Черный Янгар Черный Янгар Правят Севером Золотые рода. Стоит над ними кёниг Вилхо. Крепок его трон клинком Черного Янгара, о котором говорят, что нет на Севере бойца лучше. И нет невесты краше, чем Пиркко-птичка, любимая дочь строптивого Тридуба. Как было не связать две нити? Велел кёниг свадьбу играть, а если Тридуба не подчинится, то и гнать его изОленьего города. И склонил голову перед волей владыки Триду-ба, согласился отдать дочь за Янгара. Вот только кто знал, что у него две дочери. И одной изних не жаль. Альфа-книга 978-5-9922-1750-6
175 руб.
Russian
Каталог товаров

Черный Янгар

Временно отсутствует
?
  • Описание
  • Характеристики
  • Отзывы о товаре (1)
  • Отзывы ReadRate
Правят Севером Золотые рода. Стоит над ними кёниг Вилхо. Крепок его трон клинком Черного Янгара, о котором говорят, что нет на Севере бойца лучше.
И нет невесты краше, чем Пиркко-птичка, любимая дочь строптивого Тридуба.
Как было не связать две нити?
Велел кёниг свадьбу играть, а если Тридуба не подчинится, то и гнать его изОленьего города. И склонил голову перед волей владыки Триду-ба, согласился отдать дочь за Янгара. Вот только кто знал, что у него две дочери. И одной изних не жаль.
Отрывок из книги «Черный Янгар»
Глава 1. Слово о Черном Янгаре

Кто не слышал о Янгхааре Каапо, прозванном Черным?
О том, что зачат он был в беззаконную слепую ночь, отданную на откуп бельмяноглазой Акку, богине запретных дорог и ненаписанных судеб. Темно ее лицо, а губы зашиты суровой нитью.
Раз в год спускается она на землю.
И нет ночи страшнее.
Кто не знает, что матерью Янгара стала хааши-келмо, мертворожденное дитя, оживить которое взялась старая вёльхо. Да то ли отвернулись от ведьмы боги, то ли сама она зло на семью затаила, но вышло все иначе, чем надобно. Трижды проносила вёльхо младенчика над огнем, трижды совала в ледяную воду, а после приложила губами к губам роженицы, и тогда очнулась келмо, сделала вдох, да и вытянула из матери душу. Умерла роженица.
Хотели дитя за порог вынести, но побоялись гнева богов.
Оставили.
Упреком. Напоминанием.
Сутью безымянной: слово-то поименованного к дарителю имени привязывает, обоих меняя. Оттого и не нашлось человека, который посмел бы назвать хааши-келмо.
Кто не верит, что отцом Янгара был сам Укконен Туули, ветер северный, грозовой, единственный сын Акку. Ехал он на спине слепого волка о шести хвостах да вниз глядел. На левом плече нес Укконен Туули мешок с синими молниями, на правом - гарпун из костей человеческих. И наряд его - наряд мертвеца: белая рубаха белой же нитью расшитая. Поясом из кос девичьих она перевязана. А на шее - ожерелье зубов глазных звенит.
Страшен Укконен Туули.
Голоден вечно.
Оттого и кричит, и воет, вьюги дыханием рождая.
Оттого и заглядывает в окна домов, и горе тому, кто не нанесет на стекло три руны - Иру, Тай и рогатую Навис, которая всякую тьму отвращает.
Забыла хааши-келмо про обычай?
Или родичи выгнали ненужную за дверь, желая избавиться от докуки?
А может ей, мертворожденной, самой умереть захотелось? Плохо было, душа чужая, заемная, так и не прижилась в теле, вот и выглянула хааши-келмо на зов ветра. По-всякому рассказывали.
Но сходились в одном: улеглась буря, и пораженный бесстрашием девы, отступил сын Акку. Не ударил гарпуном, не опрокинул навзничь плетью ветра, не сел на грудь, тепло выдавливая. Разлепил Укконен Туули смерзшиеся ресницы, глянул на женщину и замер, красотой сраженный. Хотел заговорить, да не посмел: испугается красавица хриплого голоса.
Прикоснуться пожелал, но побоялся руку протянуть - а ну как заморозит насмерть?
Что делать было?
И раскатал Укконен Туули перед девой ковры снежные.
Рассыпал ледяные алмазы.
И сам ступил на землю, чего не бывало прежде.
Она же, заглянув в черные, предвечной бездной подаренные глаза, потянулась навстречу. Губы коснулись губ. Руки сплелись с руками.
Искра же, из печи украденная, согрела обоих.
Живым стало сердце сына Акку. И успокоилась в нежных ладонях его отчаявшаяся душа келмо. Ночь же набросила полог, скрывая от глаз людских то, что видеть было не дозволено. И длилась она долго, куда дольше иных ночей. Но сколь бы ни силен был Укконен Туули, а и его час вышел.
И говорят, что будто бы не желал он улетать, да небо звало.
И будто бы силился он взять возлюбленную с собой, но не сумел: крепко люди к земле привязаны.
И будто бы решил Укконен Туули просить самого Таваалинен Сёппо, небесного кузнеца, чтобы сделал он крылья для той, которая украла сердце бессердечного ветра...
- Вернусь, - сказал он, и сама зима была свидетелем этого слова. - Год пролетит, и вернусь.
Улыбнулась женщина, прижала теплую ладонь к ледяной щеке, показывая, что верит и будет ждать.
И Укконен Туули в последний раз коснулся темных волос ее, которые вмиг побелели. Она же подарила ему единственное, что имело - жар своей души.
Отчего не выпало им свидеться вновь?
Одни говорят, что слишком тяжек был ответный дар Укконен Туули, что дитя, этой ночью зачатое, вытянуло, высосало из матери все силы.
Другие - что и сама-то женщина мертворожденною была, а значит, лишена дара жизнь дать.
Но есть и третьи, их история мне нравится больше.
Слабы люди.
Пугливы.
И прежде-то сторонившиеся хааши-келмо селяне, теперь и вовсе заговорили, что одни от нее несчастья. А ну как и вправду вернется Укконен Туули к жене своей названной? Останется? И не будет больше дня, но только ночь беззаконная. Исчезнет тепло, отступив перед вьюгами лютыми. И что случится с людьми тогда?
Всех погубит она. Выморозит.
Шло время.
Рос живот у хааши-келмо.
И все чаще звенели небеса грозами далекими, сверкали белыми молниями, что вылетают из-под небесного молота. Видать, уговорил Укконен Туули кузнеца. И тот спешил, ковал для человеческой женщины крылья...
Да только не становилось спокойнее людям.
Уйдет она. А что будет после?
Не захочет ли вернуться?
Отомстить за прошлые обиды?
И каждый вдруг вспомнил все зло, которое прежде чинил, зная, что не посмеет безымянная ответить... кем она была? И кем стала? И кем еще станет, если дозволить?
Не колдовство, но страх менял людей.
Зверели.
Тогда-то и решено было: выкопать на лесной поляне глубокую могильную яму, выслать ее можжевеловыми ветками да суходольником, что дурманит разум. Оставить в яме семью семь кувшинов с водой, и семью семь хлебов.
А сверху, как водится, курган насыпать.
И пусть гуляет ветер. Пусть зовет возлюбленную, да всем известно: нет ветрам под землю ходу.
Не найдет Укконен Туули свою женщину.
Решит, что не дождалась, да вернется на небеса, забудет о неверной...
...а и светлые боги на людей не прогневаются, что на роженицу руку подняли.
Так и сделали.
Обрядили несчастную в наряд похоронный. Заплели ей семь кос, на семь дорог посмертных. Обвязали ноги свежими оленьими шкурами. И живот поясом змеиным заперли.
Плакала хааши-келмо, умоляла пощадить, если не ее, то хотя бы дитя нерожденное. Руки женские к животу тянула, показывала, что шевелится он, но не нашлось жалостливых.
Всяк за своих детей боялся.
И встал посреди поляны новый курган, высокий, черный, и сколь ни сеяли на нем траву - не прорастала. А из кургана будто бы голос доносился, сначала плач, после - крик да такой, что сбежались на него волки со всей округи, и три дня выли, не замолкая.
Копали.
Пытались добраться до той, что звала...
А после раздался плач младенческий. И больше не кричала хааши-келмо, но пела колыбельные... долго пела. Только и у нее иссякли силы. Случилось это перед самой беззаконной ночью.
Вновь упала на землю беспроглядная тьма.
И спустился Укконен Туули. Спешил он, подгонял черного волка, который и без того тенью летел по-над землей. Прижимал сын Акку к груди серебряные крылья, легкие, как звездный свет, и крепкие, будто Северные горы.
Улыбался, грозный, предвидя встречу.
И с нежностью трогал огненную искру, которую носил на груди.
Спешил, но опоздал.
Пустым был дом. И никто не вышел на зов. Напрасно метался по снежным сугробам волк. Звал свою женщину сын Акку. Но молчание было ответом. И гнев прорастал в сердце, которое прежде не ведало такой боли.
Может, и вправду ушел бы Укконен Туули на небеса, поверив, что предала его возлюбленная, да только услышал он горестный плач. Не человек - волчица сидела у кургана. Выла. И скребла когтями мерзлую землю. Понял тогда Укконен Туули, что произошло.
Ударил он по кургану белой молнией.
Обрушился всей яростью ветра грозового.
Клыками вьюги вцепился. Грыз. Рвал. Терзал нещадно. Сам себя ранил, и черная кровь бездны падала на землю, ее отравляя. Отступила земля, признав за сыном Акку право спуститься. Вернула возлюбленную, да только поздно. Мертва была хааши-келмо. Молчало ее сердце. И губы, сколь ни целовал их Укконен Туули, оставались холодны, не принимали назад подаренную искру.
Упали небесные крылья.
И положил на них Укконен Туули жену, сам же лег рядом, уговаривая вернуться с запретного пути. Пусть бы всего на миг.
Услышав мольбы его, сжалился Пехто, хозяин подземного мира, отпустил ненадолго душу хааши-келмо. Верно, отдал бы и вовсе, но не имел такого права: и боги подчиняются законам.
- Ты вернулся, - сказала хааши-келмо, заглянув в черные, словно первозданная бездна, глаза возлюбленного. - Я знала, что ты вернешься за мной. И ждала.
- Я принес тебе крылья.
Улыбнулась она и покачала головой: уже почти дошла душа, ступила на мост костяной, вдохнула горький туман Черноречки и отдала воде свое отражение. Скоро и вовсе забудет она, кем была. Умоется мертвой холодной водой и, очистившись от бед и страданий, переродится.
И судьба ей - вернуться на землю в новом обличье.
Знал Укконен Туули, что будет к ней милостив хозяин подземного мира.
Подарит иную, красивую жизнь.
Да и другие боги присмотрят... есть такие люди, о которых говорят, что будто бы сама Лиепе, мать всего сущего, их при рождении поцеловала. Удачливы они. Красивы. Здоровы. И горести, беды обходят их стороной.
- Отпусти, - попросила душа, цепляясь за белые руки ветра.
Поцеловал Укконен Туули возлюбленную с печалью, зная, что уже никогда не встретится им, а если и выпадет встреча, то не вспомнит душа перерожденная о том, что было с нею прежде.
Не посмотрит на Укконен Туули с былою нежностью.
Не протянет к нему рук.
Не назовет любимым...
- Не печалься, - просила хааши-келмо, коснувшись ледяной руки. - Я уйду. И я останусь с тобой. У нашего сына твои глаза... поклянись, что не оставишь его.
- Клянусь.
И завернув тело возлюбленной в небесные крылья, положил его Укконен Туули в курган. Тогда-то и увидел молодую волчицу, что забралась в яму и легла, согревая младенца собственным теплом. Он же пил ее молоко.
Взял Укконен Туули сына на руки.
- Имя тебе будет Янгхаар, - сказал он, глядя в черные глаза ребенка. - Клинок ветра.
Падала кровь сына Акку на младенца, но не причиняла вреда, лишь темной становилась кожа. С той поры вмиг зарастают на ней любые раны. И не страшны ей ни холод, ни жар.
Обратил он взгляд на волчицу.
- Оберегай его... я вернусь.
Долго длилась та ночь. Столь велики были гнев и горе сына Акку, что никто из богов не посмел встать на его пути. Выл грозовой ветер. Гнал снежные табуны. Спустил с поводка сцепки диких вьюг. Рассыпал ледяные клинки. Никого не щадил.
Выпил тепло из домов.
Сорвал крыши.
Вывернул стены и двери открыл, впуская бельмяноглазую Акку. Лунный серп ее срезал нити жизней, и падали души в бездонную корзину, где томиться им до скончания времен.
Мстила мать за сына.
А он, поняв, что больше не осталось живых, вернулся к кургану...
Что было дальше?
Кто знает...
Быть может, и вправду остался Янгхаар в волчьей стае, которую отныне возглавил черношкурый вожак, зверь огромный и страшный.
Быть может, взял Укконен Туули сына в ледяные чертоги Акку, где и растил, пока человеческая кровь не потянула Янгхаара к земле.
Быть может, подбросил младенца в каменный храм Акку, один из тех, про которые говорят, что их не существует вовсе...
Всякое говорят, в одном лишь сходятся: волчица вскормила Янгхаара Каапо своим молоком. Оттого и поросла его грудь черной густой шерстью. Оттого и способен он понимать, о чем плачутся волки. Оттого и сам, нет-нет, да перекидывается в зверя...
О да, кто не слышал о Янгхааре, прозванном Черным?
О том, что однажды появился он при дворе кёнига Вилхо Кольцедарителя, тенью проскользнув мимо неусыпной стражи. И сказал, будто бы плоха эта стража. И смеялся, вытанцовывая под градом стрел, но ни одна не коснулась темной кожи. Он же собрал все стрелы и подбросил к потолку, и ни одна не упала, все вонзились в золоченое дерево. А Янгхаар предложил кёнигу службу.
- Бессчетно врагов у тебя, - сказал он, остановившись у подножья золотого трона. И запрокинув голову, смотрел прямо в глаза Вилхо. - Прими мою клятву и дай мне сотню воинов. Увидишь, вскоре не останется непокорных твоей воле.
- Ты нагл, - кёниг встал.
Огромен он был. И солнечный свет окутывал Вилхо дивной броней. А голос его заставлял сотрясаться колонны в зале. Но не отступил Янгар.
Не попятился даже.
И лишь когда приблизился кёниг, в знак покорности опустился сын ветра на одно колено.
- Я знаю, о чем говорю...
И кёниг, положив ладонь - а слышала я, что они у него тяжелы, и не каждый мужчина способен выдержать вес золотой руки Вилхо - отвечал:
- Что ж, тогда я приму твою клятву и службу. А потом мы разделим хлеб, потому что таков обычай на этой земле.
- Знаю, - ответил Янгхаар, поднимаясь. - Помню.
И никогда больше он не перед кем на колени не становился. Что же до Вилхо, то он сам преподнес гостю золотые браслеты, и на пиру усадил по правую руку, на турью шкуру, и подал рог с южным сладким вином...
...и клятву выслушав, дал власть над сотнями аккаев.
Напомнил лишь:
- Ты обещал, что Север покориться моей воле.
Так и вышло.
С той поры звали Янгхаара не Клинком Ветра, но Мечом Вилхо, праведным и беспощадным. И легли под тем клинком мятежники, не желавшие признавать кёнига. А за ними поклонились Вилхо свободные вайены, сдались злые каамы, и даже бледнокожие золотоволосые туиры, которые хвастались, что не победить их в бою, назвали Вилхо своим кёнигом.
А ему все было мало.
И вновь выходили в море драконоголовые корабли, неслись по долинам всадники с волчьими головами на щитах, гудели рога, требуя одного: смирить гордыню, поклонится Вилхо Кольцедарителю малой данью, избегая большой крови.
Зол его Меч.
Ненасытен.
Точит его изнутри голод неутолимый, от отца, Укконен Туули, доставшийся, гонит вперед ярость, и черная предвечная бездна клокочет в крови.
Силен он дареной нечеловеческой силой.
Умел.
Свиреп, словно дикая вьюга.
И сердца лишен: побоялся Укконен Туули, что не выдержит оно, человеческое, той боли, которую он сам испытал, не захотел, чтобы страдало единственное дитя, вынул сердце из груди да спрятал.
Потому не ведает жалости Янгхаар Каапо.
Карает отступников. Стережет границу. И горе тому, кто посмеет бросить ему вызов.
Кто не слышал о Янгхааре Каапо?
Но верно, мало правды было в этих сказках, если мой отец решил его обмануть.
Глава 2. Время Ину

Тот год выдался тяжелым для моего отца. Почтеннейший Ерхо Ину, прозванный Тридуба не то за мощь, не то за редкостное упрямство, по первым дождям вернулся в Лиси й лог. А ведь прежде в родовое поместье Ину отец заглядывал нечасто.
Забравшись под крышу конюшни - и высоко, и сухо, и вид открывается чудеснейший - я жевала хлебную корку и смотрела, как медленно тонет в весенней грязи поезд. Мелкий дождь вымочил стяги и пышные собольи хвосты на копьях - знак древности и силы рода. Понуро брели кони, а нарядные плащи отцовской стражи поблекли, будто выцвели. И сами всадники сгорбились...
...дождь шел седьмой день кряду.
Дорогу размыло. И нарядный, расписанный багрянцем и золотом возок, засел в ямине. Бурая жижа, ее заполнявшая, верно, до самых дверей поднялась. И засуетились люди, кинулись выталкивать, совать под колеса жердины, еловые лапы. Возничий, привстав на козлах, взялся за хлыст, разрисовывая черные спины битюгов алыми полосами.
И я закусила губу: мне было жаль лошадей.
Управляющего тоже, которого всенепременно выпорют за яму. Но лошадей - больше.
Вот возок качнулся. Я почти услышала, как натужно скрипят колеса, проворачиваясь в глиняном месиве, как всхрапывают, налегая на постромки, кони, как ругаются люди...
И лишь отец мой, почтеннейший Ерхо Ину, молчит, хмурит брови да ременной плетью по перчатке постукивает. Но бледнеют люди, гадая, на кого она обрушится.
Скор был на расправу Тридуба.
Справедлив ли, как говорят? Не знаю.
Безжалостен? Пожалуй.
Мне случалось попадать и под руку, и под розги, и под эту самую плеть, сплетенную из тонких кожаных ремешков. От нее и следы оставались хитрые, витые. А я быстро усвоила, что ни крики, ни мольбы, ни слезы не действуют на отца. Впрочем, справедливости ради следовало признать, что на широкой лавке, что до сих пор стоит в углу конюшни молчаливым напоминанием обо всех прегрешениях сразу, случалось леживать не только мне, но и братьям. И лишь Пиррко-птичка, синеглазая моя сестрица, никогда не знала отцовского гнева.
Возок, наконец, выполз из ямы, и трубачи расчехлили турьи рога. Хриплый зов их возвестил о прибытии хозяина, и вскоре во дворе стало тесно.
Обо мне, как водится, вспомнили не сразу.
Я успела умыться и вычесать из волос труху да сено. Косу плела тугую, стараясь, чтобы ни прядки не выбилось. Платье из плотной коричневой ткани, сшитое мне к зимнему празднику, было чистым, пусть бы и тесноватым уже. Хуже всего, что я вновь выросла, и теперь подол приоткрывал щиколотки.
Отец будет недоволен.
И я в отчаянной попытке исправить неисправимое, тянула ткань, пока та не затрещала. Конечно, ничего-то не вытянулось. Расколотое пополам зеркало, отданное мне, потому как выбрасывать его было жалко, показало, что платье натянулось на груди, а на животе складками повисло, и подол его открывал уже не щиколотки, но черные оковы неудобных ботинок. Сделанные из воловьей шкуры, они были жесткими, тяжелыми и никак не разнашивались.
Дрожащими руками - предстоящая встреча не внушала мне ничего, кроме страха - я застегнула кожаный пояс, поправила кошель и пустые ножны.
Была ли я готова?
Нет.
Но на крик управляющего вышла:
- Аану!
Голос его был полон искреннейшего негодования, ведь мне давным-давно следовало бы спуститься и ждать, устроившись в каком-нибудь укромном уголке, но при этом не настолько укромном, чтобы пришлось искать. Раньше я так и делала, пряталась и наблюдала за отцом, с восхищением, с надеждой, с ожиданием, что вот сейчас он заметит меня, улыбнется и скажет:
- Вот и моя Аану! Как же ты выросла! Как похорошела!
Возможно - о чудо из чудес - обнимет. Или хотя бы прикоснется... но всякий раз во взгляде его я читала раздражение. Отец не давал себе труда скрывать его, как и свою ко мне нелюбовь.
А сегодня Ерхо Ину был особенно хмур. Я разглядывала его исподтишка, удивляясь тому, что с прошлой нашей встречи Тридуба ничуть не изменился. Высокий, кряжистый, в волохатой медвежьей шубе, он и сам походил на медведя, из тех, огромных, которые во множестве встречаются на Запретных холмах. Темную гриву его волос уже украсили серебряные нити, а выдубленную солеными ветрами кожу изрезали морщины. Он сам порой виделся мне сделанным не из плоти, но из красного камня, до того тяжелы, грубы были черты его лица.
Приняв рог, наполненный горячим сбитнем, Ерхо Ину осушил его одним глотком. Отер ладонью бороду, в которой блестели капли воды, крякнул и сказал:
- Совсем страх потеряли, песьи дети...
Стало тихо.
И управляющий сжал мою руку, словно бы это я была виновата в том, что отец прибыл без предупреждения да неурочной порой.
Ерхо Ину скинул шубу - упасть ей не позволили, подхватили заботливые руки, отряхнули от воды, от грязи, унесли. Он же неторопливо прошелся по зале, оставляя на выскобленных добела досках рыжие глиняные следы. И тотчас кинулись заметать, затирать, спеша старанием гнев отцовский усмирить.
Я знала, что будет дальше.
Грузно опустившись в кресло, Ерхо Ину позволит стянуть с себя сапоги, и шерстяные чулки, наверняка тоже пропитавшиеся сыростью. Он выставит ноги, положит массивные ступни с заскорузлыми распухшими пальцами на резную скамеечку. С кухни подадут горячую воду, плошку с разогретым барсучьим жиром, настоянном на семнадцати травах, да стопку полотенец. И я, опустившись на колени у отцовских ног, вновь сыграю роль покорной дочери.
Единственную, которую мне дозволено играть.
Я омывала ноги, и вытирала влагу, зачерпывала пальцами жир, запах которого привяжется на день или два, втирала его в блестящую, словно лаком покрытую кожу, в трещины и мозоли, сплошь застарелые, оттого и болезненные.
Отец молчал.
И мне не дозволялось говорить.
И лучше вовсе было не поднимать голову.
Да и что интересного вокруг?
Мои братья... пятеро.
Ими отец гордится.
Они же, вольно или нет, стараются во всем походить на него. Это не сложно, поскольку кровь Ину сильна. И все пятеро высоки, кряжисты да косматы. Также хмурят брови. Также цедят слова. Также губу нижнюю выпячивают, обнажая красные десна да белые крепкие зубы.
Также не замечаютменя.
Будет кому принять Лисий лог и земли Ину, когда ослабнут отцовские руки. Правда, случится это не скоро. Крепок телом и духом Тридуба, даром, что шестой десяток разменял.
- Что она все возится? - раздался нежный голосок. - Я устала. И голодна! Пускай подают.
Пиркко-птичка, сестрица драгоценная, серебряные каблучки, красные сапожки.
Отрада отцовского сердца.
Когда-то я ревновала. Завидовала. Искала тайком зеркала, пытаясь понять, чем же она, темноволосая, синеглазая, лучше меня?
Всем.
Ее лицо округло. А узкие глаза сияют. Ее кожа белее первого снега, губы же - алые, будто калина. Тяжелы темные косы Пиркко, и год от года тяжелее становятся, не мышиные хвосты - змеи с узорами атласных лент на шкурах.
Руки ее мягки, а голос нежен.
Не чает души Ерхо Ину в дочери. И братья спешат угодить.
К ее ногам высыпают драгоценную рухлядь: темных соболей и тяжелых песцов, редчайших чернобурок и мягких полуночных лисиц, чей мех искрится, словно осыпанный звездной пылью. Перед нею раскатывают бархаты и аксамиты, парчу, дымку, мягчайшие шерстяные ткани, окрашенные в пурпур. Ей, пытаясь милости Ину снискать, шлют в дар шкатулки из сандала и черного дерева, наполненные перцем и мускатным орехом, желтым морским камнем, нефритом, бирюзой.
И бессчетно у Пиркко височных колец, чудесных запястий, ожерелий с красными, синими и белыми камнями, брошей, заколок...
Стеклянных кубков.
Зеркал.
И весь Север, молчит, затаив дыхание. Пятнадцать зим исполнилось дочери Ину, хороший возраст, невестин. Пусть берег Тридуба любимую дочь от постороннего жадного глаза, но и его силы не хватило, дабы слухи пресечь. Летит слава о Пиркко, себя обгоняя
Нет под небом невесты краше.
Богаче.
Знатней.
И ждут Золотые рода, когда же решит Ерхо Ину назвать имя того счастливца, которому дочь отдаст. Вот только не спешит он расставаться с Пиркко.
Бережет.
Вот и сейчас ответил ей нежно, уговаривая потерпеть. И ногой дернул, меня поторапливая. Я поспешно вытерла излишки жира и, обернув стопу полотном, натянула войлочный башмак.
Все...
Встав с колен, я поклонилась отцу, на что он привычно не обратил внимания.
- Аану, останешься служить, - голос Ерхо Ину настиг меня у самых дверей, заставив вздрогнуть.
- Да, отец.
А столы уже накрывали. Разворачивались кумачовые праздничные скатерти, открывались дубовые сундуки, чтобы отдать драгоценный восточный фарфор, серебро и алое же стекло, что ценится превыше серебра и фарфора. Слуги тащили чеканные подносы с холодной дичью, окороками, хлебом утрешней выпечки, со всем, что только есть в отцовских подвалах.
И верно, сбивалась с ног кухонная челядь, тонула в чаду огромной печи, спеша жарить, парить, варить... не потерпит Тридуба пустого стола. Оскорбится.
- Иди, - зашипел управляющий, толкнув в спину. - Подай.
Он сунул мне в руки золоченый рог, тяжеленный, но боги меня упаси уронить или хотя бы расплескать. Я несла его осторожно, прижав к груди, вцепившись побелевшими пальцами в такую скользкую металлическую оплетку.
Ничего. Донесла.
Подала.
И удостоилась милостивого кивка: отец доволен моей старательностью.
Было время, когда я считала эти его кивки, и за каждым мне виделось нечто большее, чем просто похвала. Он ведь и мой отец тоже... и вдруг да наступит время, когда и для меня найдется место за этим столом.
Не нашлось.
Пустая надежда.
Служить мне уже приходилось. Стоять за левым плечом отца, следить, чтобы кубок его всегда был полон, да подавать с блюд, которые первым делом несли ему, те куски, на которые Ерхо Ину указывал.
Ничего сложного. Я справлялась.
Заодно, прислушиваясь к разговорам, неторопливым, ленивым, получала возможность узнать, что происходит во внешнем мире, далеком и от Лисьего лога, и от меня самой.
Но сегодняшний ужин проходил в молчании и не затянулся надолго. Поднявшись, отец бросил:
- Идем.
Куда?
И зачем?
Я прикусила язык, запирая ненужные вопросы. Кто я такая, чтобы задавать их?
Ерхо Ину подымался по лестнице медленно, останавливаясь на каждой третьей ступеньке, чтобы перевести дух. В животе его урчало. А массивные ладони то и дело ложились на поясницу. Пальцы впивались в бок, словно желали пробиться сквозь байковый халат с соболиным подбоем, рубаху и даже кожу, дотянуться до некой, одним лишь Ерхо ощущаемой занозы. И я впервые подумала, что, возможно, не столь уж силен Тридуба.
Мысль эта была крамольна, и я поспешила спрятать ее.
Ерхо, поднявшись на самый верх лестницы, обернулся. Не то, чтобы он сомневался, что я следую за ним, скорее уж оценивал пройденный путь.
Двадцать две ступени. И узкий коридор, в котором уже ждет слуга с толстой восковою свечой. Он тенью скользит, освещая путь, и останавливается у такой знакомой двери.
Сегодня мне разрешено переступить порог.
Горит камин. И шкура на полу влажновата: никак только-только вынесли на улицу, спешно избавляя от грязи. На столе у камина - кувшин и два кубка, впрочем, я не та гостья, которую будут угощать. Отец ходит по комнате, я слышу, как скрипят половицы под тяжестью его, но разглядываю пол, и подол платья, и свои руки...
...опять в трещинках, и кожа темная, грубая.
- Сколько тебе лет?
Он останавливается у камина, заслоняя огонь и свет.
- Шестнадцать, отец.
На год больше, чем Пиркко.
Но разве будет Ерхо Ину помнить о подобных мелочах?
- Хорошо... - это он не мне, но собственным мыслям. А мне вдруг становится страшно: моя судьба вот-вот переменится и... я не желаю перемен.
Я уже свыклась с Лисьим логом, со своим местом в нем, которое останется за мной до скончания времен или хотя бы моей смерти. С жизнью, известной на годы вперед.
Я только избавилась от пустых надежд.
И даже мечтать перестала.
- Ты выйдешь замуж, - Ерхо Ину говорит это странным тоном, мне кажется, что еще немного и он рассмеется, хотя я никогда не слышала, чтобы отец смеялся. - Да, ты выйдешь замуж...
Ему не нужен ответ.
И я молчу.
- Этот песий сын заслужил...
Так я стала невестой Янгхаара Каапо, прозванного Черным.
Правда, вряд ли он догадывался о моем существовании.
Глава 3. Дела человеческие

Пожалуй, следует рассказать о себе.
Я появилась на свет в середине лета, в день, который уже не принадлежал светлокосой Ламиике, хозяйке молодых трав, но еще и не отошел под крыло мужа ее, могучего Тайпи, чья борода сплетена из соломы да конского волоса.
Я появилась на свет в полдень, когда солнце взобралось так высоко, что стало маленьким, как глаз жаворонка. И лишь отражение его в воде было ярким.
Я появилась на свет не на заднем дворе, где рождались дети невольников, не на конюшне или в овине, но на белой половине дома. Трое суток мучилась моя матушка, прежде чем разрешилась от бремени. Говорили, что она была тонкой и слабой, а может - чересчур молодой, я же, унаследовавшая кровь Ерхо Ину, напротив, оказалась слишком велика для нее. И оттого вскоре после моего рождения матушка ушла. К Пехто ли, что уж готов был поднести ей чашу черного меда, к своим ли богам, оставшимся неизвестными, так ли важно? Я осталась одна.
Отец мой, Ерхо Ину, верно, и вправду высоко ценил рыжеволосую невольницу, если согласился взять меня на руки да трижды обвязать своим поясом, тем самым, любимым, из бычьей шкуры, серебряными бляхами украшенном. Его Тридуба и по сей день носит. Он вынес меня к камину и, невзирая на недовольство жены, показал огню.
Имя дал сам.
Аану.
Лето.
И дал пять монет богам, выкупая для меня судьбу и удачу.
Полагаю, что позже не раз и не два пожалел он об этой своей слабости, однако, давши слово, Ерхо Ину умел держать его. И меня не отправили в деревню, как иных его незаконных детей. Напротив, в доме появилась кормилица, полногрудая неторопливая Иррике. Мне кажется, что я помню ее голос и запах, уютное тепло огромного ее тела, и ласку рук, и надежность их...
Года не прошло, как появилась на свет моя сестрица, и Иррике отдали ей.
Она стала не первой из моих потерь, но пожалуй, самой горькой. Говорят, я плакала три дня... не помню. Не знаю. Возможно.
И не тогда ли я стала осознавать, сколь разительно отличаюсь от иных детей Ерхо Ину?
Незаконная.
Но признанная.
Свидетельство давней слабости великого Тридуба.
И память о том позоре, который пришлось пережить его жене. Мои братья о нем не забыли, что до сестрицы, то... подобные вещи ее заботили мало. Пиркко-птичка была не злой, скорее уж равнодушной, предпочитая не замечать того, что хоть как-то нарушало уют ее существования.
Нельзя сказать, чтобы меня как-то особенно унижали, били или же пытались сжить со свету - Ерхо Ину, хоть и не испытывал любви к старшей своей дочери, но и не позволил бы нарушить слово, богам данное. Нет, мне повезло стать частью рода, пусть бы и везение это в моих собственных глазах выглядело сомнительным.
К десяти годам я уже прекрасно осознавала, кто я есть. К двенадцати - что меня ждет: та же тихая жизнь в Лисьем логе. Покорность. Служение.
Когда-нибудь - ключи на поясе знаком высшего доверия.
И власть над слугами.
День за днем. Год за годом.
До самой старости. До самой смерти.
Будут сгорать весны, будут других звать к осенним кострам, над огнем клянясь в любви и верности. И не найдется смельчака, который рискнет, взяв меня за руку, провести под горящей рябиной. А иного, законного брака, мне и вовсе ждать не следует. Разве даст за мною Ерхо Ину столько золота, жемчуга или лошадей, чтобы муж благородной крови позабыл о моем незаконном рождении?
И не будет мужа.
Не будет детей.
Не будет ничего, помимо трудов во славу рода, во спокойствие моих братьев и драгоценной сестры.
Было время, когда мысли подобные доводили меня до слез, до слепых глаз и прокушенных пальцев, потому как несправедливым казалось все. А потом... потом я успокоилась.
Могло быть и хуже... я не буду знать голода и горя.
Побоев.
Нищеты.
Я стану хозяйкой в доме, пусть и буду зваться всего-то ключницей.
Я научусь тому, чего не умеет и никогда не будет уметь сестрица, а жены братьев, пришлые, принятые в род, станут относиться ко мне с уважением.
Нет, я смирилась.
И тут отец говорит о том, что я выйду замуж?!
Он же, махнув рукой, велел:
- Налей.
И я поспешно наполнила кубок вином, подала с поклоном и не отшатнулась, когда твердые пальцы сдавили щеки. Ерхо Ину разглядывал меня пристально, с каким-то новым, жадным вниманием. И я остро осознавала собственную некрасивость.
Да, мне шестнадцать.
Хороший возраст, тот самый, когда сами собой загораются искры, что щедро раздает светлокосая Ламиике девочкам при рождении. Да только мне, видать, не досталось.
Для женщины я была чересчур высока и тоща.
Моя кожа от рождения имела неприятный смуглый оттенок.
Лицо было узко. И губы - чересчур толсты, а нос, напротив, тонок и длинен. Волосы имели оттенок жухлой листвы. И лишь глаза мне нравились. Пусть бы круглые они, рыбьи, как говорила сестрица, зато яркого зеленого цвета, не то листвяной камень, не то трава молодая.
И ресницы, хоть рыжие, зато длинные, пушистые.
- Что ж не спросишь, за кого?
Настроение Ерхо Ину переменилось быстро. Он больше не гневался, но напротив, пребывал в некоем несвойственном ему прежде благостном расположении духа.
И руку разжав, отпустив меня, он вытер пальцы о халат.
- За... за кого вы велите, отец.
- Велю.
Замуж... разве смела я мечтать о подобном?
Свой дом.
Своя семья.
И крохотный шанс быть счастливой, который я точно не упущу.
- Ты всегда старалась быть послушной дочерью, - он осушил кубок одним глотком и вернул мне, взмахом велев наполнить. Руки мои дрожали, и я едва не выронила кувшин, такой вдруг неподъемный, неудобный. Вино вот расплескала, и отец нахмурился, однако не стал ругать. Он сел и вытянул ноги к огню, снял кисет, расшитый бисером, вытащил старую кленовую трубку, чубук которой был изрядно изгрызен.
- Подойди.
Я приблизилась.
- Сядь, - отец указал на шкуру.
И я присела, готовая ждать столько, сколько понадобится. И сердце, такое глупое безумное сердце металось в груди. Неужели ошибалась Аану? И отцу не все равно, что с тобой будет?
Он желает тебе добра.
И любит... возможно, что хоть немного, но любит.
Разве это не чудо?
Он же, набивая трубку табаком - отец действовал осторожно, бережно, но пальцы его были слишком неуклюжи, и табачный лист крошился. От него исходил терпкий особый запах - табак отцу привозили редкого сорта, крепкий с синим дымом, что подолгу не выветривался из покоев.
- Что ты слышала о Черном Янгаре? - спросил отец, прикусывая чубук.
И сердце остановилось.
- Выскочка... подлец, каких свет не видывал. Наглый песий сын... - Ерхо Ину произносил каждое слово медленно, словно смакуя. И я не смела перебить его вопросом.
Янгар Черный?
Кто ж не слышал о Янгхааре Каапо?
И неужели именно он...
- Подай, - Тридуб указал на кубок, забытый мною на столе.
Он заговорил, когда я вернулась на прежнее место.

Этот год для семьи Ину выдался тяжелым.
Нет, не оскудели земли могучего рода, не отвернулась удача от моих братьев. По-прежнему выходили в море драконоголовые боевые корабли и возвращались с добычей, по-прежнему родила золотую пшеницу земля, а леса дарили меха драгоценные. И груженые доверху, выползали ладьи уже не на войну - на торг, чтобы вернуться с тканями, кожами, стеклом и фарфором. Вина везли и золото...
Пожалуй, в том и беда, что богат был род Ину.
Могуч.
И корни его уходили в прошлое, переплетаясь с корнями иных родов.
Двенадцать их было, проросших из пшеничного семени, что обронила мать всего сущего, когда делила меж людьми золотую удачу. А о тринадцатом вспоминать не принято.
Опасно даже.
Древняя кровь, сродняясь с кровью, объединяла. И оглянувшись однажды, понял вдруг кёниг Вилхо, что древо рода его - лишь одно из многих. Не самое высокое оно. Не самое раскидистое. И не самое крепкое.
Кто и когда заронил кёнигу мысль об измене?
Не о той, близкой, почти совершенной, что ткут безлунными ночами, связывая слово со сталью, ненавистью полотно расшивая, но еще о нерожденной, живущей сугубо в мыслях, за которые, как говорят, не судят.
Да и не посмел бы учинить суд Вилхо.
Тронь одного, и многие восстанут. А против всех не удержаться даже Янгхаару.
И тогда иной путь избрал Вилхо.
Позвал он в Олений город старейшин от хитрых каамов, вайенов, туиров и всех, кого еще недавно числил врагами. Встретил их ласково, поднес каждому чашу золотую.
Назвал другом.
Да набросил на плечи плащ белый, который только советники носить могут.
Вот и вышло, что Советников стало втрое больше. И что двое из троих глядят в рот Вилхо, ловят каждое слово, желая одного - не утратить тех крох власти, которые им кинули.
Нет больше Совета.
Есть сборище стариков, готовых ноги кёнигу лизать.
Так сказал мой отец, и сплюнул на пол да плевок растер.
- Мало ему, - Ерхо Ину качал трубку в ладони, словно в колыбели, изредка прикасаясь губами к чубуку. Дым поднимался над его головой, и отец виделся мне грозным, словно сам Пехто.
Тот тоже, говорят, черен и космат.
- Вечно ему мало, утроба ненасытная... боится, выродок...
И я замирала, понимая, что не дозволенные слова произносит Тридуба. И верно сильный гнев испытывает он, если забылся, посмел сказать подобное.
Но дело не в отце, а в том, что решил Вилхо связать древние рода новыми узами.
Дюжину свадеб сыграли в Оленьем городе, поскольку не нашлось никого, кто пожелал бы спорить с кёнигом. И быть может, сам Ерхо Ину смирился бы, когда б речь сыновей коснулась. Но нет, потребовал Вилхо невозможного - отдать Пиркко-птичку.
Отец говорил.
А мое беспокойное воображение рисовало новую сказку. И Ерхо Ину в своей внезапной откровенности, подкрепленной вторым кувшином вина, находил такие слова, что я будто видела все.
Огромный зал.
И золотую гору трона, на которой восседает кёниг.
Сверху вниз смотрит он на подданных.
Золотой великан?
Отнюдь.
Великана отец уважал бы. А кёниг еще не стар, но уже толст. И кожу имеет бледную, женскую, с румянцем на щеках. Бороду свою тонким гребнем расчесывает, смазывая маслами драгоценными, отчего пахнет она цветами. Рядится он в шелка и бархаты, золотые цепи на шею вешает.
И глядя в кубок, вновь мной наполненный, вслух удивлялся Ерхо Ину, как вышло, что этакое ничтожество на троне воссело?
Ответ был известен: крепок трон, пока сильны мечи, на которые он опирается.
А нет на Севере бойца лучше, чем Черный Янгар.
Замолчал отец.
И продолжил. Я же, вновь наполнив вином его кубок, закрыла глаза: так легче увидеть то, что за словами стоит.

- Нашли мы для дочери твоей жениха, - таковы были слова кёнига. Все, собравшиеся в тронном зале, слышали их. И отец ответил со всей учтивостью, гнев сдерживая:
- Молода она еще для замужества. Куда спешить?
Огляделся он.
Огромен зал.
И красная дорожка кровавой полосой его пополам разделила. Вдоль дорожки, на циновках советники сидят, старцы в белых шерстяных халатах, поверх которых собольи шубы наброшены. Кивают они каждому слову кёнига. И кланяются высокие шапки, драгоценными камнями украшенные, едва ли не касаются друг друга.
За спинами советников аккаи возвышаются. Не угроза, но напоминание: вот истинная власть.
- Пятнадцать зим исполнилось, верно? - смотрел кёниг на советников, на аккаев, на Янгхаара Каапо, что застыл тенью в тени же трона.
Пятнадцать.
Сватали с тринадцати...
- Молода. Слаба, - упрямо повторил Тридуба, радуясь, что, привезя дочь в Олений город, все ж не решился ко двору представить.
Ей-то хотелось, птичке-невеличке, да впервые отказал Ерхо Ину дочери.
Нехорошо было при дворе в последние годы.
Много золота. Мало чести.
А спокойствия нет и вовсе.
- Ничего, за таким мужем, окрепнет. Радуйся, Ерхо, сам Янгхаар, прослышав о том, до чего красива у тебя дочь, пожелал взять ее... в жены.
Он нарочно говорил так, чтобы упрямый Тридуба понял: свадьбе быть. А не быть свадьбе, так быть войне. Но Ерхо Ину был не из тех, кого испугать можно.
- Нет, - ответил он, глядя в снулые глаза кёнига. - Для своей дочери я сам мужа подыщу.
Не ожидал Вилхо подобной дерзости.
И верно, подумал, что в этой войне никому не победить. Да, силен Янгхаар, и под рукой его многие сотни служат. Скажи слово - и полетят, понесутся по-над полями, обрушатся на мятежного Тридуба. Однако и у него род могучий. Ответит ударом на удар.
А там, глядишь, и многие, кто терпел, стиснув зубы, поднимутся.
Крепки еще золотые рода.
И свежи недавние их обиды.
Не истлела еще память о детях Великого Полоза...
- Чем же наш жених нехорош? - спросил Вилхо, чувствуя, как давит на темя тяжелая корона. Улыбаться себя заставил. - Разве не силен он?
- Силен. Не слышал, чтобы был кто сильнее.
- Разве беден?
- Богат, - согласился Ерхо Ину. И закивали советники, спеша согласиться. - Говорят, будто бы у него и рабы каждый день мясо едят.
- Разве собой не хорош?
- А тут, - Тридуба развел руками, - не мне судить. Я не девица.
- Так в чем же дело?
- Всем люб твой жених, кёниг, - и Ерхо Ину не желал войны. Кровь прольется? Да, но на пашни Ину. И полягут в землю те, кому бы это землю к севу готовить, а вместо пшеницы драконьими зубами взойдут на ней мечи да стрелы. И пусть бы пошатнется трон, да только останется ли кто, способный возрадоваться этакой победе. - Всем хорош... вот только какого он роду? Уж извини, но стар я для сказок. И знать желаю, что за кровь в его жилах течет. Не гнилая ли? Не порченная? Не оттого ли не говорит твой жених о предках, что стыдится их?
Молчал кёниг.
И замерли советники.
- Ты просишь, чтоб отдал я дочь... но кому? Сегодня удача с ним, а завтра уже и нет. Сегодня он сыплет золотом, а завтра и медью побираться станет. Сегодня силен, а завтра... кто знает. И только прошлое может сказать, каким будущее станет.
Правду говорил Ерхо Ину. И Янгхаар, до того часа стоявший неподвижно, тряхнул головой. Шаг он сделал, из тени трона выбираясь.
Расступились перед хозяином аккаи.
А он заглянул в синие глаза Ерхо Ину, который, усмехнувшись, продолжил.
- И как мне отдать единственную дочь за пса безродного? Да говорят еще и бешеного.
Ударом ответил на слова Янгхаар.
Не сталью - кулаком. Пошатнулся Тридуба, но устоял. Сплюнул кровь, вытер нос и поинтересовался:
- Неужто это все, на что способен славный Янгар?
Собственный его удар мог бы череп быку проломить, да только ушел Янгар, перехватив руку Тридуба. Вывернул так, что затрещали кости.
На колени поставить хотел Ину.
Да только устоял Тридуба.
И отступить не отступил, стряхнул Янгара и, подмяв под себя, сдавил.
...я знаю, что отец мачту переломить способен. Но Янгар оказался крепче мачты.
- Крепкий, песий сын, - Ерхо Ину потрогал поясницу. - И верткий, что блоха...
...это было почти похвалой.
Как бы там ни было, но двое сцепились у подножия трона, силясь друг друга одолеть. Молод был Янгхаар, но ярость его ослепляла. Стар был Ерхо Ину, но еще силен безмерно.
Кто победил бы?
Как знать.
- Хватит! - крикнул Вилхо, и голос его был полон силы. - Оба уйдите с глаз долой... нет. Стой. Ты, Янгар, готовься к свадьбе. Быть ей через три месяца. А ты, Ерхо, подумай еще раз. Отдай за Янгара свою дочь. А не отдашь... не будет войны, но не будет и мира. Пока же мы не желаем видеть ни тебя, ни сыновей твоих, никого из рода Ину...
...пришлось Ерхо Ину покинуть Олений город.
А вскоре узнал он, что закрыты отныне гавани для кораблей рода, как закрыты города и села Вилхо для торговли с Ину, как заперты солончаки и шахты с черным жирным углем, который подвозили к кузням Ину, как многое иное, бывшее обыкновенным, вдруг стало недоступно.

- Дочь, - Ерхо Ину смотрел на меня с усмешкой. - Кёниг при всех приказал отдать Янгару мою дочь. И я исполню повеление.
Он огладил косматую бороду, в которой застряли зеленые табачные крошки.
Верно, в тот миг Тридуба радовался, что никто в Оленьем городе не знает правды: у Ерхо Ину две дочери. И одну из них не жаль.

Оставить заявку на описание
?
Отзывы Рид.ру — Черный Янгар
5 - на основе 5 оценок Написать отзыв
1 покупатель оставил отзыв
По полезности
  • По полезности
  • По дате публикации
  • По рейтингу
5
02.02.2015 08:27
Книга написана в стиле сказания(так и просится на язык словосочетание сказания севера). В общем-то интересно и читается легко. Чуть необычен стиль написания(как уже было сказано выше это сказание), но это ерунда, произведение хорошее.
Нет 0
Да 0
Полезен ли отзыв?
Отзывов на странице: 20. Всего: 1
Ваша оценка
Ваша рецензия
Проверить орфографию
0 / 3 000
Как Вас зовут?
 
Откуда Вы?
 
E-mail
?
 
Reader's код
?
 
Введите код
с картинки
 
Принять пользовательское соглашение
Ваш отзыв опубликован!
Ваш отзыв на товар «Черный Янгар» опубликован. Редактировать его и проследить за оценкой Вы можете
в Вашем Профиле во вкладке Отзывы


Ваш Reader's код: (отправлен на указанный Вами e-mail)
Сохраните его и используйте для авторизации на сайте, подписок, рецензий и при заказах для получения скидки.
Отзывы
Найти пункт
 Выбрать станцию:
жирным выделены станции, где есть пункты самовывоза
Выбрать пункт:
Поиск по названию улиц:
Подписка 
Введите Reader's код или e-mail
Периодичность
При каждом поступлении товара
Не чаще 1 раза в неделю
Не чаще 1 раза в месяц
Мы перезвоним

Возникли сложности с дозвоном? Оформите заявку, и в течение часа мы перезвоним Вам сами!

Captcha
Обновить
Сообщение об ошибке

Обрамите звездочками (*) место ошибки или опишите саму ошибку.

Скриншот ошибки:

Введите код:*

Captcha
Обновить