимающему толк
в конях и охотничьих псах. Однако Гослен де Шони отличался многими
достоинствами: отлично владел мечом, метко стрелял из арбалета и считался
самым неутомимым охотником в королевских владениях. В молодости он состоял
оруженосцем при графе Вермандуа, получил от него за заслуги небольшое
поместье с двумя десятками сервов, был произведен в рыцари и принес
сюзерену положенную клятву. Несколько позже граф разрешил ему перейти на
службу к королю. Одновременно Гослен де Шони удачно женился на соседке и
получил за ней, единственной дочерью старого сеньора, вскоре отдавшего
богу душу, еще одно селение и различные угодья. Жена родила ему трех таких
же голубоглазых, как и он, сыновей, и у рыцаря были связаны с потомством
самые радужные надежды относительно округления своих владений. Получив
королевский приказ сопровождать епископов в далекую Руссию, славившуюся,
если верить менестрелям, золотом, мехами и красивыми девушками, Гослен де
Шони из этого путешествия также надеялся извлечь немалые выгоды, и в
частности привезти для супруги несколько соболей, какие ему приходилось
видеть на ярмарке в Сен-Дени. Как известно, меха весьма украшают женщин,
хотя справедливость требует отметить, что рыцарь мечтал о приобретении
мехов не столько из нежности к своей Элеоноре, сколько из тех соображений,
что ее наряды будут свидетельствовать перед людьми о богатстве фамилии.
Жене, преждевременно располневшей, с багровым румянцем на щеках, с
неискусно наложенными белилами и с большими, почти мужскими руками, он
предпочитал юных поселянок, застигнутых случайно где-нибудь на укромной
лесной тропинке во время охоты на оленей. В свою очередь и супруга,
огрубевшая в ежедневных заботах о птичнике и скотном дворе, давно забыла о
нежных чувствах к своему господину и порой, разгоряченная на пиру чашей
вина, вздыхала неизвестно почему, бросая затуманенные взоры на литые торсы
молодых оруженосцев, прислуживавших ей за столом. От них пахло мужским
потом и кожей колетов!
Будучи страстным охотником, Гослен де Шони рассчитывал принять участие
в прославленных на весь мир русских ловах и в пути настойчиво расспрашивал
переводчика Людовикуса, на каких зверей охотятся в Руссии.
Переводчик объяснял:
- О, эта страна покрыта дремучими лесами.
- Какие же звери водятся там?
- Олени, лоси, вепри. В степях носятся табунами дикие кони. Но князья
предпочитают охотиться на лисиц, енотов и бобров.
- На бобров? - смаковал название редкой дичи Шони.
- Их очень много живет там на реках.
- Еще на каких зверей охотятся русские рыцари?
- На выдр и соболей. Меха находят большой спрос в Константинополе.
Поэтому Ярослав собирает дать с покоренных племен шкурами зверей.
- На кого охотятся его сыновья, чтобы показать рыцарские достоинства?
- На медведей. Однако самой благородной забавой в Руссии считается
охота на диких быков, которых называют турами. Она требует от охотника
большой отваги, и князья предаются ей при всяком удобном случае.
- Хотелось бы принять участие в подобной охоте, - произнес Шони не без
зависти.
- О, я уверен, что русские воины убедятся в твоей прославленной
храбрости!
Людовикус хорошо изучил слабости человеческой натуры и затронул слабую
струнку Шони. В ответ на слова переводчика рыцарь горделиво разгладил усы.
Он был в темно-красном плаще, застегнутом на груди серебряной пряжкой,
которую снял в одной счастливой стычке с убитого нормандского рыцаря под
замком Тийер.
После разговора с переводчиком синьор искренне пожалел, что его
охотничьи псы остались в родовом шонийском замке, построенном из грубых
полевых камней и бревен. Собаки теперь находились под присмотром жены, в
нижнем помещении башни, служившем одновременно поварней и жилищем для
слуг. Здесь псы вечно грызлись из-за брошенных им костей.
Однако необходимо сказать несколько слов и об этом таинственном
человеке, каким представлялся окружающим Людовикус. По обстоятельствам
своей жизни то торговец, то переводчик, то посредник он с юных лет
странствовал и переезжал с одного места на другое и поэтому хорошо знал
все большие города, расположенные на торговых дорогах, в том числе
Регенсбург, Киев и Херсонес. Людовикус успел также побывать в
Константинополе, сарацинской Антиохии и даже в Новгороде, изучив во время
этих скитаний несколько языков. Но никто не знал, откуда он однажды
появился в парижской харчевне "Под золотой чашей", да и сам этот бродяга
уже позабыл, из какого города он родом, считая, что родина там, где лучше
живется. Этот человек отличался житейской ловкостью, хотя ему и не везло в
торговых предприятиях. В Париже Людовикус случайно повстречался с послами,
собиравшимися в далекую Руссию, и епископ Роже нанял его переводчиком, как
знающего русский язык. С той поры он не переставал оказывать ценные услуги
посольству во время трудного путешествия.
Может быть, следует упомянуть и двух ирландских монахов, Брунона и
Люпуса, отличавшихся гортанным выговором и рыжими волосами. Последний,
кроме того, был известен неудержимой болтливостью. Они плелись в задних
рядах на мулах и тоже вдоль и поперек исколесили Европу, проповедуя слово
божье и приторговывая христианскими реликвиями, пользуясь тем, что аббаты
охотно закрывали глаза на обман, приобретая по дешевке какой-нибудь
сомнительный голгофский гвоздь. Монахи выполняли также всевозможные
поручения, добывали хлеб насущный перепиской книг или даже собирая
подаяние. Впрочем, подобные люди возили из одной страны в другую не только
кости мучеников, которых никто не мучил, но и украшенные драгоценными
миниатюрами Псалтири, или еретические трактаты, попутно передавая
сообщения о рождении младенцев с двумя головами, что, как известно,
предвещает войну, или известие о смерти императора. В Германии у ирландцев
находились многочисленные подворья, но таким бродягам, как Брунон и Люпус,
было скучно сидеть на одном месте, и они с удовольствием пристали к
французскому посольству, чтобы побывать в знаменитом городе.
Послов сопровождали мало чем примечательные рыцари, оруженосцы, конюхи.
Воины ехали в длинных кожаных панцирях с медными бляхами и в таких же
штанах ниже колен, в кованых шлемах с прямыми наносниками, прикрывающими
от удара нос, эту самую благородную часть рыцарского лица. Копья у
франкских воинов были тяжелые, а щиты таких размеров, что хорошо защищали
все тело.
Епископских мулов вели под уздцы - скорее для большей торжественности,
чем по необходимости, так как это были животные весьма мирного нрава, -
два конюха, веселые румяные парни в коротких плащах, в серых тувиях [узкие
штаны в обтяжку], перевитых ремнями обуви, и в коричневых колетах. У
одного из них на поясе висел деревянный гребень, чтобы время от времени
расчесывать космы и в благопристойном виде прислуживать господам, у
другого - окованный медью рог и нож с костяной рукояткой.
Послы покинули Париж ранней весной. Это произошло на рассвете, когда
над Секваной, как латинисты называли Сену, еще стлался туман и в воздухе
стояла ночная сырость. Едва епископы выбрались из городской тесноты и под
подковами прогремел настил крепостного моста, как парижское зловоние
сменилось свежестью весеннего утра, в тишине которого уже пробуждались и
щебетали птицы...
Оставив пределы Франции, послы пустились в путь по той проторенной
торговой дороге, по которой издавна восточные купцы привозили из Херсонеса
и Киева в Регенсбург и Майнц, а оттуда на прославленные ярмарки в Сен-Дени
и Париж всевозможные товары, в том числе перец, пряности, греческие
миткали и русские меха, а на восток везли знаменитые франкские мечи, вино,
серебряные изделия, фландрские сукна. По этой дороге порой гнали табуны
длинногривых венгерских коней.
Добравшись до Регенсбурга, послы вынуждены были остановиться в этом
богатом городе на продолжительное время и воспользоваться гостеприимством
приора монастыря св.Эммерама, так как епископ Роже неожиданно заболел
опасной семидневной лихорадкой. Когда он выздоровел, посольство со всей
поспешностью снова двинулось в путь, заменив на Дунае вьючных животных
ладьями. Проплыв мимо Линца, Эмса и Пассавского леса, путешественники
очутились в Эстергоме, чтобы отсюда уже направиться через Прагу и Краков в
русские пределы. Это не был кратчайший путь в Киев, но зато самый удобный
и безопасный для торговцев и паломников, и епископ Роже решил, что
благоразумнее воспользоваться именно этой дорогой, тем более что Людовикус
знал здесь каждую корчму.
Замедляли передвижение посольства также повозки с дарами, посланными
Генрихом королю Руссии, и со всякими припасами, так как передвижение на
свежем воздухе вызывает у людей особенную потребность в пище. Роже,
которому были доверены деньги на путевые расходы, без большого
удовольствия развязывал кожаный кошель, чтобы платить за мясо, хлебы, сыры
и пиво для своих спутников, за ячмень и сено для животных. Он предпочитал
пользоваться бесплатным угощением в каком-нибудь богатом придорожном
монастыре или в замке, где житницы ломились от запасов.
Как было сказано, епископы совершали путешествие на мулах, что более
приличествует лицам духовного звания, а сопровождавшие послов рыцари и
оруженосцы - на жеребцах, считая недостойным для себя садиться на кобылиц.
Конюхи, погонщики, повара и прочие слуги ехали на кобылах, тряслись на
повозках или бежали рядом с конем господина, держась за его стремена. Они
с любопытством смотрели по сторонам и убеждались, что повсюду в мире
установлен один и тот же порядок: бедняки жили в лачугах и питались
ячменным хлебом да вареной репой, а сеньоры обитали в замках, выезжали с
соколами на охоту или вдруг мчались куда-то среди ночи, освещенные
тревожным заревом пожаров, и в переполохе женских воплей и детского плача
не без удовлетворения смотрели, как их воины поджигают факелами хижины
поселян и топчут посевы, чтобы причинить врагу, обычно соседнему барону
или епископу, возможно больший ущерб. Везде, где бы ни проезжало
посольство, крестьяне чаще возделывали землю мотыгами, чем плугом,
запряженным волами.
В пути произошел такой случай. Среди челяди, сопровождавшей повозки с
кладью, были двое конюхов из Шалона, по имени Жако и Бартолеми. Однажды,
возвращаясь с реки, куда их послали за водой, сервы стали предерзостно
рассуждать о самим господом установленной на земле иерархии. Не
подозревая, что за кустом сидели на лужайке и завтракали господа,
отдыхавшие после тяжкого подъема в гору, хотя с телегами возились,
конечно, не епископы, а погонщики. Жако говорил приятелю:
- Бартолеми, куда бы мы ни пришли, всюду богатые живут в свое
удовольствие, а бедняки страдают.
Другой конюх, не мучивший себя подобными вопросами, лениво ответил:
- Значит, так уж устроено, чтобы нам страдать до самой смерти.
Епископ Готье Савейер, отправляя в рот куски жирной колбасы, только
вздохнул с прискорбием при этих словах, удивляясь грубости простолюдинов,
а с другой стороны, признавая в глубине души, что не все на земле
подчиняется принципу справедливости. Но рыцарь Гослен де Шони тотчас
вскочил на ноги, готовый покарать сервов, осмелившихся произносить
подобные речи. Однако, поняв свою оплошность, конюхи убежали, бросив ведра
и с шумом раздвигая кусты. Поиски крамольников ни к чему не привели. В
дальнейшем, догадываясь, какая их ждет участь, они уже не вернулись к
исполнению своих обязанностей, и никто больше ничего не слышал, что с ними
сталось. Когда же справедливое возмущение от этих нечестивых высказываний
несколько утихло и завтрак возобновился, епископ Роже с горечью произнес:
- Откуда им знать, что не все люди имеют одинаковое назначение. Рыцарь
сражается за догматы церкви и охраняет труд поселянина, епископ молится
пред престолом всевышнего, а крестьянин трудится на ниве, чтобы пропитать
их. Иначе в мире не было бы гармонии и никто не мог бы выполнять своих
священных обязанностей.
- Твоими устами, святой отец, говорит сама истина, - с жаром заявил
Шони, обсасывая жир на пальцах, - однако жаль все-таки, что не успели
схватить этих негодяев, чтобы расправиться с ними, как они этого
заслуживают. Впрочем, рано или поздно я спущу с них три шкуры!
Вспомнив, что писал достопочтенный Пьер, приор прославленного аббатства
в Клюни, о судьбе бедняков, епископ Готье Савейер опять сокрушенно пожевал
губами. Ведь у просвещенных людей сердце не закрыто на ключ для
человеческих страданий. Епископ даже хотел привести несколько строк из
этого нашумевшего в свое время сочинения, но раздумал и ограничился
смущенным покашливанием, так как давала себя знать приятная тяжесть в
желудке.
Роже был другого мнения.
- Эти ленивцы только и думают о том, как бы избавиться от работы, и
бегут куда глаза глядят, - ворчал пастырь. - Они воображают, что новые
господа будут лучше старых.
- Твоими устами, святой отец, говорит сама истина, - повторил рыцарь,
пережевывая колбасу.
Возмущение епископа Роже можно было понять по-человечески: бежавшие
погонщики принадлежали к его сервам, и поэтому он огорчался вдвойне. Что
касается Готье, то этот образованный человек уже думал о других вещах.
После сытной еды толстяк любил припоминать латинские вирши и засыпал под
их сладостные словосочетания...
Как бы то ни было, посольство приближалось к своей цели. По обеим
сторонам дороги проплывали рощи, засеянные пшеницей поля, зеленые лужайки,
холмы; порой показывалась на реке водяная мельница с большим неуклюжим
колесом и склоненными к воде дуплистыми ивами; в ярмарочный день шумел на
пути торговый город; или вдруг возникал за дубравой обнесенный частоколом
замок местного барона, более похожий на логово разбойника, чем на жилище
защитника вдов и сирот. У подножия мрачного сооружения ютились хижины
крепостных. Время от времени у дороги попадались аббатства, где, как
муравьи, хлопотали многочисленные монахи. Порой путники встречали караван
восточных купцов, спешивших добраться до захода солнца в соседний городок,
за стенами которого их товары находились в относительной безопасности,
хотя за убежище приходилось платить пошлину у городских ворот, как,
впрочем, и на всех мостах, у переправ и просто на дорогах, и еще
благодарить судьбу, что удалось избежать разбоя и грабежа.
И вот в одно прекрасное утро, даже не заметив, что пересекает какую-то
государственную границу, посольство очутилось в русских пределах. Никаких
пограничных знаков там не оказалось, если не считать выбитого на камне
креста. Проехав еще две мили, франки увидели непривычные бревенчатые
избушки, в беспорядке разбросанные подле дубовой рощи. Одна из них, более
значительная по размерам и с деревянной дымницей, служила жилищем мытнику.
У стены его дома виднелось беззаботно прислоненное копье.
Ведал заставой упитанный человек с окладистой белокурой бородой. Судя
по тому, как проворно бегали у мытника глаза, можно было предположить, что
от него ничего нельзя скрыть ни в одном мешке. Переговорив с этим
представителем власти, Людовикус объяснил епископам, что им предлагают
отдохнуть, прежде чем пуститься в дальнейший путь. Подобное приглашение
вполне совпадало с планами Роже, желавшего привести в надлежащий вид людей
и животных, поэтому возражения с его стороны не последовало.
Здешние жители, как на подбор рослые, с длинными усами или такими же
светлыми бородами, как у мытника, смотрели на чужестранцев необыкновенного
вида с любопытством, но миролюбиво, хотя многие франки имели при себе
мечи. В свою очередь толстый Готье с интересом наблюдал окружающий мир.
Епископ вспомнил, как перед отъездом посольства из Парижа король Генрих,
по обыкновению хмурый и вечно чем-то недовольный, спросил, что
представляет собою страна, куда едут за его невестой. Откашлявшись в кулак
и приняв надлежащий вид, он объяснял королю:
- Руссия, или Рабасция, - огромное царство. У Птоломея упоминается
народ, называвший себя рабасциями. Возможно, что это предки русских. В их
стране находится город Синтона, а к востоку возвышаются Рифейские горы. Но
зимою в тех пределах выпадает так много снега, что для путника
затруднительно попасть в северные области. Некоторые писатели
предполагают, что дальше уже обитают люди с песьими головами, а также
амазонки.
В ответ на объяснения король погладил бороду. Генрих не очень
интересовался латинскими хрониками, однако до него дошли слухи о
плодовитости русских принцесс. Когда умерла королева, по рождению своему
дочь германского императора, французский король решил найти себе новую
подругу. Между тем почти все соседние монархи уже состояли с домом Гуго
Капета в кровном родстве, а церковь сурово карала за брак на родственницах
до седьмого колена. Тогда Генриху пришла в голову счастливая мысль
обратиться в поисках невесты к далекому русскому властителю, о котором во
Франции стало известно, что он уже выдал одну дочь за норвежского короля,
а другую - за венгерского. Кроме того, Генриха уверяли, что у русского
короля лари набиты золотыми монетами, и это обстоятельство еще более
усилило влечение к далекой русской красавице.
В тот день, беседуя с королем, епископ Готье очень гордился своими
географическими познаньями. Теперь он убедился, что в русской стране нет
ни амазонок, ни людей с песьими головами, ни циклопов, сведения о которых
он черпал в пыльных фолиантах знаменитой Реймской библиотеки. Все вокруг
дышало миром. Над лужайками высоко в воздухе пели жаворонки, такие же, как
во Франции, и с такими же волшебными горошинами в маленьких птичьих
горлышках. Но русские оказались весьма любопытными людьми, и Людовикус
едва успевал переводить их вопросы и ответы епископов. В свою очередь
франки хотели знать, сколько дней пути осталось до Киева, где в настоящее
время находится король Ярослав, и в добром ли здравии его прекрасная дочь.
Готье интересовали другое вопросы: подчиняются ли здешние жители в
церковном отношении Константинополю и читают ли греческие книги, хотя
отлично понимал, что бесполезно спрашивать об этом простодушных мытников.
Роже больше занимали житейские дела. В частности, ему захотелось узнать,
какое содержание получает мытник, и тот деловито объяснил Людовикусу:
- Ежедневно две курицы, а на неделю - семь ведер солода и половину
говяжьей туши или барана. Или же деньгами, сколько все стоит. Еще хлебы и
пшено. А в среду и пятницу - по сыру...
Из этих слов епископ понял, что служители киевского владыки живут
неплохо.
Мытник тоже полюбопытствовал насчет того, что путешественники везли на
возах, и, когда ему показали дары, которые франкский король слал своему
будущему тестю, белокурый великан похвалил великолепные мечи, со знанием
дела пощупал сукна и взвесил в опытной руке серебряные чаши, с большим
искусством сработанные парижским мастером. Епископы не знали, что в Киев
уже ускакал гонец, чтобы сообщить о прибытии послов. Поплотнее надев на
золотую голову шапку из греческого миткаля, отрок помчался на сером
гривастом коньке по щебнистой дороге, то спускаясь в овраги, где еще
журчали весенние ручьи, то поднимаясь на бугры, то пересекая зеленые луга,
щедро осыпанные желтыми цветами. Дубравы встречали его прохладой, вечером
в роще защелкал соловей, а когда на небе высоко поднялся серп полумесяца,
гонец уже подъезжал к спящему Киеву.


Когда регенсбургские купцы прибывали в Киев и, задрав носы и
придерживая обеими руками суконные шляпы, обшитые лисьими хвостами,
смотрели на великолепное сооружение Золотых ворот, они изумлялись, что
человеческие руки способны поднять тяжкий камень на такую высоту. По
сравнению с хижинами предместья воротная башня казалась огромной, и, чтобы
еще более усилить впечатление величия и в то же время легкости, хитроумный
строитель несколько сузил ее кверху, так что построенная на высоком
забрале церковь уже как бы висела в воздухе, витала в облаках, медленно
проплывавших по небу. Башня была из розового кирпича, церковь сияла на
солнце белизной стен, на куполе блистал золотой архангел. Дубовые створки
ворот, обитые листами позолоченной меди, приводили в восхищение диких
печенегов, считавших, что это - чистое золото. Никогда еще не видели люди
ничего подобного в полуночных странах, и казалось удивительным, что внизу
все оставалось простым и обычным: лужайки, одуванчики, пыльная дорога,
выбоины от колес, свидетельствовавшие об оживленной торговле.
Под гулким сводом ворот, вдруг нависавшим над головою, беспрестанно
проходили путники и с грохотом проезжали колесницы. На одних повозках
доставляли в Киев солому или бревна, на других - горшки, глиняные корчаги
с медом и дубовые бочки с солодом. Горделиво поглаживая светлые усы, ехал
на горячем коне варяжский наемник в красном плаще на желтой подкладке.
Смиренный дровосек нес на спине вязанку хвороста, чтобы продать топливо на
торжище и купить хлеба. Обожженный солнцем и с длинным посохом в руках,
усталый паломник возвращался из далекого странствия в свое отечество. Еще
на одном возу немецкие купцы везли дорогие товары. Жизнь била ключом.
Среди этой суеты, недалеко от городских ворот, широко раздвинув ноги,
оплетенные ремнями обуви, сидел на земле седобородый слепец и, перебирая
когтистыми пальцами струны, пел дрожащим голосом о битве под Лиственом,
прославляя подвиги Мстислава, как будто с тех пор не случилось ничего
примечательного на Руси.
Старец берег гусли, как сокровище, - единственное свое утешение на
закате дней и средство для пропитания, - и в непогоду прятал их под
овчиной, накинутой на плечи. Но почерневшая доска, на которой были
натянуты струны, блестела от многолетнего пользования и в одном месте дала
трещину. Слушатели вспоминали с печалью, что на этих гуслях играл некогда
сам великий Боян, ныне уже покинувший землю.
Прислонившись к каменной стене, подле гусляра стоял румяный и
голубоглазый отрок; на голове у него ветерок шевелил копну русых волос, а
на босых ногах еще остался прах дальних дорог. На странниках были холщовые
рубахи до колен, вшитые в рукава повыше локтей красные полосы выгорели от
солнца. Юноша привел слепца в Киев из Чернигова, чтобы вести его отсюда в
Смоленск или в далекую Тмутаракань - всюду, где русские люди слушают песни
и награждают певцов пенязями, усаживают за стол, полный яств, и
предоставляют ночлег на душистой соломе.
Певец не протягивал руку за подаянием, а брал деньги, как орел берет
добычу когтями, однако прохожие редко бросали в деревянную чашку
серебряные монеты и чаще клали кусок ячменной лепешки с добрым пожеланием.
Голос у певца с годами стал немощным, у отрока же еще не чувствовалось
сладостного умения в повторах, и богатые люди, постояв немного, проходили
своей дорогой; им приходилось слышать на княжеских пирах более голосистых
певцов, а бедняк мог только поделиться куском хлеба. С церковных папертей
слепца прогоняли за призывы к древним богам, ему остались в удел лишь
торжища и городские ворота.
Струны переливчато рокотали, и под их звон старик начал песню, которую
сложил Боян, взирая с холма на ночное сражение в ту грозовую ночь, когда
созревали рябины и синие молнии непрестанно освещали жестокую сечу:

Стояла осень,
Была ночь рябинная,
Шумела битва под Лиственом,
Гроза грохотала на небесах.
Когда синие молнии озаряли
Мечи, поднятые в сраженье,
Неподвижными они казались
На мгновение ока...

Эту песню не любили в киевских палатах. Листвен был связан для Ярослава
с воспоминаниями о страшном поражении, когда князь, спасая бренную жизнь,
бежал в Новгород, а ярл Якун потерял на поле битвы свой знаменитый золотой
плащ. Боян воспевал храбрость Мстислава, но наступили новые времена, и
ныне певцы, если у них в груди билось русское сердце и трепетало в горле
соловьиное дыхание, прославляли не победителей в княжеских усобицах, а
победы над печенегами. Ведь сегодня один князь сидел на златокованом
киевском столе, завтра - другой, а Русская земля будет вечно стоять под
солнцем. В борьбе за великое княжение одержали победу разум и терпение
Ярослава; песню, сложенную о подвигах храброго черниговского князя,
забыли, и только монастырский книжник взял из нее несколько строк, чтобы
украсить риторическим цветком летописное повествование о братоубийственном
сражении:

Стояла осень,
Была ночь рябинная...

Обманув бдительный материнский надзор, Анна поспешила к Золотым
воротам. Она накинула на голову зеленый шелковый плат, чтобы спрятать
взволнованное лицо от нескромных взоров, но встречные узнавали ее,
останавливались и говорили с улыбкой:
- Здравствуй! Будь счастливой, Ярославна!
Люди охотно разговаривали с Анной, и она всегда ласково отвечала им -
старикам, женщинам, мужам; но сегодня княжна была в смущении и торопилась
пройти незамеченной.
Киевляне никому не улыбались так при встрече - ни мудрому ее отцу, ни
ее горделивой матери, ни ее красивому брату Изяславу, ни другим братьям -
заносчивому Святославу и благочестивому постнику Всеволоду, а только трем
сестрам - Елизавете, Анне и Анастасии. Но надменная Елизавета, прозванная
за тонкий стан Шелковинкой, уже была в холодной Скандинавии, замужем за
норвежским королем Гаральдом; Анастасия уехала жить в страну угров, на
синем Дунае. А теперь приехали послы, чтобы увезти третью дщерь Ярослава
во Францию.
Княжну сопровождали подруги, участницы ее детских игр, - Елена, дочь
Чудина, и Добросвета, племянница ослепленного греками воеводы Вышаты.
Елена была светловолосая девушка с зелеными глазами и белыми ресницами,
как это часто бывает у женщин, что живут у Варяжского моря; Добросвету
отличали темные лукавые глаза и пушок на верхней губе. Девушки тоже
волновались, им не терпелось подняться на забрало, чтобы смотреть оттуда
на приезд франкских послов.
От торопливых движений плат Ярославны упал на плечи и открыл золотистые
косы, за которые скандинавские скальды называли в своих стихах дочь
русского конунга Рыжей. Но косы Анны не висели за спиной, как у поселянок,
и не лежали на груди, как у знатных подруг, а, по заморскому обычаю, были
уложены на голове в виде высокого венца. С такой прической приезжали на
Русь греческие царевны.
По обеим сторонам улицы рубленые дома богатых людей, с красивыми
вышками на кровлях и петушками на оконных наличниках, стояли вперемежку с
построенными из дерева и глины лачугами бедняков. Толкались и шли по своим
делам киевляне и чужестранцы. Здешние жители были в белых рубахах с
красными полосами на рукавах, арабы и персы - в чалмах и пестрых одеждах,
немецкие купцы - в широких лисьих шапках, кочевники - в заячьих колпаках.
Когда Анна и ее смешливые подруги прибежали к воротам, до них донеслись
звуки гуслей. Слепец, отрешенный среди своей вечной ночи от суетного мира,
пел:

Стояла осень,
Была ночь рябинная...

Но, почувствовав вокруг себя какие-то перемены и людское волнение, он
умолк.
В длинном проезде под воротами воздух был гулок, как в пустой бочке. В
стене виднелась небольшая дубовая дверь, за которой лесенка вела наверх, в
церковь Благовещенья. Черный монах, выполнявший обязанности привратника,
отпер дверцу огромным ключом. Железо заскрежетало на крюках, и Анна, едва
сдерживая волнение, взбежала по скрипучим деревянным ступенькам на
забрало. Над головой прошумела стая спугнутых голубей. Взволнованно дыша и
предвкушая необычное зрелище, вслед за Ярославной на башню поднялись
подруги и несколько знатных женщин, сгоравших от нетерпения увидеть
посланцев далекого короля. Случилось так, что и пресвитер Илларион тоже
взошел с медлительностью зрелого возраста на забрало. У него имелись свои
причины для любопытства. Гонец, прискакавший с пограничной мытницы,
сообщил, что на этот раз едут не купцы, а латинские епископы. Иллариону
было хорошо известно, что латыняне совершают евхаристию на опресноках и
причащаются облатками, а не из чаши, но его сердце наполнялось гордостью
при мысли, что слава русского государства достигла самых отдаленных
пределов земли, долетела до Рима и франкского королевства, доказательством
чего служил приезд посольства.
Илларион был великий постник, и продолжительное сидение за перепиской
книг, с чернильницей в одной руке и заостренным тростником в другой,
повредило его здоровью и сделало дыхание затрудненным. Когда пресвитер
поднялся наконец на вымощенную каменными плитами площадку, женщины уже
сгрудились у забрала, наполняя воздух звоном золотых ожерелий. Но Анна
смотрела не туда, где пылила дорога, а вниз. У въезда в воротную башню
сидел на белом жеребце молодой ярл Филипп, в красной русской шапке с
меховой опушкой и в голубом плаще, падавшем широкими складками на круп
коня. Дорога к Золотым воротам, выходя из дубравы, постепенно поднималась
мимо городского вала и капустников. Вскоре из-за дубов показался конный
отряд. Впереди ехали три всадника, за ними - другие, а позади двигались
повозки. Кони и колеса поднимали пыль, и ветер относил их в сторону;
наверху он порывисто играл шелковыми женскими одеждами.
Анне хотелось крикнуть Филиппу:
"Посмотри же на меня!"
Но ярл не отрываясь глядел в ту сторону, откуда приближались франки.
Опечаленная Анна тоже перевела туда свой взгляд и увидела, что всадник,
ехавший между двумя епископами, был ее брат Всеволод. Епископы сидели на
странного вида ушастых животных, оба в черных монашеских одеждах и серых
плащах с куколями, оба бритые, с венчиками седых волос вокруг розоватых
гуменцев.
Перед величественными воротами послы невольно остановили мулов, и
Всеволод не без гордости пояснил:
- Золотые врата... Наподобие константинопольских...
Готье удивленно посмотрел на мощное сооружение, а рыцарь Шони не
преминул заметить, что у въезда в город стоят, опираясь на копья,
многочисленные русские воины в железных кольчугах и остроконечных шлемах,
с красными щитами. Некоторые из них выглядели совсем юными, другие,
наоборот, гордились седыми бородами. Их предводитель - судя по длинным
белокурым волосам, падавшим на плечи, молодой знатный скандинав - гордо
сидел на белом жеребце. Спокойное и на редкость красивое лицо его ничего
не выражало. Это был наемник, который верно служит всякому, кто щедро
платит. Но воины взирали на франков любопытствующими глазами. С не меньшим
любопытством разглядывали чужестранцев светлоглазые женщины в красных и
синих сарафанах, с пышными полотняными рукавами, расшитыми в долгие зимние
вечера пестрыми узорами. Был праздничный день. На груди у киевлянок
позвякивали от каждого движения тяжкие мониста из сребреников. Эти драхмы
или денарии лежали на прилавке у менялы, ими платили за мех или мед,
награждали за службу, ради них проливалась человеческая кровь, а теперь
они украшали русских красавиц. Со всех сторон к воротам сбегались стаи
белоголовых, босоногих ребятишек.
Поучительно и любопытно попасть в чужую страну и наблюдать там иные
нравы. Некоторое время епископы обсуждали величие и прочность киевских
ворот и одобрительно кивали головами. Не в каждом городе они видели
подобное. Всеволод смотрел на них с понимающей улыбкой. Потом всадники
стали один за другим въезжать в ворота.
Молодой большеглазый русский воин сказал другому, с широкой рыжей
бородой:
- Смотри, Братило, доспехи у них не такие, как наши. Закрывают все ноги
кожей и железом.
Старый воин рассудительно ответил:
- Нам такие не подходят. Нам надо быть легкими, как птица. А такой
доспех - большая тяжесть для коня. Если конь устанет в поле, как ты
догонишь печенега?
Но посольство уже направлялось по кривой улице, кое-где вымощенной
бревнами. Весело застучали подковы. Впереди показались два монастыря,
обнесенные каменной оградой.
Всеволод все с той же благостной улыбкой, перенятой у греческих
царедворцев, с которыми ему часто приходилось иметь дело, объяснял:
- Конвентум [монастырь (лат.)] святого Георгия... Конвентум святой
Ирины...
Илларион называл Всеволода пятиязычным чудом, но без привычки молодому
князю было трудно изъясняться по-латыни, и он старался составлять возможно
короткие фразы. Епископы понимали его и одобрительно кивали головой.
По сравнению с Готье Савейером Всеволод казался хрупким, как девушка.
Это был княжич с юношеской рыжеватой бородкой, орлиным носом и красивыми,
широко расставленными, как у всех Ярославичей, глазами. Одеяние его
составляли - воинский плащ малинового цвета, под которым виднелись голубая
рубаха с золотым оплечьем и штаны из красного скарлата [род византийской
материи ярко-красного цвета], засунутые в мягкие сапоги из зеленой
багдадской кожи. На бедре у Всеволода висел и слегка покачивался от
мерного шага коня прямой длинный меч в ножнах с серебряными украшениями.
Этот яркий наряд и парчовая шапка с бобровой опушкой, надетая слегка на
правое ухо, говорили о богатстве и желании покрасоваться, и, как бы
чувствуя это, княжеский конь вдруг стал гарцевать, косясь на спокойных
длинноухих мулов, на которых не без торжественности восседали епископы.
Народу на улице собиралось все больше и больше, но люди особого
удивления при виде проезжавших чужестранцев не выражали. Здесь уже не раз
смотрели на латинских священнослужителей в плащах с куколями, греческих
посланцев в скарлатных скуфьях, а кроме того, немецких и арабских купцов,
моравов, хазар, евреев и жителей Персиды. Впрочем, ушастые мулы вызвали
некоторое веселие.
Наконец посольство очутилось на площади, с одной стороны которой стояла
огромная розовая кирпичная церковь, а с другой - виднелось несколько
каменных зданий. На некотором подобии триумфальной арки, вроде тех, что
Роже видел в Риме, взлетала ввысь четверка бронзовых коней. На мраморных
колоннах стояли статуи, запачканные голубиным пометом.
- Откуда попали сюда эти великолепные кони? - спросил епископ Готье
Всеволода. - Вероятно, из Константинополя?
- Из Херсонеса... Военная добыча... - ответил княжич.
- А статуи?
- Из того же города. Одна из них изображает греческую богиню Афродиту.
Так объяснили мне приезжие греки. Две другие - какую-то древнюю женщину.
Она считалась покровительницей Херсонеса.
- Если мне не изменяет память, это Гикия, - вспомнил всезнающий Готье.
- Гикия? - переспросил Роже. - Такой мученицы я не знаю.
- Этим именем звали не мученицу, а языческую женщину, спасшую Херсонес
от боспорцев.
- От боспорцев?
Обстоятельства мешали епископу Готье рассказать о прославленной
античной героине, хотя Всеволод с большим вниманием слушал его латинскую
речь. Молодой княжич был любителем подобных повествований. Однако впереди
уже выплывала навстречу розовая громада Софии.

Оставить заявку на описание
?
Штрихкод:   9785445302261
Аудитория:   12 лет и старше
Бумага:   Газетная
Масса:   264 г
Размеры:   180x 120x 25 мм
Оформление:   Частичная лакировка
Литературная форма:   Роман
Тип иллюстраций:   Без иллюстраций
Отзывы
Найти пункт
 Выбрать станцию:
жирным выделены станции, где есть пункты самовывоза
Выбрать пункт:
Поиск по названию улиц:
Подписка 
Введите Reader's код или e-mail
Периодичность
При каждом поступлении товара
Не чаще 1 раза в неделю
Не чаще 1 раза в месяц
Мы перезвоним

Возникли сложности с дозвоном? Оформите заявку, и в течение часа мы перезвоним Вам сами!

Captcha
Обновить
Сообщение об ошибке

Обрамите звездочками (*) место ошибки или опишите саму ошибку.

Скриншот ошибки:

Введите код:*

Captcha
Обновить