Пятая скрижаль Пятая скрижаль Мир Дженнака, принца Одиссара, подобен Земле, но цивилизация в нем зародилась не в Средиземноморье, а в Эйпоне, на материках двух Америк. Там воздвигнуты города и проложены дороги, там куют клинки, льют пушки и спускают на воду корабли, там поклоняются великим богам; и эти боги сделали Дженнака своим избранником, даровав ему долгую жизнь. Но, вступив в возраст зрелости, Дженнак узнает, что божественные дары являются тяжкой ношей и долгом: он, избранник, обязан спасти свой мир от разрушительных войн и алчных владык. Исполняя свое предназначение, он странствует и сражается, теряет и находит; а за самую дорогую из находок, за Пятую Скрижаль, он платит кровью своих друзей. АСТ 978-5-17-049927-4
72 руб.
Russian
Каталог товаров

Пятая скрижаль

  • Автор: Михаил Ахманов
  • Твердый переплет. Плотная бумага или картон
  • Издательство: АСТ
  • Год выпуска: 2008
  • Кол. страниц: 384
  • ISBN: 978-5-17-049927-4
Временно отсутствует
?
  • Описание
  • Характеристики
  • Отзывы о товаре
  • Отзывы ReadRate
Мир Дженнака, принца Одиссара, подобен Земле, но цивилизация в нем зародилась не в Средиземноморье, а в Эйпоне, на материках двух Америк. Там воздвигнуты города и проложены дороги, там куют клинки, льют пушки и спускают на воду корабли, там поклоняются великим богам; и эти боги сделали Дженнака своим избранником, даровав ему долгую жизнь. Но, вступив в возраст зрелости, Дженнак узнает, что божественные дары являются тяжкой ношей и долгом: он, избранник, обязан спасти свой мир от разрушительных войн и алчных владык. Исполняя свое предназначение, он странствует и сражается, теряет и находит; а за самую дорогую из находок, за Пятую Скрижаль, он платит кровью своих друзей.
Отрывок из книги «Пятая скрижаль»
Михаил Ахманов
Пятая скрижаль

1562 год, считая от Пришествия Оримби Мооль
Глава 1. День Тростника месяца Цветов. Пролив Коготь, к востоку от Бритайи.

Длинное измеряют коротким, широкое - узким,

тяжелое - легким; деяния же человеческие измеряются совестью.

Но нельзя отплясывать с ней танец чиа-каш;

нельзя называть черное белым, злое добрым,

недостойное достойным. Изумруд зелен, рубин ал,

и этого не изменить даже богам.
Книга Повседневного, Притчи Тайонела

За три десятилетия чешуйка со спины морского змея совсем не потускнела. Бережно хранимая в ларце, вместе с кейтабской чашей из голубой раковины, пергаментным свитком, белоснежным женским шилаком и другими памятными вещицами, эта пластинка величиной в две ладони светилась таким же зеркально-серебристым блеском, как и в тот день, когда Дженнак сорвал ее с исполинского мертвого тела, простертого на камнях, на берегу крохотного заливчика, служившего морским змеям кладбищем. Теперь, оправленная в металл, чешуйка сделалась зеркалом - не простым, но как бы представлявшим грядущее обличье посмотревшего в нее. Она была чуть выпуклой, и человеческое лицо в ней странным образом искажалось, выглядело старше, словно его обладателю вдруг добавили пятнадцать или двадцать лет; морщины становились глубже, глаза - тусклей, черты - более расплывчатыми и неопределенными. Но к самому Дженнаку это не относилось. Достигнув зрелости, он выглядел тридцатилетним, и этот облик не должен был меняться в ближайшие столетия - ибо власть времени над светлорожденным кинну была не такой всеобъемлющей и разрушительной, как над прочими людьми.

Значит, зеркало лгало, прибавляя ему лет! И все-таки Дженнак не мог с ним расстаться: оно являлось единственной памятью о той бухте на берегах Лизира, где умирали гигантские змеи и где угасло его влечение к Чолле. Теперь, по прошествии многих лет, он понимал это и не сожалел ни о чем - ибо, как сказано в Священных Книгах Чилам Баль, тяжел камень истины и его не спрячешь в мешке лжи. А ложь столь же смертельна для зарождающейся любви, как попавшая в ноздрю капля яда тотоаче…

Дженнак со вздохом отложил блестящую чешуйку и повернулся к обычному зеркалу - стеклянной пластине с серебряной фольгой, отражавшей лишь истину тонувшего в прошлом мгновения. Лицо его будто бы разом омолодилось, став таким, каким он привык его видеть последние двадцать лет во время своих магических упражнений. Темные брови, изогнутые подобно атлийскому клинку, высокий лоб с чуть впалыми висками, гладкие скулы, прямой, изящной формы нос, твердая линия рта, широковатый подбородок, кожа цвета бледного золота… Сильное лицо! Лицо властителя, пусть не сагамора, а всего лишь сахема, но правящего столь обширными землями, что к титулу его добавлено - Великий…

Он пододвинул зеркало к бойнице, небольшой и круглой, сквозь которую струился скудный свет северного солнца; пол слегка приподнимался под ним и сразу же падал вниз - следуя движению "Хасса", одолевавшего очередную волну. "Хасс", названный в честь белоснежного сокола, символа власти, был отличным и просторным кораблем, однако три сотни воинов, а также оружие и припасы, требовали слишком много места; в результате Дженнак ютился в крохотном каюте под кормовой надстройкой, где и выпрямиться-то в полный рост казалось непросто. Впрочем, он был неприхотлив; долгие странствия и жизнь в полудикой Бритайе приучили его довольствоваться малым.

Однако случались моменты, когда он нуждался в уединении. Люди его привыкли, что их сахем - или лорд, как называли его все чаще согласно бритскому обычаю - видит вещие сны, беседует с богами, испрашивая у них совета и одобрения; но магия… Магия, древнее таинство, рожденное еще до Пришествия Оримби Мооль, не имела отношения к богам - ни к светлому Арсолану и грозному Коатлю, ни к Сеннаму-Страннику и Тайонелу, Потрясателю Мира, ни к Провидцу Мейтассе и хитроумному Одиссу. Особенно тустла - редкостное и страшноватое умение, коему обучил Дженнака перед смертью Унгир-Брен, его старший родич, верховный одиссарский жрец. Да будет он счастлив в просторах Чак Мооль! Умирал он легко, прожив двести лет и еще три года, в завидном возрасте даже для светлорожденных.

Слабые солнечные лучи, просачиваясь сквозь округлую бойницу, падали на зеркало и лицо Дженнака. Он сосредоточился, пристально глядя на свое отражение; брови его выпрямились и походили теперь не на изогнутый атлийский клинок, а на прямое лезвие меча, выкованного в Тайонеле. Затем затрепетали ноздри, становясь более плоскими, расширенными, а на носу внезапно обозначилась горбинка - едва заметная, но тем не менее совсем не свойственная людям светлой крови. Кожа Дженнака начала бледнеть, принимая бело-розовый оттенок; зеленая радужина глаз поблекла, посерела и вдруг налилась голубым, словно два ярких изумруда обернулись тусклыми сапфирами; губы стали более тонкими, углы рта поехали вниз, подбородок сузился, лоб и щеки прорезали глубокие морщины, кости черепа как бы раздались, сделав лицо круглее. Наконец у левого уха появился шрам, кожа под глазами обвисла, а щеки потеряли свою упругость; под нижней челюстью тоже возник мешочек дряблой плоти, пересеченной складками.

Прождав время восьми вздохов и убедившись, что маска его не распадается, Дженнак довольно кивнул. Если окрасить брови и волосы в белесый цвет недозревшего маиса да приклеить под носом развесистую поросль усов, получится точь в точь физиономия Хирилуса, старого брита-слуги… Вот только шрам у него побольше и вроде бы раздвоенный на конце…

Он поправил шрам, удлиннил верхнюю губу, добиваясь полного сходства. Если просидеть в таком виде с рассвета до вечерней зари, то, пожалуй, станешь неотличим от Хирилуса! Мышцы сами запомнят, где надо стянуть кожу, а где - расправить ее; хрящи и кости, обратившись ненадолго мягким воском, отольются в новой форме, застынут, изменив облик до неузнаваемости; сохранится цвет глаз, и новая форма носа, и очертания рта, подбородка, скул и щек… Единственное, что неподвластно чародею-тустле - волосы; ни оттенок их, ни расположение на теле и лице. Все обитатели Срединных Земель, да и большая часть чернокожих и меднокожих аборигенов, населявших Жаркую Риканну, были безбородыми, безусыми и не имели волос на груди и ногах; и самому ловкому тустле не удалось бы украсить свои челюсти черной, рыжей или коричневой шерстью. Дженнак такого тоже не сумел бы, да и не было в том нужды: волосы - не нос, не губы, не глаза, их можно приклеить и снять, можно обрезать, можно перекрасить… Вот лишиться их полностью - это уже проблема! И потому ни один варвар Ближней Риканны, сколь ни походил бы он на одиссарца или кейтабца, на тайонельца или сеннамита, не смог бы выдать себя за жителя Срединных Земель. Даже человек смешанной крови - у них бороды все-таки росли.

Вспомнив об полукровках, Дженнак принял обличье Ирассы, одного из трех своих телохранителей, сына бритунки и одиссарского воина-хашинда. Затем, будто наслаждаясь своим всемогуществом, он вызвал в памяти иные лица - помощников и слуг, вождей, тарколов и санратов, и тех, кто ухаживал за его лошадьми, тех, кто правил его колесницами, тех, кто стоял у метателей и руля "Хасса", забирался на мачты, распускал паруса. Последним в этой череде смуглых и белолицых физиономий явился Амад, гость из Страны Пустынь, искатель справедливости, сказитель и певец, обитавший в Лондахе уже два года, с тех пор, как он был выкуплен Дженнаком у фарантов, бродячего континентального племени. Добиться сходства с Амадом оказалось несложно; его соотечественники, бихара, не носили бород и обличьем своим напоминали атлийцев.

Рассматривая в зеркале свое новое лицо, смуглое, сухощавое и темноглазое, Дженнак размышлял о том, сколь различно дарованное Кино Раа и приобретенное собственными трудами. Боги наделили его способностью к предвидению, но дар сей ему не подчинялся; миражи грядущего появлялись и исчезали независимо от воли его и желания, и он не мог ни вызвать их, ни управлять ими, ни насладиться зрелищем приятного, ни отвергнуть жуткое. Он лишь разглядывал картины, посылаемые сквозь мрак и холод Чак Мооль, Великой Пустоты; боги же показывали то, что желали, а не то, что ему хотелось знать.

Над магией, имевшей не божественное, но земное происхождение, он был вполне властен. Он мог изменить внешность и голос, мог вызвать видения на гладкой поверхности вод, мог даже - с некоторым усилием - проникнуть мыслью в далекую Эйпонну или в Края Восхода, лежавшие еще дальше. Но эти способности не являлись ниспосланными свыше, как талант предвидения; чтоб овладеть древним волшебством, он должен был трудиться и повторять снова и снова уже знакомое - как попугай, твердящий сотни раз заученную фразу. Особенно это касалось тустла; сие умение требовало постоянных тренировок, не реже, чем в три-четыре дня, чтобы лицевые мышцы сохраняли нужную подвижность, а пигментация кожи и зрачков поддавалась мысленному усилию. Впрочем, этот труд был Дженнаку не в тягость и даже развлекал его, заставляя выбросить из головы множество неприятных забот и сосредоточиться в уединении и покое.

Но покой - слишком редкий подарок для властителя, чья жизнь сцеплена с множеством других жизней, чье время драгоценно, чьи слова определяют судьбы тысяч; властитель принадлежит не самому себе, но обстоятельствам и людям. Одно из этих обстоятельств уже надвигалось на Дженнака под распущенными парусами, бороздило свинцовые северные волны, кралось проливом Когтя - и было до него лишь двадцать полетов стрелы. А люди… Люди уже стояли под дверью, размышляя, не пора ли потревожить светлорожденного сахема.

Привычным усилием он заставил исчезнуть мираж - видение большого крутобокого судна с вместительными трюмами, набитыми запретным грузом; затем стер лицо Амада, будто смыв с себя физиономию бихара пригоршней воды. Обличье его сделалось прежним, и, последний раз взглянув в зеркало, Дженнак поднялся, спрятал серебристый диск и чешуйку морского змеяа в ларец, захлопнул крышку и опоясался мечами. Сегодня, в День Тростника месяца Цветов, минуло ровно тридцать лет, как ему достались эти клинки - прямые и прочные, великолепной тайонельской работы, принадлежавшие некогда Эйчиду, его сопернику из Страны Лесов и Вод. По водам тем Эйчид давно уплыл в пылающем погребальном челне, а он, Дженнак, остался в живых - и значит, ему полагалось исполнить свой долг перед людьми и богами. Ибо, как сказано в Книге Повседневного, все на свете имеет свою цену - в том числе и жизнь человеческая.

В дверь осторожно постучали.

– Мой лорд?

Это был Ирасса, называвший его не сахемом, как полагалось в Одиссаре, а на бритский манер. Лорд… Одно это слово являлось напоминанием, сколь далек Одиссар и сердце его - Серанна, лежащие на западе, за Бескрайними Водами! Там, у золотых песков, нагретых солнцем, в кольце цветущих магнолий и маисовых полей, дремал древний Хайан, столица сагамора; там тянулись вверх дворцовые башни, увитые лозой, там, рассекая леса и болота, уходила к северу дорога Белых Камней, там высились насыпи, подобные рукотворным холмам, и ветер играл листвою пальм и яркими перьями накидок, там воздух был свеж и полон благоухания… Серанна, Страна Цветов! Дом, Очаг Одисса, родина!

– Мой лорд?

Дженнак вздохнул.

– Я иду, Ирасса… Иду!
* * *

– Пакити послал за тобой, господин, - с виноватой улыбкой произнес Ирасса, почтительно сложив руки перед грудью. Два остальных телохранителя, молчаливые сеннамиты Уртшига и Хрирд, подтвердили сказанное кивками. Им было под тридцать, но Ирасса, еще не отметивший двадцатипятилетия, все же считался старшим, ибо состоял при лорде с детства - с тех пор, когда мог, не нагибаясь, застегнуть на нем пояс. Правда, с тех времен он здорово подрос, превратившись из тощего мальчишки-слуги в ладного и крепкого парня. Вот только усы и бородка росли у него неважно, как у всех полукровок, но Ирасса холил их, не жалея сил, и расчесывал волосок к волоску.

Пятнадцать лет, рассеянно подумал Дженнак, оглядывая свой корабль; еще пятнадцать, и Ирасса превратится в зрелого мужа, в накома, водителя войк, потом - в советника, богатого опытом и многими уменьями, и, наконец, в немощного старца, вспоминающего подвиги юности… Век человеческий так краток!

На палубе все находилось в полной готовности и порядке. "Хасс" был трехмачтовым длинным боевым драммаром и, кроме кормовой башенки, где стояли рулевые, нес еще два высоких помоста для стрелков - на носу и меж первой мачтой кела и второй таби. Третья из мачт - чу, согласно кейтабской терминогии - примыкала к кормовой надстройке, куда вели с палубы две лестницы. Кейтабцы, морское племя, привыкшее спускаться и подниматься по канатам, сочли бы лестницы недопустимой роскошью, но кейтабцев на "Хассе" не было. Только люди Пяти Племен, уже начавшие забывать, кто из предков их принадлежал к Клану хашинда, кто - к сесинаба или ротодайна, кто - к шилукчу или кентиога; только одиссарцы и полукровкиы, их потомки от бритунских женщин. Правда, среди солдат всегда оказывалось больше воинственных ротодайна, хашинда и кентиога, среди охотников и следопытов - шилукчу, а среди мореходов - сесинаба, и это значило, что древние пристрастия сераннских племен еще не позабыты. Пакити, тидам и навигатор, командовавший кораблем, тоже был из сесинаба, из знатного рода вторых вождей. Род был знатным, но пятому сыну не досталось ни земли, ни рыболовных судов, ни приличной усадьбы, а посему Пакити, как и другие благородные отпрыски Одиссара, владевшие лишь мечом да панцирем, двинулся за океан, в Бритайю, где ждали его боевые труды, почет и угодья - вполне достаточные, чтобы его сетанна не претерпела ущерба. Он был отличным мореходом, этот Пакити, ровестником Дженнака, служившим ему уже восемнадцать лет.

На мачтах "Хасса" вздувались паруса, неяркое бледно-голубое небо было покрыто редкими облаками, свинцовые волны бились о борт, скроенный из прочного дуба, сизалевые канаты гудели на ветру. В Серанне в месяц Цветов воздух был теплым, ласкающим кожу, но тут, на севере, льды и снега, лежавшие в горах, еще дышали холодом. И от того арбалетчики, застывшие на помостах, и щитоносцы у бортов кутались в меха - не в легкие накидки из перьев, как было привычно для одиссарцев, а в тяжелые бритские плащи из волчьих шкур. Лишь те, кто готовил к бою метатели, огромные бронзовые цилиндры на станинах из железного дерева, пренебрегли теплой одеждой и доспехами; они ворочали свои орудия, подтаскивали громовые шары, и кожа их лоснилась от пота.

Ирасса набросил на плечи господина плащ, точно такой же, какие были на воинах; потом, приняв из рук Уртшиги убор Великого Сахема, возложил его Дженнаку на голову и отодвинулся, любуясь. Чем-то он сейчас напоминал Вианну, милую пчелку-чакчан, улетевшую в царство Коатля - не внешностью своей, вполне пристойной для воина и мужчины, но блеском серых глаз и выражением лица. Читались же на нем любовь и безмерная преданность.

Дженнак вздохнул и начал подниматься на рулевую палубу. Белые перья сокола трепетали над его головой, Ирасса и двое сеннамитов шли по пятам.

– Да будет с тобой милоссь Шесс-стерых! - присвистывая от возбуждения, Пакити вскинул руку. - Мы высс-следили их, ссветлый господин! Высс-следили! Там, где ты скасс-зал! Идут у берега, под серыми парусс-сами, крадутся, как койот к загону керравао… Всс-сгляни!

Он сунул Дженнаку зрительную трубу, но тот, отрицательно покачав головой, лишь усмехнулся. Эти трубы, даже самые лучшие, сделанные на кейтабских островах и называвшиеся Оком Паннар-Са, были ему не нужны, давно не нужны. Он и так видел этот корабль - двухмачтовый крутобокий парусник йамейнской постройки с опущенными балансирами, низко сидевший в воде; видел его палубу, где у метательных машин суетились смуглые коренастые мореходы с Островов, ощущал живое тепло и тревожную эманацию, исходившую из трюма, мысленно касался окрашенных в серое парусов. Серый цвет - цвет Коатля, повелителя Чак Мооль… Как бы не сменился он вскоре черным! И сменится, если кейтабец попробует удрать или сопротивляться!

Мореходы-островитяне на его борту уже заметили вызывающе алые паруса "Хасса" и попытались прижаться к берегу, раствориться на фоне бурых, лиловых и серых скал. Возможно, эта хитрость удалась бы, но не с Дженнаком, так как видел он сейчас внутренним зрением не один лишь кейтабский корабль, но и весь берег, всю оконечность огромного полуострова, самой северного в Ближней Риканне. Полуостров сей походил на распластавшуюся в прыжке випату, большую ящерицу из сераннских болот, но обитавшим в тех краях дикарям-норелгам очертания их земли напоминали дракона. Дракон, как было уже известно Дженнаку, относился к разряду мифических тварей; подобных чудищ не водилось ни в холодных, ни в жарких местах, что норелгов, впрочем, не смущало: для них полуостров был Драконьим, а сами они являлись Детьми Дракона. Быть может, и так - если судить по их редкостной кровожадности и страсти к грабежам. Но в Бритайю они уже не рисковали плавать, ибо всякий набег на вотчину Дженнака приносил им одних лишь мертвецов, и никакой ощутимой выгоды.

От остальных земель Риканны край драконьих потомков отделяло море Чати, мелкое и узкое, покрытое льдами три месяца в году; из него, двигаясь на запад по проливу Когтя, корабль мог достичь другого моря, Чини, столь же холодного, но глубокого и более обширного, открывавшегося на севере и юге в океан. За ним, на солнечном закате, высилась Бритайя, удел Дженнака - обширный остров, превосходивший все вместе взятые кейтабские острова; а дальше, до самых берегов Эйпонны, лежал океан - на целый месяц плавания при попутном ветре. Судно, ушедшее туда, терялось среди волн и вод, так что даже магическим вторым зрением отыскать его было нелегко, а уж нагнать либо перехватить становилось совсем неразрешимой задачей. И потому Дженнак выслеживал чужие корабли в этом проливе, изогнутом, как ястребиный коготь; здесь проходила морская дорога к землям норелгов и росайнов, и была она единственной, так как с севера, с океанского побережья, к Драконьему полуострову не подобрался бы никто. В сезоны Желтых Листьев и Белого Пуха воды там промерзали на длину копья, а Время Цветения становилось временем бурь и штормов, игравших ледяными горами. Так что всякий, желавший пробраться к норелгам на корабле, никак не мог миновать пролива Когтя.

И к счастью, подумал Дженнак, покосившись на своего тидама, чья физиономия уже горела охотничьим азартом. Пакити был невысок, но крепко сбит - вернее, сплетен из морских канатов, - и отличался широкими, как лопасть весла, ладонями. Подобно многим странствующим в океанах и морях он пил не легкое вино, а крепкое, и от того нос и щеки морехода покрывала сеточка красноватых прожилок; глаза у него были маленькие и всегда прижмуренные, словно от ветра, нос - расплющенный ударом скатарской палицы, выбившей заодно и передние зубы. Не слишком он был красив, этот Пакити, но свое дело знал и в винный кувшин заглядывал не перед дракой, а после нее.

– Ну, милосс-стивый сахем, как мы их восс-смем? - произнес он с хищной ухмылкой. - Тараном в бок и на дно? Или сс-своротим балансиры? Или всс-станем борт о борт и сс-спалим кейтабских жаб дотла?

– К чему палить? Все-таки не жабы они, а люди, - сказал Дженнак. - Будут сопротивляться, утопим. Но учти, Пакити: хоть это торговый корабль, а не боевой драммар, есть у них четыре метателя и горшки с огненным зельем. Так что ближе пятисот локтей ты к ним пока что не приближайся.

– Их метатели… - Пакити презрительно сморщился. - Наши бьют вшестеро дальше и вдвое точней!

Дженнак промолчал, не желая обсуждать очевидное. Взрывчатое зелье, изобретенное в Коатле, было теперь известно и одиссарцам; с его помощью из громовых метателей посылали шары весом в двадцать или пятьдесят мерных камней, и шары те могли разнести по камешку любую крепость. Правда, метатели оставались еще слишком громоздким оружием, подходящим для крепостных стен корабельных палуб, а не для армии, выступившей в поход, так что на сухой земле победу все еще добывали клинок, стрела, копье и воинская удача. На море же от двенадцати метателей "Хасса" не имелось иной защиты и спасения, кроме бегства.

Но парусник с острова Йамейн был хоть и прочен, и велик, да слишком неуклюж, и не мог уйти от боевого корабля. Не мог и защищаться - тем более, что лучшие стволы, самые дальнобойные и скорострельные, отливались в Одиссаре. Мог бы, пожалуй, спрятаться, но только не от взора кинну, что зрит серые паруса на фоне серых скал. И потому судьба его была предрешена.

"Хасс" мчался за кейтабцем подобно соколу, прянувшему на добычу, летел стремительно, неотвратимо, будто подгоняемый рукой Сеннама, повелителя ветров. Сеннам - да и прочие боги - были справедливы, и хоть при жизни не карали никого, но поворачивались спиной к недостойным и удачи им не посылали. А мореходы с парусника занимались явно нечестивым делом, так как в трюмах своих везли не мед и воск, не меха и шкуры, не серебро и медь, а живой товар. Да и зачем островитянам отправляться в неприветливые северные края за воском, шкурами или металлом? Воска и шкур хватало в Эйпонне, а серебра, в отличие от Иберы, у норелгов сроду не водилось. Люди - вот что было главным богатством Драконьего полуострова!

Расстояние меж кораблями сокращалось с каждым вздохом, и когда от "Хасса" до кейтабца пролегло пять полетов стрелы, кормчий повернулся к Дженнаку.

– Мой знак - на мачту! - распорядился тот. - И дай сигнал - пусть спускают паруса, ложатся в дрейф и готовятся к досмотру.

На таби, самой высокой из трех мачт, взвилось плетеное из алых перьев полотнище с контуром грозного сокола посередине - символ Одиссарского Очага; затем над серыми водами раскатилась звонкая дробь. Большой сигнальный барабан гремел повелительно и властно, будто напоминая, кто господин в этих землях и морях; его рокот, то резкий, то долгий и протяжный, привычно складывался в слова. Морской код был понятен всем на палубе "Хасса", и Дженнак видел, как люди его оживились. Одни, сбросив накидки из шкур, подтягивали ремни на доспехах, другие осматривали оружие, проверяя, легко ли выходят клинки из ножен, третьи надевали шлемы; стрелки возились у метателей, ворочая тяжелые стволы.

Йамейнский корабль попробовал спорить с судьбой - паруса не спустил, а по-прежнему прижимался к берегу, будто угрюмые серые скалы могли внезапно расступиться и скрыть его от преследователя. Маневр этот был опасен; от корабля до скал оставалось три сотни локтей, а у подножий их вода кипела как в бурлящем котле.

– Подарка прос-ссят, клянусь Чак Мооль! - просвистел Пакити. - Отосс-слать, мой господин?

– Отошли. Даже два! В воду и в скалы.

Приставив ладонь к наголовной повязке с трепещущими белыми перьями, Дженнак следил за дымным следом снарядов. Один из них упал в волны перед йамейнским кораблем, взметнув столб сизо-стальной бешено вращавшейся воды; второй с грохотом ударился в утес, раскололся, выхлестнул языки багрового огня. Эти громовые шары были врывчатым порошком, и трех-четырех попаданий хватило бы, чтоб отправить парусник на дно, к многорукому демону Паннар-Са, столь почитаемому в Йамейне, на Кайбе, Гайяде и прочих островах Морского Содружества.

Похоже, кейтабский тидам это понял; серые полотнища на мачтах поползли вниз, бушприт, обитый бронзой, повернул в море, в сторону "Хасса". Пакити тоже распорядился умерить ход, и теперь корабли сближались под треугольными парусами, растянутыми между передней мачтой и носовым тараном.

– Сс-сбить им балансс-сир? - спросил Пакити, потирая свой красноватый расплющенный нос. Глазки его сощурились, верхняя губа приподнялась, обнажая щель на месте выбитых зубов, и походил он сейчас на подслеповатую черепаху. Но то было обманчивое впечатление; хоть Пакити и потерял резцы, да сохранил клыки.

– Балансир не трогай, - произнес Дженнак, - им еще обратно плыть - туда, где товар брали. А вот метатели пусть сбросят за борт. Передай!

Снова загрохотал барабан, и на паруснике нехотя зашевелились. С расстояния пятисот локтей, что составляло половину полета стрелы, Дженнак уже различал отдельных мореходов - полуголых "чаек", работавших с парусами, рулевых, замерших у кормила, и приземистого шкипера на кормовой надстройке, кутавшегося в шерстяной плащ. Разглядел он и с полсотни вооруженных молодцов, чему не приходилось удивляться: у кейтабцев были весьма своеобразные понятия о торговле и о том, когда платить за товар монетами, а когда - стрелой либо ударом ножа.

Грохнул еще один выстрел, взвихрился водяной столб, и метатели с плеском рухнули за борт - островитяне, видно, поняли, что шутить с ними не собираются. Их тидам уже знал, с кем имеет дело, так как его зрительная труба нацелилась прямиком на среднюю мачту "Хасса", на знак с алым соколом; он, разумеется, пересчитал и белые перья в уборе Великого Сахема, и число людей на борту, и количество громовых метателей. А, пересчитав, начал, как человек трезвого ума, прикидывать убытки либо готовиться к трудной дороге в Чак Мооль. Как ведомо всем, люди достойные уходят в Великую Пустоту тропою из радужных лучей, а грешникам предстоит брести по раскаленным углям и пробираться зловонными болотами, где стерегут их кайманы, гигантские змеи и прочие чудища. И лишь Коатль, владыка мертвых, ведает, кому отмерен какой путь! Дженнак полагал, что торгующих людьми бог заставит помучиться преизрядно.

Высокий борт "Хасса" навис над палубой кейтабского корабля, затем раздался протяжный скрежет трущегося по обшивке балансира. Воины зацепили парусник крючьями, перебросили сходни; теперь оба судна, поимщик и пойманный, раскачивались в такт на невысоких морских волнах. Лица кейтабцев, крепивших сходни на своей стороне, были угрюмы - в их экипажах все мореходы являлись торговыми партнерами и всяк понимал, что грядущая сделка прибылей не сулит.

Кивнув телохранителям, Дженнак неторопливо спустился вниз, легко прошел по сходням и спрыгнул на палубу йамейнца. Островитяне послушно расступились перед ним, освобождая путь; грозные орудия "Хасса" были нацелены на кейтабцев, а двузубые копья и арбалеты в в руках солдат являлись столь же веским аргументом. Ирасса, Хрирд и Уртшига шагали за своим владыкой не притрагиваясь к оружию, но бросая по сторонам грозные взгляды. Они были на локоть выше любого из кейтабцев и шествовали среди них будто три драчливых гуся, попавших в утиную стаю.

Кормчий островитян поджидал Дженнака в позе покорности - голова склонена, руки разведены в стороны, колени полусогнуты. Но был он, как выяснилось, не один: за спиной его стояли два атлийца в богатых одеждах, и они, не в пример провинившемуся мореходу, не собирались просить о снисхождении. Старшему из них было лет сорок пять, и выглядел он вождем - похоже, не из последних, так как волосы его, связанные на затылке в тяжелый пучок, украшали пять серых пушистых перьев. Младший показался Дженнаку ровестником Ирассы; нефритовый топорик за его поясом свидетельствовал, что он носит чин накома. Разумеется, и вождь, и военачальник не были людьми светлой крови, но от широкоскулых лупоглазых кейтабцев отличались как ястреб от совы. Жилистые, крючконосые, с тонкими губами и непроницаемым взглядом узких глаз, они как будто не испытывали почтения к светлорожденному, уподобляясь в том варварам с Перешейка и разбойничьим кланам из северных лесов. Но дикарями их считать не стоило; их Очаг был воистину Великим, а сами атлийцы, народ угрюмый, воинственный и надменный, отличались редкой предприимчивостью и были извечными соперниками Одиссара. Правда, океанских судов они пока что не строили, а предпочитали нанимать островитян, знающих путь через Бескрайние Воды.

– Пощады, светлорожденный! - предводитель кейтабцев склонился, стукнувшись о палубу лбом. - Мое имя О'Тига, тидам с Йамейна… Пощады! Во имя Шестерых!

Упоминание Шестерых Кино Раа было общепринятым приветствием, и ответ - разумеется, дружелюбный - гласил: да пребудет с тобой их милость. Существовали, однако, варианты, и Дженнак выбрал тот, который больше подходил к случаю:

– Да свершится их воля!

Сие означало, что прощения и милости не будет - и, догадавшись об этом, О'Тига опять стукнулся лбом о твердые доски, атлийцы же мрачно переглянулись. Дженнак повелительно кивнул старшему, и тот нехотя пробормотал по-кейтабски:

– Ах-Кутум, вождь и носитель опахала владыки Ах-Ширата… Кажется, мой светлый господин, Уделы наши сейчас не воюют?

Не глядя на него - как и на второго атлийца, не пожелавшего представиться - Дженнак обратился к О'Тиге.

– Что ты делаешь в этих водах, тидам? Йамейн - жаркий остров, а здесь прохладно… слишком прохладно для кейтабцев, привыкших к теплым морям!

– Но эти моря не запретны, - шепнул О'Тига, сложив ладони перед грудью и принимая позу почтения. Кажется, он был обучен киншу и хорошо владел языком жестов, знаков и поз, распространенным во всех землях Эйпонны.

– Моря не запретны, - согласился Дженнак, - запретен товар, который везет твое судно. Может, покажешь его? Может, я ошибаюсь, и в трюме твоем камни с норелгских гор да лед с их вершин? Если так, я выплачу тридцать тысяч серебряных чейни, одиссарских либо атлийских, каких пожелаешь! Или атлийские у тебя уже есть?

Монеты обоих Уделов были одинакового достоинства, формы и веса, но одиссарская - сплошная, атлийская же - с дырочкой посередине. Кормчий, несомненно, намек на атлийские чейни понял и потемнел, как випата, залегшая в черной болотной грязи. Старший из атлийцев раскрыл было рот, но Дженнак скользнул по нему строгим взглядом, и тот не решился заговорить.

– Ну, так посмотрим, что у тебя в трюме? Открывай!

О'Тига нехотя пошевелил рукой, и мореходы, угрюмо поглядывая то на грозного сахема с его телохранителями, то на щетинившийся копьями борт "Хасса", принялись стаскивать деревянные щиты с крышки люка. Как на всех кейтабских кораблях, она находилась между мачтами, и вниз свисали канаты да веревочные лестницы. Обычно это пространство под палубой делилось на две части: в одной обитали моряки, в другой, за переборками, хранились запасы, бурдюки с водой и полезный груз. Но на этом корабле все обстояло иначе.

Когда Дженнак, сопровождаемый О'Тигой и обоими атлийцами, приблизился к темной дыре люка, ноздри его затрепетали. Из трюма тянуло зловонием; запах пропотевшей одежды, немытых тел и нечистот разлился над палубой словно незримый туман, дыхание смрадного болота среди непроходимой чащи, где обитают лишь змеи, жабы да кайманы. Болота тут, разумеется, не было, а вот кайманы имелись - и глядели они на Дженнака внизу вверх сотнями ненавидящих мутно-серых глаз. Светлые взлохмаченные лохмы, мускулистые тела, заросшие шерстью, тяжелые квадратные челюсти, оскаленные в угрозе зубы… Норелги! Разумеется, крепкие молодые мужчины от восемнадцати до тридцати; самый ходовой товар в Коатле, будущая гвардия владыки Ах-Ширата, Простершего Руку над Храмом Вещих Камней…

Взирая на них сквозь широкую прорезь люка, Дженнак подумал, что вот перед ним рабы, невольники, продавшие самих себя и вовсе не жаждущие освобождения. Их не взяли в бою и не родили их матери-рабыни, но каждый из этих дикарей готов был променять свободу и неприветливую свою землю на горсть серебряных монет и право воевать и грабить - не здесь, в нищей Риканне, где многим не разживешься, а за Бескрайними Водами, в Срединных Землях, в сказочной Стране Заката… Они были воинами, необузданными и дикими, но палки атлийских десятников делали из них солдат - превосходных солдат, пусть не столь искусных, как одиссарцы или сеннамиты, но отличавшихся силой быка и жестокостью ягуара.

Нет, они совсем не стремились к освобождению! Они готовы были ждать, готовы были претерпеть мучительную дорогу в тесном и грязном корабельном трюме, готовы были пить затхлую воду и есть провонявший рыбой пекан… Зато потом, потом!.. Вместо каменистого и бесплодного полуострова, лежавшего между морем Чати и вечными льдами, их ожидали цветущие майясские города, крохотные беззащитные княжества Перешейка, богатства Арсоланы и Рениги, фруктовые рощи и поля одиссарских переселенцев, обосновавшихся на правом берегу Отца Вод… Все это было куда привлекательней снежных гор и ледяных равнин Земли Дракона!

Наглядевшись на человеческую стаю, в молчании скалившую клыки, Дженнак повел бровью, приказывая закрыть зловонное отверстие и повернулся к тидаму.

– Лучше бы ты возил в Коатль лошадей, О'Тига. В Ибере есть отличные скакуны… да и у меня в Бритайе не хуже…

Кейтабец потупился.

– За лошадей столько не платят, милостивый господин.

– Но риска меньше! Торгующий же людьми лишен покровительства Одисса… Сколько их там? - Дженнак кивнул в сторону люка. - Полторы сотни?

– Только сто восемнадцать! Клянусь клювом Паннар-Са!

– А я говорю - полторы! И за каждого тебе обещали по двести чейни. ведь так? Атлийских чейни, клянусь секирой Коатля!

Рука младшего атлийца потянулась к топору, а старший, скривив тонкие губы, начал:

– Однако, светлый сахем…

– Лорд не дозволил тебе говорить, койот! - за спиной Ах-Кутума вырос Ирасса. - Ты, вонючий скунс! Крючконосая падаль! Держи рот на запоре!

Койоты и скунсы в Бритайе не водились, так что Ирасса в жизни не встречался с такими нечистыми тварями, но обругать умел любого - хашинда, его отец, научил отпрыска всем солдатским премудростям. А их каждому воину было известно столько же, сколько звезд на небесах - про пасть, помет и кишки койота, гнилую утробу каймана, черепашьи яйца, скунсово отродье и дерьмо попугая. Если добавить сюда слова, выведанные Ирассой от сверстников-бритунцев, арсенал у него получался богатый.

Выслушав сказанное телохранителем, Ах-Кутум почернел лицом и прошипел со злобой:

– Во имя Шестерых! Что творится в мире! Полукровка, дикарь, оскорбляет атлийского вождя! Пусть Мейтасса проклянет меня, если я не увижу цвет его крови!

В ладонях атлийца вдруг сверкнули метательные ножи, но Ирасса оказался быстрее: пальцы его легли на запястья Ах-Кутума, сковав их прочными узами.

– Вышвырнуть крысу за борт, мой лорд?

– Подожди. - Отобрав у атлийца оружие, Дженнак перебросил оба клинка Уртшиге. - Ты, Ах-Кутум, здесь не вождь, не воин и не взятый в бою пленник, которого я отпустил бы за выкуп или из милости. Ты сам проклят Мейтассой! Ты и правда койот и скунс, ибо попался на торговле людьми, запретной для всякого, кто почитает Чилам Баль! Или ты, называющий себя вождем, не знаешь Святых Книг и заветов Вещих Камней?

– Изумруд зелен, рубин ал, и этого не изменить даже богам! - пробормотал атлиец, словно желая продемонстрировать, что хотя бы Книга Повседневного, первая из свода Чилам Баль, ему известна. - Ты, светлорожденный, судишь так, как выгодно тебе. Ты носишь белые перья властителей Одиссара и думаешь как одиссарец; ты уверен, что вся Риканна, от Бескрайних Вод до Вод Заката, принадлежит Дому Одисса и Дому Арсолана, не считая тех жалких угодий, коими вы одарили кейтабцев. А раз так, то иным Великим Уделам нечего искать в Восточных Землях! Они там лишние! Мед и вино поделят без них!

Дженнак приподнял брови.

– Кто запрещает тебе возить норелгам вино и менять его на мед? Кто запрещает воздвигнуть город на их побережье? Кто запрещает торговать зерном и металлом, перьями и нефритом, свиньями, птицей и лошадьми? - Он выдержал паузу, всматриваясь в хмурую физиономию атлийца. - Но сагамор, мой родич, отправил послания твоему владыке Ах-Ширату и Ко'ко'нате, повелителю Мейтассы, и сказано в них, что ни один из эйпоннских Уделов не должен держать в своих землях двуногий скот. Ни рабов-ремесленников, ни земледельцев, ни рыбаков, ни прислужников, ни погонщиков, ни солдат! Ибо сказано в Книге Тайн: что есть человек? Существо, наделенное телом, свободой и разумом. Не только телом и разумом, но и свободой! Ты не согласен с богами, Ах-Кутум?

– Я с ними не спорю, как и мой владыка, повелитель Очага Коатля. Я спорю с тобой! Ты говоришь про тех людей - рабы! - атлиец грохнул кулаком по крышке люка. - А я говорю - наемники! Такие же, как твой ублюдок-полукровка и твои сеннамиты!

Наемники! Так он желает их называть, чтобы оправдаться перед богами, подумал Дженнак. Что ж, творящий неправедное тоже надеется уберечь и честь свою, и сетанну… Пусть на словах, но уберечь… Хотя обманывает он лишь самого себя…

На краткое время вздоха перед Дженнаком мелькнула палуба, залитая кровью, помертвевшее лицо атлийца, нож, пронзивший его шею, полураскрытый рот с белой полоской зубов. Картина слегка раскачивалась, и мерный ритм этих подрагиваний будто подсказывал, что дело происходит на корабле, то ли на паруснике из Йамейна, то ли на другом судне. В точности Дженнак этого не знал, ибо ни корабельных мачт, ни знаков Удела, ни самого моря или берега боги ему не показали; он видел лишь крохотный эпизод, что будет вплетен в незримую ткань грядущего через мгновение, через месяц или спустя десять лет. Но для атлийца этот ничтожный миг был равен расстоянию меж жизнью и смертью.

Он не собирался более пререкаться с Ах-Кутумом или сообщать о промелькнувшем перед ним видении, а потому, коснувшись белых перьев, развевавшихся над головой, произнес:

– Когда ты отправишься в Чак Мооль, атлиец, не рассчитывай, что уйдешь туда радужным мостом. Я думаю, что путь твой будет долог, достаточно долог, чтобы ты успел поразмышлять о рабах и о наемниках. И, быть может, ты попадешь к Коалю уже сегодня. Ведь жизнь твоя, как любил говорить один мой знакомый кейтабец, не стоит сейчас дыры от вашего чейни.

О'Тига, слушавший в почтительном молчании, выпучил глаза.

– Кто же это сказал, господин?

– О'Каймор, тидам на службе властителя Ро'Кавары… Слышал про него?

Глаза у йамейнского морехода совсем вылезли на лоб, а люди его, державшиеся в отдалении, принялись перешептываться.

– Кто же в Кейтабе не знает про О'Каймора! И кто же не знает о тебе, Великий Сахем! Вы с О'Каймором - да будет он благополучен в пространствах Чак Мооль! - первыми переплыли Бескрайние Воды. У берегов Лизира шторм обрушился на ваши корабли, а вместе с ураганом пришел Паннар-Са, Морской Старик, и ты сражался с ним, светлорожденный… Так сказано в песне О'Каймора! А песня та… - О'Тига раскрыл рот, намереваясь исполнить сказание о той схватке и победе, одержанной светлым господином с помощью Сеннама, покровителя странников, но Дженнак лишь усмехнулся.

– Ты видел мой знак и слышал мои слова, - произнес он, - и теперь ты знаешь, кто я такой. Готов ли ты покориться моему приговору, кормчий?

Под презрительными взглядами атлийцев О'Тига вновь повалился на колени.

– Готов, светлорожденный! Я признаю, что судно мое нанято почтенным Ах-Кутумом, дабы перевезти в Коатль отряд норелгских дикарей… Я признаю, что заплатил вождям их тканями и серебром, и что люди в трюме моего корабля куплены, как скот, как горшки вина, как кипы кож или иной товар… Я признаю, что за каждого из них мне обещано по двести чейни, если смогу я избежать твоих дозорных кораблей и добраться до атлийского побережья… Я признаю все это, потомок богов, и молю о милости и пощаде! И о прощении!

– Пощада и прощение - разные вещи, - вымолвил Дженнак. - Я не буду отбирать твой парусник и не пущу его на дно; вот моя милость и пощада, тидам - во имя памяти О'Каймора, кейтабца, ставшего мне другом! Но прощения не жди. Слушай мой приговор: ты высадишь всех норелгов на берег - не на родное их побережье, а прямо тут, среди бесплодных скал; пусть добираются на родину как могут и помнят, что в Стране Заката им не бывать. Потом ты отправишься в Йамейн, соберешь тридцать тысяч чейни - ровно столько, сколько обещано тебе Ах-Кутумом - и переправишь серебро в Хайан, брату моему, чаку Джиллору; и ты расскажешь всем в Кейтабе, как был наказан мною и предупрежден, что в следущий раз отберу я не деньги твои, а жизнь. Хайя! Я сказал!

О'Тига вновь стукнулся лбом о твердые доски палубы; казалось, он испытывал облегчение, отделавшись столь немногим. Кейтабцы любили деньги; они умели их наживать, но умели и терять. И хотя тридцать тысяч полновесных серебряных монет являлись крупной суммой, О'Тига мог компенсировать свои убытки за два-три удачных рейса в Лизир, Иберу или в богатый золотом Нефати. Перенаселенный Кейтаб нуждался в лизирском зерне, а иберских лошадей охотно покупали во всех Уделах Эйпонны, особенно в Сеннаме. Стада сеннамитов были необозримыми, и конный мог устеречь их гораздо лучше пешего.

– Хвала Шестерым! - воскликнул О'Тига. - Ты оказал мне милость, светлорожденный, ты почтил меня доверием! Ибо как ты узнаешь, что я выполню все, сказанное тобой?

– Я узнаю, - сказал Дженнак, - узнаю.
Содержание
Глава 1. День Тростника месяца Цветов. Пролив Коготь, к востоку от Бритайи.
Глава 2. День Чультуна месяца Цветов. Лондах, Южная Бритайя.
Глава 3. День Пальмы месяца Света. Западная Ибера, побережье Бескрайних Вод.
Глава 4. Месяц Зноя, от Дня Проса до Дня Сосны. Дикий Берег, дельта Матери Вод.
Глава 5. Месяц Зноя, от Дня Ягуара до Дня Ветра. Воды южного Ринкаса и Лимучати; Западный Океан и Инкала
Глава 6. Месяц Плодов, от Дня Змеи до Дня Керравао. Юката, древний город Цолан
Глава 7. Месяц Плодов, День Керравао. Юката, Храм Вещих Камней
Комментарии к романам "Другая половина мира" и "Пятая скрижаль"
КОМПЕДИУМ - МИР ДЖЕННАКА
1. БОГИ, СТРАНЫ И ОБИТАТЕЛИ МИРА ДЖЕННАКА
2. ТЕРМИНЫ .
Штрихкод:   9785170499274
Аудитория:   Общая аудитория
Бумага:   Газетная
Масса:   330 г
Размеры:   206x 133x 22 мм
Оформление:   Частичная лакировка
Тираж:   5 000
Литературная форма:   Роман
Тип иллюстраций:   Без иллюстраций
Негабаритный груз:  Нет
Срок годности:  Нет
Отзывы
Найти пункт
 Выбрать станцию:
жирным выделены станции, где есть пункты самовывоза
Выбрать пункт:
Поиск по названию улиц:
Подписка 
Введите Reader's код или e-mail
Периодичность
При каждом поступлении товара
Не чаще 1 раза в неделю
Не чаще 1 раза в месяц
Мы перезвоним

Возникли сложности с дозвоном? Оформите заявку, и в течение часа мы перезвоним Вам сами!

Captcha
Обновить
Сообщение об ошибке

Обрамите звездочками (*) место ошибки или опишите саму ошибку.

Скриншот ошибки:

Введите код:*

Captcha
Обновить