Материк Материк \"Материк\" населен разными персонажами - вымышленными и самыми что ни на есть настоящими. Только вот отличить одних от других не всегда удается. Сказка оборачивается таежной былью, а быль уступает место чуду. \"Нет на Руси старинного города, где бы не жила легенда о человеке, который пробовал летать\", и у многих это получалось, ведь главное чудо - сам Человек. Потому в повестях Сергея Алексеева - автора знаменитой серии приключенческих романов \"Сокровища Валькирии\", лауреата премии имени М.А.Шолохова - и прекрасная дева обернется медведицей, и деревенский мужик такую меленку поставит, что даже в безветрие крыльями махать будет, а на берегах далекой сибирской реки зазвенит под талой водой струна беккеровского рояля... АСТ 978-5-17-047224-6
185 руб.
Russian
Каталог товаров

Материк

  • Автор: Сергей Алексеев
  • Твердый переплет. Плотная бумага или картон
  • Издательство: АСТ
  • Год выпуска: 2008
  • Кол. страниц: 350
  • ISBN: 978-5-17-047224-6
Временно отсутствует
?
  • Описание
  • Характеристики
  • Отзывы о товаре
  • Отзывы ReadRate
"Материк" населен разными персонажами - вымышленными и самыми что ни на есть настоящими. Только вот отличить одних от других не всегда удается. Сказка оборачивается таежной былью, а быль уступает место чуду. "Нет на Руси старинного города, где бы не жила легенда о человеке, который пробовал летать", и у многих это получалось, ведь главное чудо - сам Человек. Потому в повестях Сергея Алексеева - автора знаменитой серии приключенческих романов "Сокровища Валькирии", лауреата премии имени М.А.Шолохова - и прекрасная дева обернется медведицей, и деревенский мужик такую меленку поставит, что даже в безветрие крыльями махать будет, а на берегах далекой сибирской реки зазвенит под талой водой струна беккеровского рояля...
Отрывок из книги «Материк»
Сергей Алексеев Материк

Памяти матери моей Валентины Алексеевны Русиновой
ЧАСТЬ ПЕРВАЯ

Жил-был вятский мужик Меренька. Родителей Меренька рано схоронил и остался один-одинешенек. Лежит он день и ночь на печи и все думает, как тяжко ему да тоскливо жить на белом свете. А пока думал, корова во дворе от голода изревелась, конь все ясельки изгрыз, курочки, так те совсем легонькие сделались, поднялись на крыло и улетели. Однажды Меренька слез с печи и надумал хозяйством заняться. Коровенку, чтобы не пасти, за баню затащил, где трава по пояс выдурила, коня на волю отпустил, забрал последнее яичко из курятника и снова на печь. Давно время жениться пришло, однолетки Меренькины по одному да по двое ребятишек завели, а Меренька придет на вечерку в дырявых портках, над ним все девки смеются. Настали холода, у Мереньки ни палки дров. Обрубил, обколол он все углы у избы да в печи стопил — не нагрелся. Доняла его все-таки избяная стынь, запряг Меренька коня и поехал в лес за дровами.

Вот едет он по лесу, а навстречу ему красна девица идет. Белая коса на груди лежит, до самой земли достает, глаза ровно небо, глянешь — дух захватывает, а статью-то лебедь, да и только. Идет — земли не касается, рукою взмахнет — того и гляди, взлетит. Но одежа на ней — не лучше, чем у Мереньки: сарафан в заплатах, рубаха поизношена, как ситечко просвечивает.

— Чья-от будешь? — спрашивает Меренька, а сам глаз отвести не может. — И куда босая-то идешь?

— Сиротина я, — отвечает девица, — хожу по свету — горе мыкаю.

— Я тоже сирота, — говорит Меренька. — А зовут-то тебя как?

— Светлицей.

— Больно имечко чудное!.. Поехали со мной?

Поехали они вместе. Меренька выбрал подходящее дерево и стал его рубить. А топоришко у него тупой был, хоть садись на него и до Москвы катись. Тюкал-тюкал Меренька, нарубил горсть щепок и перестал.

— Топор-от поточить бы, — говорит он, — ловчей бы дело пошло.

Взяла Светлица топор, и не успел Меренька оглянуться, как она дерево-то уже и срубила, потом на полешки расколола и в сани сложила. На вид-то она тоненькая, а проворная оказалась — Меренька диву дался. Приехали они в избу. Светлица печь затопила, воды нагрела и давай стирать, мыть да чистить все кругом. Корову подоила, соломки коню дала, а то он уж ворота съел и за стены принялся.

Вечером Светлица зажгла лучину, достала откуда-то иголку с ниткой и говорит Мереньке:

— Снимай портки, заштопаю.

Меренька залез на горячую печь, отдал портки, а сам лежит, смотрит, как Светлица заплаты ставит, и думает: «Вот заштопает она портки, надену и скажу, чтоб замуж за меня выходила. Податься ей некуда, а кто ее возьмет еще, сиротину-бесприданницу?»

Надел он портки и говорит:

— Выходи за меня замуж?

Она опять этак покорно головку свою опустила и руками косу перебирает.

— Согласная я…

И зажили они вдвоем, да не надолго. Вскорости Светлица первенца Мереньке родила — Улыбой назвали. А там пошло: что ни год — то прибавление, и все парнишки, белоголовенькие, синеглазые. Светлица как с зарею встанет, за день и присесть некогда. То на пашне ломит, то сено косит, то по дрова в лес поедет. Рученьки-ноженьки гудят, а не видно никому. Какая гулянка случится — Светлица и здесь первая. Если песню запоет — народ-то вокруг будто онемеет: слыхом не слыхивали песен таких. Не жалостные они, однако же бабьи глаза пеленой затягивает, мужики вздыхают, а потом ходят как чумные. Плясать пойдет — каблучками пола не касается, ровно птица по кругу ходит. Кого крылами опахнет, тот без вина пьяный сделается.

— Экую красу Меренька взял, — стали говорить в народе. — Не гляди, что дрокомеля.

Меренька же грудь колесом и видеть никого не желает. А так все больше на печи лежит и думку свою думает, словно сахарную головку во рту держит. Парнишки-то по нему ползают, спину да пятки чешут, приговаривают:

— Тятенька наш, тятенька!

Поглядит Меренька на детишек и совсем растает:

— Экое диво, робенки-от мои! Ликом-то все на меня похожи!

— Вылитые, — соглашается Светлица, а сама глядит в сторону и улыбается, — похожи, как колоски на зернышко.

Настало время, когда в Меренькиной избенке совсем тесно сделалось, да и прохудилась она — ветер свищет.

— Надо бы избу новую поставить, — говорит однажды Светлица. — Пойдем, Меренька, лес рубить.

А Меренька давно заметил: как дождик пойдет на улице, так на печи сыро. Слез он, запряг коня, топоришко нашел — в лес собрался.

— Ты за братишками присматривай, — наказывает Светлица старшенькому Улыбе, — со двора их не пускай. Не ровен час — медведь набредет да утащит.

Избушка Меренькина на самом краю стояла, у леса, и медведи частенько наведывались. То курочку утащат, то корову напугают, а то и в овин залезут да снопы молотят. Улыбе-то к тому времени десятый годок пошел, большой уже парнишка, смышленый.

— Я, — говорит, — за братишками пригляжу. А коли медведюшка придет — вилами его.

Поехали Меренька со Светлицей в лес. Долго ехали, пока хорошего леса не нашли. Взял Меренька топор и начал дерево рубить. Уж он всяко махал да стучал, руки себе напрочь отвертел, а лесина стоит как стояла.

— Топор-от поточить бы, — говорит Меренька, — дело б иначе пошло.

— Дай-ко я попробую, — сказала Светлица, — авось у меня получится.

Не успел Меренька глазом моргнуть, а уж первое дерево на землю упало. За ним второе да третье. Дивится Меренька, затылок чешет:

— Экая проворная ты у меня! Ну, ты руби, а я отдохну маленько, притомился что-то…

Лег Меренька под дерево, любуется на свою женушку, радуется: не побрезговал, взял сиротину бездомную — вот оно и окупилось сторицей. В доме достаток, парнишки — загляденье одно, а уж о самой Светлице речи нет.

Теперь еще избу новую срублю, думает, и совсем хорошо будет.

Тем часом щепочка-то отскочила и прямо Мереньке в глаз.

— Ты потише! — осердился он. — Так и без глазу оставишь!

— Не кривись, Меренюшка, — покорно отвечает Светлица, — нечаянно я…

Задремал Меренька и слышит: топор все тише и тише стучит, однако деревья чаще падать стали. А потом и вовсе стук прекратился, и только лесины, слышно, о землю ухают. Долго ль, коротко ль спал Меренька, но когда проснулся — глядь: а лесу навалено! Три избы построить хватит. Поначалу-то деревья рубленные лежат, а дальше — с корнями повыдернутые. Светлицы же не видно нигде. «Эко баба разошлась, — думает Меренька, — отколь силы берутся!» Встал он, потянулся — да и обмер весь. Медведь по лесосеке ходит и этак шутя деревья валит. Опомнился Меренька, одним духом на сосну влез и кричит оттуда.

— Светлица, где ты?

Медведь-то лапы отряхнул, лоб свой мохнатый утер и говорит Светлицыным голосом:

— Туто-ко я!

И подходит к сосне, на которой Меренька сидит. Меренька же от страху еще выше забрался.

— Слазь, Меренюшка, — говорит медведь, — обедать пора.

Тот же ровно и не слышит, обнял дерево и орет дурнинушкой:

— Светлица-а-а!..

— Вот она я, — смеется медведь Светлицыным смехом и морду вверх задирает. — Слазь, дурачок мой, поедим маленько да лес-от возить будем.

Зажмурится Меренька — вроде Светлица его говорит, откроет глаза — медведюшка…

— Слазь, — уговаривает он, — робенки-от наши заждались, поди, по тятьке с мамкой соскучились.

Опамятовался немного Меренька, сообразил, что чудо вышло либо колдовство какое. Лешаки с бесами да ведьмы с чародеями по лесу во множестве ходют…

— Светлица, поглянь, ты же в медведя оборотилась! — сказал Меренька и на землю спустился. — Как же я жить с тобой стану, колды ты лохмата до когтиста! Ште люди-от про меня скажут?

Поднес медведь лапу свою к морде-то да как заорет! Да как заплачет! На землю упал, шерсть на себе дерет и ревмя ревет:

— Что же ты со мной наделал, Меренюшка? Была я Светлицей, а стала медведицей!..

У Мереньки мороз по коже, волосы дыбом. Конь захрапел, оторвал поводья и телегу по колоднику вдребезги разнес.

— Не стану я с медведицей жить, — говорит Меренька, — оставайся-ко в лесу да на люди не показывайся. Робенки-от наши как увидят — с вилами на тебя выйдут.

Как услышала Светлица-медведица о детях, так и встрепенулась вся. Взревела последний раз — грохот по лесу прокатился, птицы петь перестали — и побежала в сторону деревни.

«Ишо робят напужает», — подумал Меренька, взял топоришко и отправился следом.

Приходит он к своей избе, глядит — глазам не верит. На крылечке медведь сидит, а вокруг детишки хлопочут. Кто гребешком шерсть расчесывает, кто коготки на лапах обласкивает. Меньшой-то самый грудь сосет, причмокивает и улыбается. Чуть заметила Светлица-медведица мужика своего, Мереньку, облапила ребятишек и говорит:

— Тятька-то наш в лес меня жить отсылает.

— И мы с тобой! — заголосили дети и за шерсть ручонками похватались, будто за подол. — И мы стобой, мамка!

— Какая же она мамка, — говорит Меренька. — Ваша мамка — Светлица. А это медведица.

Тут первенец Улыба схватил вилы и на тятьку родного пошел.

— Уходи, — кричит, — откуда пришел!

Светлица же медведица подхватила парнишек, позвала Улыбу и в лес всех повела. Помелькали перед Меренькиными глазами их беленькие головенки и скрылись.

— Ну и ладно, — говорит Меренька, — а я на печь полезу.

Забрался он на печь, да лежать-то плохо: сверху каплет, с боков дует. Спустился тогда он на припечек да и нырнул в печь. Тепло ему там и сухо. Перед носом — горшок со щами. День лежит, второй. Когда щи-то подъел и в брюхе заворчало, чует — захотелось ему в рот что-нибудь положить. А близко нет ничего, рука только. Сунул ее в рот и давай сосать. Да вот беда, язык-то исцарапал. Поглядел Меренька на свою руку — батюшки! Лапа медвежья! И сам весь шерстью оброс.

— Ну вот, — говорит Меренька-медведь, — опять мы со Светлицей сравнялись. Пойду в лес искать, авось встречу еще раз.

Вылез он из печи, а тут собаки налетели и давай портки драть. Пока до лесу добежал — одни ремки и остались.

С той поры, сказывают, медведи поодиночке в берлогах лежат и от голода лапу сосут. Зиму-то лежат, а весной поднимаются и бродят вокруг деревень, высматривают. Подкараулит какой молодую девку — беловолосую красавицу — и в лес волокет. Не помнет, не поест, а только взаперти держит. Сам же ходит и ревет: спрашивает все, не Светлица ли? Голоса-то человечьего нету, а звериный рык где же девке-то понять? Ох и не стало житья девкам, особливо сиротинам, которым горе мыкать приходится!

Сказывают, с той же поры медведица-то одна в берлогу не ложится, обязательно старшенького с собою берет. Он и за младшенькими приглядит, и тятьку, если тот наведается, прогонит.

Многое люди про медведей сказывают, да ведома ли им жизнь-то медвежья?
1

Трофейный беккеровский рояль привезли в Торбу на одной платформе с артиллерийским тягачом, тоже трофейным. Порыжелый от ржавчины, грязно-зеленый тягач согнали на землю, выкрасили и отправили его в лес на трелевку хлыстов. Однако года четыре трофейная машина ползала по торбинским лесосекам, соперничая с лошадями и отечественными газогенераторными трелевочниками, пока внутри у нее что-то не сломалось. Запчастей к тягачу не было, и отлично сработанный немецкими инженерами вездеход с глубоко закрашенной свастикой стал ломтем железа и памятником послевоенной эпохи. Пройдет, наверное, еще лет пятьсот, а может, и больше, когда глыба стали превратится в прах, в ржавое пятно на желтом песке среди соснового бора. Как говорят — из земли пришло и в землю же ушло.

А беккеровский рояль сняли с платформы лишь через неделю. Затем месяц он стоял на станции, прикрытый обрезками горбыля, пока лесоучастовское начальство решало, куда его деть. Торба только еще строилась, и помещения, куда можно было затолкать черный ящик, пока не было. Наконец его погрузили на подводу, отвезли в центр поселка и поместили в сруб недостроенного клуба. Когда же клуб достроили, инструмент оказался прочно запертым в комнате, где разместилась библиотека. Чтобы выкатить его, требовалось ломать стену…

Так и простоял он там весь остаток жизни, заваленный книгами, щербатый и по-стариковски желтозубый. Молодая, но отчего-то хилая библиотекарша тетя Фрося держала на нем плитку с чайником и два раза в день кипятила воду, наливала ее в грелку и привязывала к животу. Едва чайник закипал — из недр черного ящика появлялся едва слышный гул, чем-то напоминавший бульканье воды.

На этом рояле сыграли всего дважды за все его существование в Торбе. Первый раз играл лилипут из заезжих гастролеров. Мне тогда было семь лет, но ростом я уже был с лилипута, а оба мы — вровень с инструментом. На концерт мы приехали на лошади, которую привязали у клуба, а тулупы, чтобы их не стащили вербованные, занесли к тете Фросе в библиотеку. Так вот, когда мы вернулись за тулупами, я увидел лилипута совсем близко. Он стоял перед черным ящиком с лицом растерянным и по-детски изумленным.

— Боже! — восклицал он. — Ведь это беккеровский рояль! Вы понимаете!

Тетя Фрося ничего не понимала и лишь смущенно пожимала плечами. Потом лилипут начал трогать своими маленькими пальчиками желтые зубы, и мне показалось, что в библиотеке заиграло радио: я не подозревал, что в черном ящике есть музыка.

— Нет-нет! Невозможно! — чуть не плакал короткий взрослый человечек. — Он расстроен. Он расстроен!

Рояль тащили из Германии в Торбу, чтобы приобщить лесорубов к серьезной музыке, однако народ в поселке собрался далекий от серьезности: вербованные (ныне их зовут приехавшими по оргнабору) да сосланные. Среди матюгов и блатных песен изредка проверещит плясовая на «хромке» — вот и вся музыка.

Второй раз играл тракторист Витька Жмых, одно время ухлестнувший за тетей Фросей. Он приходил из бильярдной, вежливо снимал фетровую зеленую шляпу и садился к инструменту. Играть, конечно, он не умел, однако черный ящик то грохотал, как бульдозер, то вдруг тоненько попискивал, и это тоже была музыка. Тетя Фрося сидела за спиной Витьки, и на бледном ее лице расплывался горячий румянец.

Отстояв свою эпоху, рояль очутился на улице. Ему обломали ноги, опрокинули набок и вывезли таким образом за клуб. В тот же день киномеханик оторвал крышку на деке и соорудил в кинобудке шикарный стол. И не было в этом никакого варварства, ибо до самой кончины рояль оставался для торбинских жителей просто черным ящиком. Переживала лишь одна тетя Фрося, видимо помня лилипута и Витьку Жмыха.

О том, что «музыка» лежит за клубом, я узнал от Ромки Войтекунаса. После уроков мы с ним побежали смотреть, что у ней внутри, однако ничего, кроме плоской железяки и множества струн, не нашли. Был, правда, еще нестройный ряд деревянных молоточков с мягонькими, будто конские губы, наклейками.

— Чур — мое! — сказал я.

— Нет, мое! — возразил Ромка. — Я первый нашел!

Мы подрались, затем покурили бычков, найденных под танцплощадкой, и решили, что «музыку» лучше отдать мне. Тогда еще был жив мой дед — бондарь, столяр и от нужды кузнец, а у Ромки деда не было вообще никакого, а значит, и некому ремонтировать «музыку». Мы взяли по палке и стали играть. Ромка водил сучком от толстых струн к тонким, я — наоборот. Получалось здорово, особенно если вести медленно и слушать каждую струну. Они переговаривались по-человечески: Ром-ка, Ром-ка — Се

Оставить заявку на описание
?
Штрихкод:   9785170472246, 9780007948741
Аудитория:   12 лет и старше
Бумага:   Газетная
Масса:   330 г
Размеры:   207x 133x 18 мм
Оформление:   Частичная лакировка
Тираж:   3 000
Литературная форма:   Роман
Сведения об издании:   2-е издание
Тип иллюстраций:   Без иллюстраций
Отзывы
Найти пункт
 Выбрать станцию:
жирным выделены станции, где есть пункты самовывоза
Выбрать пункт:
Поиск по названию улиц:
Подписка 
Введите Reader's код или e-mail
Периодичность
При каждом поступлении товара
Не чаще 1 раза в неделю
Не чаще 1 раза в месяц
Мы перезвоним

Возникли сложности с дозвоном? Оформите заявку, и в течение часа мы перезвоним Вам сами!

Captcha
Обновить
Сообщение об ошибке

Обрамите звездочками (*) место ошибки или опишите саму ошибку.

Скриншот ошибки:

Введите код:*

Captcha
Обновить