Великая Отечественная война в русской литературе Великая Отечественная война в русской литературе В книгу вошли произведения о Великой Отечественной войне: \"Обелиск\" В.Быкова; \"Убиты под Москвой\" К.Воробьева; \"В окопах Сталинграда\" В.Некрасова обязательные для чтения и изучения в средней общеобразовательной школе. АСТ 978-5-17-017202-3, 5-17-017202-8
230 руб.
Russian
Каталог товаров

Великая Отечественная война в русской литературе

Временно отсутствует
?
  • Описание
  • Характеристики
  • Отзывы о товаре
  • Отзывы ReadRate
В книгу вошли произведения о Великой Отечественной войне: "Обелиск" В.Быкова; "Убиты под Москвой" К.Воробьева; "В окопах Сталинграда" В.Некрасова обязательные для чтения и изучения в средней общеобразовательной школе.
Отрывок из книги «Великая Отечественная война в русской литературе»
За два долгих года я так и не выбрал времени съездить в ту не очень и
далекую от города сельскую школу. Сколько раз думал об этом, но все
откладывал: зимой - пока ослабнут морозы или утихнет метель, весной - пока
подсохнет да потеплеет; летом же, когда было и сухо и тепло, все мысли
занимал отпуск и связанные с ним хлопоты ради какого-то месяца на тесном,
жарком, перенаселенном юге. Кроме того, думал: подъеду, когда станет
свободней с работой, с разными домашними заботами. И, как это бывает и
жизни, дооткладывался до того, что стало поздно собираться в гости -
пришло время ехать на похороны.
Узнал об этом также не вовремя: возвращаясь из командировки, встретил
на улице знакомого, давнишнего товарища по работе. Немного поговорив о том
о сем и обменявшись несколькими шутливыми фразами, уже распрощались, как
вдруг, будто вспомнив что-то, товарищ остановился.
- Слыхал, Миклашевич умер? Тот, что в Сельце учителем был.
- Как умер?
- Так, обыкновенно. Позавчера умер. Кажется, сегодня хоронить будут.
Товарищ сказал и пошел, смерть Миклашевича для него, наверно, мало что
значила, а я стоял и растерянно смотрел через улицу. На мгновение я
перестал ощущать себя, забыл обо всех своих неотложных делах - какая-то
еще не осознанная виноватость внезапным ударом оглушила меня и приковала к
этому кусочку асфальта. Конечно, я понимал, что в безвременной смерти
молодого сельского учителя никакой моей вины не было, да и сам учитель не
был мне ни родней, ни даже близким знакомым, но сердце мое остро защемило
от жалости к нему и сознания своей непоправимой вины - ведь я не сделал
того, что теперь уже никогда не смогу сделать. Наверно, цепляясь за
последнюю возможность оправдаться перед собой, ощутил быстро созревшую
решимость поехать туда сейчас же, немедленно.
Время с той минуты, как я принял это решение, помчалось для меня по
какому-то особому отсчету, вернее - исчезло ощущение времени. Изо всех сил
я стал торопиться, хотя удавалось это мне плохо. Дома никого из своих не
застал, но даже не написал записки, чтобы предупредить их о моем отъезде,
- побежал на автобусную станцию. Вспомнив о делах на службе, пытался
дозвониться туда из автомата, который, будто назло мне, исправно глотал
медяки и молчал, как заклятый. Бросился искать другой и нашел его только у
нового здания гастронома, но там в терпеливом ожидании стояла очередь.
Ждал несколько минут, выслушивая длинные и мелочные разговоры в синей, с
разбитым стеклом будке, поссорился с каким-то парнем, которого принял
сначала за девушку, - штаны клеш и льняные локоны до воротника вельветовой
курточки. Пока наконец дозвонился да объяснил, в чем дело, упустил
последний автобус на Сельцо, другого же транспорта в ту сторону сегодня не
предвиделось. С полчаса потратил на тщетные попытки захватить такси на
стоянке, но к каждой подходившей машине бросалась толпа более проворных, а
главное, более нахальных, чем я. В конце концов пришлось выбираться на
шоссе за городом и прибегнуть к старому, испытанному в таких случаях
способу - голосовать. Действительно, Седьмая или десятая машина из города,
доверху нагруженная рулонами толя, остановилась на обочине и взяла нас -
меня и парнишку в кедах, с сумкой, набитой буханками городского хлеба.
В пути стало немного спокойнее, только порой казалось, что машина идет
слишком медленно, и я ловил себя на том, что мысленно ругаю шофера, хотя
на более трезвый взгляд ехали мы обычно, как и все тут ездят. Шоссе было
гладким, асфальтированным и почти прямым, плавно покачивало на пологих
взгорках - то вверх, то вниз. День клонился к вечеру, стояла середина
бабьего лета со спокойной прозрачностью далей, поредевшими, тронутыми
первой желтизной перелесками, вольным простором уже опустевших полей.
Поодаль, у леса, паслось колхозное стадо - несколько сот подтелков, все
одного возраста, роста, одинаковой буро-красной масти. На огромном поле по
другую сторону дороги тарахтел неутомимый колхозный трактор - пахал под
зябь. Навстречу нам шли машины, громоздко нагруженные льнотрестой. В
придорожной деревне Будиловичи ярко пламенели в палисадниках поздние
георгины, на огородах в распаханных бороздах с сухой, полегшей ботвой
копались деревенские тетки - выбирали картофель. Природа полнилась мирным
покоем погожей осени; тихая человеческая удовлетворенность просвечивала в
размеренном ритме извечных крестьянских хлопот; когда урожай уже выращен,
собран, большинство связанных с ним забот позади, оставалось его
обработать, подготовить к зиме и до следующей весны - прощай, многотрудное
и многозаботное поле.
Но меня эта умиротворяющая благость природы, однако, никак не
успокаивала, а только угнетала и злила. Я опаздывал, чувствовал это,
переживал и клял себя за мою застаревшую лень, душевную черствость.
Никакие мои прежние причины не казались теперь уважительными, да и вообще
были ли какие-нибудь причины? С такой медвежьей неповоротливостью недолго
было до конца прожить отпущенные тебе годы, ничего не сделав из того, что,
может, только и могло составить смысл твоего существования на этой грешной
земле. Так пропади оно пропадом, тщетная муравьиная суета ради призрачного
ненасытного благополучия, если из-за него остается в стороне нечто куда
более важное. Ведь тем самым опустошается и выхолащивается вся твоя жизнь,
которая только кажется тебе автономной, обособленной от других
человеческих жизней, направленной по твоему, сугубо индивидуальному
житейскому руслу. На самом же деле, как это не сегодня замечено, если она
и наполняется чем-то значительным, так это прежде всего разумной
человеческой добротой и заботою о других - близких или даже далеких тебе
людях, которые нуждаются в этой твоей заботе.
Наверно, лучше других это понимал Миклашевич.
И, кажется, не было у него особой на то причины, исключительной
образованности или утонченного воспитания, которые выделяли бы его из
круга других людей. Был он обыкновенным сельским учителем, наверно, не
лучше и не хуже тысяч других городских и сельских учителей. Правда, я
слышал, что он пережил трагедию во время войны и чудом спасся от смерти. И
еще - что он очень болен. Каждому, кто впервые встречался с ним, было
очевидно, как изводила его эта болезнь. Но я никогда не слыхал, чтобы он
пожаловался на нее или дал бы кому-либо понять, как ему трудно.
Вспомнилось, как мы с ним познакомились во время перерыва на очередной
учительской конференции. С кем-то беседуя, он стоял тогда у окна в шумном
вестибюле городского Дома культуры, и вся его очень худая, остроплечая
фигура с выпирающими под пиджаком лопатками и худой длинной шеей
показалась мне сзади удивительно хрупкой, почти мальчишечьей. Но стоило
ему тут же обернуться ко мне своим увядшим, в густых морщинах лицом, как
впечатление сразу менялось - думалось, что это довольно побитый жизнью,
почти пожилой человек. В действительности же, и я это знал точно, в то
время ему шел только тридцать четвертый год.
- Слышал о вас и давно хотел обратиться с одним запутанным делом, -
сказал тогда Миклашевич каким-то глухим голосом.
Он курил, стряхивая пепел в пустой коробок из-под спичек, который
держал в пальцах, и я, помнится, невольно ужаснулся, увидев эти его нервно
дрожащие пальцы, обтянутые желтой сморщенной кожей. С недобрым
предчувствием я поспешил перевести взгляд на его лицо - усталое, оно было,
однако, удивительно спокойным и ясным.
- Печать - великая сила, - шутливо и со значением процитировал он, и
сквозь сетку морщин на его лице проглянула добрая, со страдальческой
грустью усмешка.
Я знал, что он ищет что-то в истории партизанской войны на Гродненщине,
что сам еще подростком принимал участие в партизанских делах, что его
друзья-школьники расстреляны немцами в сорок втором и что хлопотами
Миклашевича в их честь поставлен небольшой памятник в Сельце. Но вот,
оказывается, было у него и еще какое-то дело, в котором он рассчитывал на
меня. Что ж, я был готов. Я обещал приехать, поговорить и по возможности
разобраться, если дело действительно запутанное, - в то время я еще не
потерял охоту к разного рода запутанным, сложным делам.
И вот опоздал.
В небольшом придорожном леске с высоко вознесшимися над дорогой шапками
сосен шоссе начинало плавное широкое закругление, за которым показалось
наконец и Сельцо. Когда-то это была помещичья усадьба с пышно разросшимися
за много десятков лет суковатыми кронами старых вязов и лип, скрывавшими в
своих недрах старосветский особняк - школу. Машина неторопливо
приближалась к повороту в усадьбу, и это приближение повой волной печали и
горечи охватило меня - я подъезжал. На миг появилось сомнение: зачем?
Зачем я еду сюда, на эти печальные похороны, надо было приехать раньше, а
теперь кому я могу быть тут нужен, да и что тут может понадобиться мне?
Но, по-видимому, рассуждать таким образом уже не имело смысла, машина
стала замедлять ход. Я крикнул парнишке-попутчику, который, судя по его
спокойному виду, ехал дальше, чтобы тот постучал шоферу, а сам по шершавым
рулонам толя подобрался к борту, готовясь спрыгнуть на обочину.
Ну вот и приехал. Машина, сердито стрельнув из выхлопной трубы,
покатила дальше, а я, разминая затекшие ноги, немного прошел по обочине.
Знакомая, не раз виденная из окна автобуса эта развилка встретила меня со
сдержанной похоронной печалью. Возле мостика через канаву торчал столбик
со знаком автобусной остановки, за ним был виден знакомый обелиск с пятью
юношескими именами на черной табличке. В сотне шагов от шоссе вдоль дороги
к школе начиналась старая узковатая аллея из широкостволых, развалившихся
в разные стороны вязов. В дальнем конце ее на школьном дворе ждали кого-то
"газик" и черная, видимо райкомовская "Волга", но людей там не было видно.
"Наверно, люди теперь в другом месте", - подумал я. Но я даже толком не
знал, где здесь находится кладбище, чтобы пойти туда, если еще имело
какой-то смысл туда идти.
Так, не очень решительно, я вошел в аллею под многоярусные кроны
деревьев. Когда-то, лет пять назад, я уже бывал тут, но тогда этот старый
помещичий дом, да и эта аллея не показались мне такими подчеркнуто
молчаливыми: школьный двор тогда полнился голосами детей - как раз была
перемена. Теперь же вокруг стояла недобрая погребальная тишина - даже не
шелестела, затаившись в предвечернем покое, поредевшая желтеющая листва
старых вязов. Укатанная гравийная дорожка вскоре вывела на школьный двор -
впереди высился некогда пышный, в два этажа, но уже обветшалый и
запущенный, с треснувшей по фасаду стеной старосветский дворец: фигурная
балюстрада веранды, беленые колонны по обе стороны парадного входа,
высокие венецианские окна. Мне следовало спросить у кого-нибудь, где
хоронят Миклашевича, но спросить было не у кого. Не зная, куда деваться, я
растерянно потоптался возле машин и уже хотел войти в школу, как из той же
парадной аллеи, едва не наехав на меня, выскочил еще один запыленный
"газик". Он тут же лихо затормозил, и из его брезентового нутра вывалился
знакомый мне человек в измятой зеленой "болонье". Это был зоотехник из
областного управления сельского хозяйства, который теперь, как я слышал,
работал где-то в районе. Лет пять мы не виделись с ним, да и вообще наше
знакомство было шапочным, но сейчас я искренне обрадовался его появлению.
- Здорово, друг, - приветствовал меня зоотехник с таким оживлением на
упитанном самодовольном лице, словно мы явились сюда на свадьбу, а не на
похороны. - Тоже, да?
- Тоже, - сдержанно ответил я.
- Они там, в учительском доме, - сразу приняв мой сдержанный тон, тише
сказал приехавший. - А ну давай пособи.
Ухвативши за угол, он выволок из машины ящик со сверкающими рядами
бутылок "Московской", за которой, видно, и ездил в сельпо или в город. Я
подхватил ношу с другой стороны, и мы, минуя школу, пошли по тропке меж
садовых зарослей куда-то в сторону недалекого флигеля с квартирами
учителей.
- Как же это случилось? - спросил я, все еще не в состоянии свыкнуться
с этой смертью.
- А так! Как все случается. Трах, бах - готово. Был человек - и нет.
- Хоть болел перед этим или как?
- Болел! Он всю жизнь болел. Но работал. И доработался до ручки. Пойдем
вот да выпьем, пока есть такая возможность.
В старом, довольно обветшалом, с облупившейся штукатуркой флигеле за
поредевшими кустами сирени, среди которых свежо и сочно рдела осыпанная
гроздьями рябина, слышался приглушенный говор многих людей, по которому
можно было судить, что самое важное и последнее тут уже окончено. Шли
поминки. Низкие окна приземистого флигеля были настежь раскрыты, между
раздвинутых занавесок виднелась чья-то спина в белой нейлоновой сорочке и
рядом льняная копна высокой женской прически. У крыльца стояли и курили
двое небритых, в рабочей одежде мужчин. Они скупо переговаривались о
чем-то, потом умолкали, перехватили у нас ящик и понесли его в дом. По
узкому коридорчику мы пошли за ними.
В небольшой комнате, из которой теперь было вынесено все, что можно
вынести, стояли сдвинутые впритык столы с остатками питья и закусок.
Десятка два сидевших за ними людей были заняты разговорами, сигаретный дым
витыми космами тянулся к окнам. Заметно угасший темп поминок
свидетельствовал, что идут они не первый уже час, и я понял, что мое
запоздалое появление хуже отсутствия и легко могло быть истолковано не в
мою пользу. Но не браться же за шапку, коль уж приехал.
- Садитесь, вот и местечко есть, - скорбным голосом пригласила к столу
пожилая женщина в темной косынке, не спрашивая, кто я и зачем пришел:
наверное, такое появление тут было делом обычным.
Я послушно сел на низковатую за высоким столом табуретку, стараясь не
привлекать к себе внимания этих людей. Но рядом кто-то уже поворачивал ко
мне свое отечное немолодое, мокрое от пота лицо.
- Опоздал? - просто сказал человек. - Ну что ж... Нет больше нашего
Павлика. И уже не будет. Выпьем, товарищ.
Он сунул мне в руки явно недопитый кем-то, со следами чужих пальцев
стакан водки, сам взял со стола другой.
- Давай, брат. Земля ему пухом.
- Что ж, пусть будет пухом.
Мы выпили. Чьей-то вилкой я подцепил с тарелки кружок огурца, сосед
непослушными пальцами принялся вылущивать из помятой пачки "Примы",
наверно, последнюю там сигарету. В это время женщина в темном платье
поставила на стол несколько новых бутылок "Московской", и мужские руки
стали разливать ее по стаканам.
- Тише! Товарищи, прошу тише! - сквозь шум голосов раздался откуда-то
из переднего угла громкий, не очень трезвый голос. - Тут хотят сказать.
Слово имеет...
- Ксендзов, заведующий районо, - густо дохнув сигаретным дымом,
прогудел над ухом сосед. - Что он может сказать? Что он знает?
В дальнем конце стола поднялся с места молодой еще человек с привычной
начальственной уверенностью на жестком волевом лице, поднял стакан с
водкой.
- Тут уже говорили о нашем дорогом Павле Ивановиче. Хороший был
коммунист, передовой учитель. Активный общественник. И вообще... Одним
словом, жить бы ему да жить...
- Жил бы, если бы не война, - вставил быстрый женский голос, должно
быть учительницы, сидевшей рядом с Ксендзовым.
Заврайоно запнулся, словно сбитый с толку этой репликой, поправил на
груди галстук. Говорить ему, судя по всему, было трудно, непривычно на
такую тему, он с натугой подбирал слова - может, не было у него нужных на
такой случай слов.
- Да, если б не война, - наконец согласился оратор. - Если б не
развязанная немецким фашизмом война, которая принесла нашему народу
неисчислимые беды. Теперь, спустя двадцать лет после того, как залечены
раны воины, восстановлено разрушенное войной хозяйство и советский народ
добился выдающихся успехов во всех отраслях экономики, а также культуры,
науки и образования и особенно больших успехов в области...
- При чем тут успехи! - вдруг грохнуло над моим ухом, и пустая бутылка
на столе, подскочив, покатилась между тарелок. - При чем тут успехи? Мы
похоронили человека!
Заврайоно недобро умолк на полуслове, а все сидевшие за столом
настороженно, почти с испугом начали озираться на моего соседа. Немолодые
уже глаза того на покрасневшем, болезненно потном лице явно наливались
гневом, большой, перевитый набрякшими венами кулак угрожающе лежал на
скатерти. Заведующий районе многозначительно помолчал с минуту и спокойно,
с достоинством заметил, словно нарушившему порядок школьнику:
- Товарищ Ткачук, ведите себя пристойно.
- Тише, тише. Ну что вы! - озабоченно склонилась к моему соседу
сидевшая рядом с ним женщина.
Но Ткачук, по-видимому, вовсе не хотел сидеть тихо, он медленно
поднимался из-за стола, неуклюже распрямляя свое грузное немолодое тело.
- Это вам надо пристойно. Что вы тут несете про какие-то успехи? Почему
вы не вспомните про Мороза?
Похоже, назревал скандал, и я чувствовал себя не очень удобно в таком
соседстве. Но я тут был человек посторонний и не считал себя вправе
вмешиваться, кого-то успокаивать или за кого-то вступаться. Заведующему
районе, однако, нельзя было отказать в надлежащей на такой случай
выдержке.
- Мороз тут ни при чем, - со спокойной твердостью остановил он выпад
моего соседа. - Мы не Мороза хороним.
- Очень даже при чем! - почти крикнул сосед. - Это Мороза надо
благодарить за Миклашевича! Он из него человека сделал!
- Миклашевич - другое дело, - согласился заврайоно и поднял до половины
налитый стакан. - Выпьем, товарищи, за его память. Пусть его жизнь
послужит для нас примером.
За столом началось обычное после тоста оживление, все выпили. Один
только помрачневший Ткачук демонстративно отодвинулся от стола и откинулся
к спинке стула.
- Мне с него пример брать поздно. Это он с меня брал пример, если
хотите знать, - зло бросил он, ни к кому не обращаясь, и ему никто не
ответил.
Заведующий районе старался больше не замечать спорщика, а остальные
были поглощены закуской. Тогда Ткачук повернулся ко мне.
- Скажи ты про Мороза. Пусть знают...
- Про какого Мороза? - не понял я.
- Что, и ты не знаешь Мороза? Дожили! Сидим пьем в Сельце, и никто не
вспомнит Мороза! Которого здесь должен знать каждый. Что вы так на меня
смотрите? - совсем уже разозлился он, поймав на себе чей-то укоризненный
взгляд. - Я знаю, что говорю. Мороз - вот кто пример для всех нас. Как для
Миклашевича был.
Содержание
Василь Быков Обелиск
(переводчик: Г. Куренева) Повесть c. 5-78
Константин Воробьев Убиты под Москвой Повесть c. 79-142
Виктор Некрасов В окопах Сталинграда Повесть c. 143-462
Штрихкод:   9785170172023, 5170172028
Аудитория:   Общая аудитория
Бумага:   Газетная
Масса:   425 г
Размеры:   217x 145x 25 мм
Тираж:   2 500
Литературная форма:   Антология, Повесть, Сборник
Тип иллюстраций:   Без иллюстраций
Переводчик:   Куренева Галина
Отзывы
Найти пункт
 Выбрать станцию:
жирным выделены станции, где есть пункты самовывоза
Выбрать пункт:
Поиск по названию улиц:
Подписка 
Введите Reader's код или e-mail
Периодичность
При каждом поступлении товара
Не чаще 1 раза в неделю
Не чаще 1 раза в месяц
Мы перезвоним

Возникли сложности с дозвоном? Оформите заявку, и в течение часа мы перезвоним Вам сами!

Captcha
Обновить
Сообщение об ошибке

Обрамите звездочками (*) место ошибки или опишите саму ошибку.

Скриншот ошибки:

Введите код:*

Captcha
Обновить