Книга, в которой исчез мир Книга, в которой исчез мир 1780 год. Время великих философских идей и тайных обществ, мистических лож и таинственных политических организаций. Время, в которое случается многое... Молодой врач из маленького германского княжества, вынужденный принимать участие в расследовании серии загадочных убийств, понимает, что узнал слишком многое и в любую минуту может разделить судьбу предыдущих жертв. Он пытается скрыться в дальнем уголке страны - но именно там, как ни странно, его и ждет истинная разгадка происходящего... АСТ 978-5-17-042091-9
69 руб.
Russian
Каталог товаров

Книга, в которой исчез мир

Временно отсутствует
?
  • Описание
  • Характеристики
  • Отзывы о товаре (1)
  • Отзывы ReadRate
1780 год.
Время великих философских идей и тайных обществ, мистических лож и таинственных политических организаций. Время, в которое случается многое...
Молодой врач из маленького германского княжества, вынужденный принимать участие в расследовании серии загадочных убийств, понимает, что узнал слишком многое и в любую минуту может разделить судьбу предыдущих жертв.
Он пытается скрыться в дальнем уголке страны - но именно там, как ни странно, его и ждет истинная разгадка происходящего...
Отрывок из книги «Книга, в которой исчез мир»
Никто теперь не умирает от смертельных истин: существует слишком много противоядий.
Ф. Ницше

ПРОЛОГ

От немыслимой скорости кружилась голова и захватывало дух!
Словно зачарованный Николай Рёшлауб не отрываясь смотрел в окно. Ритмичный грохот машины заглушал все прочие шумы. Не только шумы, но и разговоры окружающих перестали доходить до его слуха, настолько сильно был поглощен Рёшлауб этим новым, доселе невиданным способом передвижения. Чувствовался только запах угля, сжигаемого в топке паровой машины.
В растерянности он безуспешно пытался найти какую-либо точку опоры, на которой можно было, хотя бы на мгновение, задержать взор. Но, очевидно, поездка по железной дороге требовала более длительной адаптации зрительного аппарата. Спокойно наблюдать можно было только весьма удаленные предметы, видные на горизонте лишь как смутные, нечетко очерченные контуры. Но стоило перевести взгляд на близлежащие предметы, и созерцание их тотчас становилось невозможным, настолько быстро неслись они мимо окна. Это чудовищно, подумалось ему. Ведь видимые объекты были все же здесь. Да, они были здесь, но он не мог их различить, пролетая мимо со скоростью пятнадцать миль в час.
Утомившись, он отвел глаза от бешено несущегося мира и блуждающим взором обвел пассажирское отделение. Кажется, он единственный, кому была неприятна быстрая езда. Даже его внучка Тереза, сидевшая напротив, невозмутимо смотрела в окно, и, кажется, вид проносившегося мимо ландшафта доставлял ей удовольствие. При одном взгляде на нее у Николая Рёшлауба улучшилось настроение. Какое отдохновение! Теперь он понял, почему столь многие советовали ему не смотреть в окно во время поездки. Лицо его стало менее напряженным. Надо просто немного отдохнуть от созерцания быстрого движения.
Через некоторое время Тереза почувствовала его взгляд. Она восторженно заговорила, глядя на деда горящими глазами:
— Разве это не великолепно?
— Совершенно, — ответил он, — великолепно.
При этом он — непроизвольно — крепко ухватился руками за подлокотники полированного деревянного сиденья.
Нюрнберг давно исчез из вида. Еще несколько минут, и они будут в Фюрте. Со времени первого железнодорожного рейса, состоявшегося 7 декабря 1835 года, первоначальное возбуждение, связанное с паровозами, все же несколько улеглось — как-никак прошло уже девять месяцев, но, однако, было нечто особенное в том, чтобы отважиться на путешествие по первой немецкой железной дороге. Все места в вагонах были заняты.
Когда Николаю Рёшлаубу — в награду за выдающийся вклад в борьбу с последней вспышкой холеры — предложили железнодорожное путешествие из Нюрнберга в Фюрт, он сначала отказался. Не слишком ли он стар для такого приключения? А этот Нюрнберг? Прошло уже больше пятидесяти лет с тех пор, когда он — тогда еще совсем молодой врач — провел здесь несколько несчастливых месяцев. Правда, с этим городом у него связаны воспоминания, которыми он мог по праву гордиться. Именно там и тогда составил он свои первые эпидемиологические карты. Тогда его высмеяли и даже проявили враждебность к его нововведениям. Сегодня же ему воздают почести за те идеи, за которые тогда высокомерно издевались и насмехались над ним. Да, стоит ли в его семьдесят пять лет ради нескольких миль по железной дороге пересекать половину Германии?
Сияющий взгляд внучки — вот что в конце концов убедило его принять предложение. Семнадцатилетняя девушка была вне себя от радости, узнав о предложении. Как это волнительно! Воодушевление внучки передалось старику. Только ради нее отважился он на это путешествие, на эту авантюру. Она должна будет его сопровождать. Да, он был горд тем, что благодаря ему девушка сможет пережить столь прогрессивное приключение. Железная дорога! Теперь все только и говорят о ней. Разве не была его внучка воплощением того будущего, борьбе за которое он посвятил всю свою жизнь — борьбе за господство человека над силами природы, за победное шествие разума и науки?
Тереза снова отвернулась к окну — она не могла вдоволь насытиться зрелищем проносящихся мимо пейзажей.
— Нет, ты только посмотри, — весело крикнула она, — как шарахаются от поезда лошади на дороге.
Николай помедлил, но потом все же посмотрел в окно. Пугались не только лошади. Маленькие дети плакали от страха при виде проносящегося мимо паровоза, в то время как их матери и отцы кивали проезжающим.
— Почему они плачут? — то и дело спрашивала Тереза, краснея от радостного возбуждения.
— Их приводит в ужас грохот локомотива, — крикнул в ответ Николай. — Им страшно.
Тереза принялась кивать в ответ зевакам. Потом она приложила ко рту сложенные рупором ладони и выкрикнула во всю силу своих молодых легких:
— Не бойтесь. Все будет хорошо. Мы едем в новый мир!
Естественно, пешеходы за окнами поезда не могли из-за шума паровоза слышать восклицание девушки, но несколько молодых людей, словно подтверждая ее слова, подбросили вверх свои шляпы. Дети продолжали безутешно плакать.
Сияя, Тереза взглянула на деда и тут же озабоченно спросила:
— Что с тобой? Тебе нехорошо?
— Нет, нет, все в порядке, — поспешил он успокоить внучку. — Мне просто надо привыкнуть к такой скорости.
Он слегка приподнялся, потом снова сел.
Мы едем в новый мир.
Эта фраза отозвалась в его душе тревожным эхом. Он услышал голос. Когда, сколько лет назад, он слышал этот голос в последний раз? И вот он снова звучит в ушах так явственно, словно это было только вчера.
Николай, для нас это слишком тяжелая ноша. Ты должен сказать «нет».
Он закрыл глаза, но это не помогло. Слова продолжали преследовать его.
Это бросает вызов небу и поразит нас безумием.
Он непроизвольно открыл глаза и поднял их к небу. Да, если говорить правду, то и погода потеряла свое значение, она не могла причинить никакого вреда паровозу, который катился по железным рельсам, навечно уложенным на отмеренный отрезок пути. Однако вид синего неба, по которому плыли редкие белые облака, пока еще вселял в него уверенность. Все остальное — то есть развертывавшаяся за окном панорама — внушало тревожное ощущение беды.
Ему не нравился этот вид. Из почтовой кареты можно разглядеть не только горизонт, но и различить во всех подробностях каждую травинку, каждый камешек на дороге. Мир был неподвижен, и человек двигался относительно его неподвижности. Здесь все было наоборот. Казалось, хотя Николай отчетливо понимал, что чувство обманывает его, он пребывает в этой машине в неподвижности, словно став ее частью и перестав быть частью мира, который теперь сам летел мимо него. Существовали только Нюрнберг и Фюрт — отъезд и прибытие. Но что вообще происходит с пространством? Оно осталось, его можно видеть, но одновременно оно стало иным. Это было не пространство мира, а некий интервал, пробел, находясь в котором, чувствуешь, что находишься в Нигде.
Николай, прошу тебя, поедем со мной. Для нас это единственная возможность остаться в одном мире.
Взволнованная Тереза продолжала что-то без умолку говорить. После возвращения в Нюрнберг у них останется масса времени на что угодно. Это просто невероятно. Всего за один день они съездят в Фюрт и вернутся в Нюрнберг.
— Знаешь, говорят, что скоро построят дорогу до Мюнхена, — продолжала трещать Тереза. — Путешествие, которое раньше продолжалось сорок восемь часов, займет теперь всего шесть. Шесть часов! Если проехать по этой дороге всего два раза, то можно выиграть целых шесть дней жизни.
Николай кивнул, хотя до него вряд ли дошел смысл сказанных внучкой слов. Не стоит обращать внимание на эту местность, подумал он. Слишком много воспоминаний с ней связано.
Однако через некоторое время ему становится ясно, что перемена в настроении связана не только с местностью. И не реакция Терезы на железнодорожное путешествие вывела его из обычного состояния. Он провел рукой по карману сюртука и ощутил контуры книги, которую начал читать недели две назад. Книги опального молодого немецкого поэта, жившего теперь в Париже. Чтение — совершенно непостижимым образом — всколыхнуло все его чувства. Да, быть может, именно эта книга толкнула его в дальнее путешествие, только для того, чтобы еще раз увидеть ее мир. Разве не слышит он в своей душе — уже много недель — ее любимый голос? Голос Магдалены.
Я не обманула тебя, Николай. И никогда не меняла своего к тебе отношения. Но могу ли я верить тебе?
Почему нет, беззвучно шепчет он. Почему?
Я очень этого хотела, но понял ли меня ты? Я подарила тебе свое тело…
Сердце его сжалось. Нет, он не может вынести этих воспоминаний. Не здесь и не так. Но дверь открылась. Бесшумно. Тихо. Неотвратимо. Спустя столько лет.

— Завтра утром мы не поедем в Гамбург, — сказал он вечером Терезе.
— Мы останемся еще на день в Нюрнберге? — взволнованно спросила она.
— Нет, мы поедем в деревню. Я хочу навестить одного человека.
— У тебя есть здесь друзья? — удивленно спросила Тереза.
— Нет, но здесь, недалеко от города, живет один человек, которого я очень давно не видел. К тому же мне кажется, что я не скоро еще раз попаду в эти края. Ты умеешь ездить верхом?
— Ездить верхом?
Как выяснилось на следующее утро, Тереза не умела сидеть на лошади. Попытка посадить ее в седло закончилась неудачей. Девушка сильно испугалась, и лошадь тотчас это почувствовала. Она спокойно садится в поезд, в машину, в которой она ничего не смыслит, в машину, которая во много раз сильнее этой несчастной лошади. И такое слабое животное вызывает у нее панический страх?
— Вы можете доехать до Волькерсдорфа на почтовой карете, а остальной путь пройти пешком, — посоветовал хозяин конюшни.
Николай украдкой бросил на внучку неуверенный взгляд. Девушка явно не ожидала ничего хорошего от этой непредвиденной прогулки.
— Неужели нам придется все-таки ехать в деревню? — разочарованно протянула Тереза. — Да еще в почтовой карете. Как скучно и утомительно. Нам, между прочим, еще предстоит путешествие в Гамбург.
— Здесь очень живописная местность, милостивая барышня, — попытался утешить девушку хозяин конюшни. — Особенно осенней порой.
— Мы воспользуемся егерской почтой, — решил Николай.
— Куда мы вообще едем? — раздраженно поинтересовалась Тереза.
— Пусть это будет для тебя приятным сюрпризом.

Николай ни за что бы не поверил, что поездка в Волькерсдорф сможет привести его в такое смятение. Чем ближе подъезжали они к местечку, тем живее становились воспоминания о странных событиях и происшествиях, пережитых им в 1780 году. Как вышло, что он столько лет не думал и не вспоминал о них? Он нетерпеливо оглядел окрестности и вскоре понял, что сейчас они проедут замок Альдорф. Николай испытал сильное потрясение, едва завидев вдали развалины давно покинутого замка. Взгляд старика застыл, сердце едва не остановилось, а рука непроизвольно потянулась к нагретому осенним солнцем шнурку звонка. На склоне холма лежал разбитый и расколотый на куски замок. Может быть, его разрушили проходившие здесь войска революционной Франции? Или каменную цитадель в течение десятков лет использовали как каменоломню? Лучше всего было бы сейчас остановиться и прогуляться по склону холма, но в последний момент Николай сдержался и не потянул шнур звонка. Нет смысла возвращаться на это место. Он хочет еще раз увидеть одного человека. И это все. Ему не нужны руины исчезнувшего мира. Что прошло, то прошло. Да и вообще стоило ли затевать это путешествие?
— Что ты так пристально смотришь на эти развалины? — спросила Тереза.
— Что, что? — сердито откликнулся он. — Я не смотрю.
Отношение Терезы к неожиданному изменению планов путешествия было явственно написано на ее лице. Она откровенно скучала. Толчки кареты на ухабах не позволяли читать, а красоты пейзажа за окном недолго занимали внимание девушки. Ее настроение нисколько не улучшилось после того, как они в Волькерсдорфе вышли из кареты и направились дальше пешком.
Им потребовалось около часа, чтобы добраться до монастыря. Небольшое владение было окружено стеной, между камнями которой пробивались усики виноградных лоз.
— Ну и куда мы теперь пойдем? — недовольно спросила Тереза.
— Мы идем к одному человеку, — коротко ответил Николай.
— В монастырь?
Он кивнул. Дед и внучка миновали открытые ворота и по гравийной дорожке подошли к двери. Николай постучал. Через некоторое время внутри послышались шаги. Дверь открылась, на пороге стояла сестра.
— Да, слушаю вас, — сказала она.
Николай снял шляпу. Парики вышли из моды уже несколько лет назад, но было заметно, что монахиню неприятно поразил вид простоволосой головы.
— Что вам угодно? — дружелюбно спросила монахиня.
— Меня зовут Рёшлауб. Николай Рёшлауб. Это моя внучка, ее зовут Тереза.
Тереза сделала книксен.
— Я ищу одну обитательницу вашего монастыря, — продолжал Николай. — В миру ее звали Магдаленой. Магдаленой Ланер.
— Да, она живет здесь, — ответила женщина несколько менее дружелюбно.
— Я могу ее увидеть?
— Не думаю, что это возможно.
Однако сестра отступила в сторону и позволила посетителям войти. Потом она закрыла дверь, коротко кивнула и произнесла:
— Прошу вас, подождите здесь.
Николай кивнул. Взгляд его упал на календарь, висевший на стене возле входной двери. Подождать! Какое мелкое слово, совершенно не подходящее к нынешним обстоятельствам. Только сейчас, стоя здесь, он вдруг понял, что он полстолетия только и делал, что ждал этого мгновения. Полстолетия? Да, почти всю свою жизнь. Тереза была сильно озадачена.
— Кто эта женщина?
Но Николай не ответил. Он не мог говорить, горло сдавила невидимая петля. Она жива! Она здесь, где-то за этими стенами. Почему он не приехал сюда раньше? Много лет назад он узнал, что она перебралась сюда, в этот монастырь. Чего он ждал до сих пор? Он так часто думал о ней. А теперь может случиться так, что ему не будет позволено ее увидеть. Но почему? Она больна?
Не желая, чтобы Тереза видела его волнение, Николай отошел в глубину вестибюля и сделал несколько шагов к окну. Отсюда открывался красивый вид на монастырский сад. Вечернее солнце освещало пылавшие осенним желтокрасным огнем кроны каштанов. В центре сада журчал небольшой фонтан. Этот едва слышный плеск только подчеркивал тишину.
Ее лицо. Ее губы. Задумчивость, с какой она опустила голову, рассматривая свои руки. Он никогда не забывал это. Невероятное безмолвие. Расплывчатая картина грязной улицы между кособокими, тесно стоящими домами под серым безрадостным небом.
Когда он снова обернулся, то увидел, что к нему направляется другая монахиня. Ее облачение было таким же скромным, как и одежда сестры, отворившей им дверь. Однако та манера держаться, с какой она приблизилась к нему, и выражение лица говорили о власти и достоинстве не менее красноречиво, чем самое роскошное одеяние.
Женщина остановилась перед ним, слегка поклонилась и спросила:
— Господин Рёшлауб?
Николай кивнул и жестом подозвал Терезу, которая до сих пор, не вполне веря своим глазам, стояла у входа.
— Это моя внучка.
Сестра обратилась к девушке:
— Я сестра Рахиль. Чем я могу вам служить?
Николай нервно мял в руках шляпу.
— В вашем монастыре живет одна женщина, которая очень многое для меня значит, — неуверенно начал он. — Ее имя Магдалена. Магдалена Ланер.
Женщина окинула Николая удивленным взглядом.
— Она все еще живет здесь, не так ли? — добавил он.
— Да, и что?
Она не сказала больше ни слова, будто ее утверждение и не требовало никаких комментариев.
— Хорошо ли она себя чувствует? — спросил Николай. Он сам удивился своему вопросу, высказав первое, что пришло ему в голову.
— Да, хорошо, но кто вы, если мне будет позволено об этом спросить? Вы член семьи?
— Нет, нет, — ответил Рёшлауб. — Нет, я не член семьи. Я друг и не более того. Друг.
Он почувствовал, что Тереза взяла его за руку, и хотя жест был продиктован лучшими намерениями, Николай ощутил неловкость, прикосновение мешало ему. Он взглянул на Терезу, и она убрала руку.
После недолгого мучительного молчания он сказал:
— Могу я спросить, может ли она говорить?
— Говорить? — переспросила монахиня и посмотрела на Николая так, словно он лишился разума. Потом она отрицательно покачала головой. — Боюсь, что ничего не получится, господин. Сестра Магдалена не говорит. Ни с кем.
Николай задумчиво опустил глаза.
— Ах да, — произнес он наконец. — Этого… этого я не знал. Но могу я узнать, давно ли она живет у вас?
Женщина наморщила лоб, потом ответила:
— Вы могли бы с большим основанием спросить, давно ли я живу при ней. Но, к сожалению, я не могу дать вам никаких сведений. Мы принимаем только членов семьи. Поэтому я прошу вас удалиться.
— Конечно, конечно, — разочарованно произнес Николай. — Я понимаю, что не имею никакого права находиться здесь. Но это… это мое единственное желание, понимаете?
То выражение и манера, с которыми он сказал эти слова, должно быть, произвели впечатление на монахиню. Она внимательно посмотрела на Николая. На ее лице, сменяя друг друга, скользнули выражения скепсиса и восхищения. Тереза не знала, куда ей смотреть. Какая мучительная ситуация. Что они вообще здесь делают? Что происходит с ее дедом?
— Откуда вы приехали? — спросила наконец сестра.
— Из Гамбурга.
— До Гамбурга отсюда много дней пути. У вас были какие-то дела поблизости?
Он по-прежнему смотрел в пол. Разочарование было сильнее, чем он мог ожидать.
— Сестра Рахиль, вы, вероятно, не поймете меня, но я ищу встречи с Магдаленой уже много лет, я… Я никак не мог набраться мужества, чтобы приехать сюда.
Женщина едва заметно улыбнулась. Потом лицо ее вновь стало серьезным, и она заговорила:
— Вы не можете говорить с ней. И никто не может. Как и все молчальницы, она живет в полном безмолвии. Даже если бы вы сумели с ней встретиться, это принесло бы вам весьма мало пользы.
— Я не ищу никакой пользы для себя, — возразил он после недолгого молчания. Голос его был исполнен значения. — У меня есть только одно желание — один раз увидеть ее.
— Это невозможно.
Николай смиренно кивнул. Его охватила нерешительность, голова казалась пустой, и он не понимал, что еще он должен сказать. Но явственно осознавал он и то, что не может просто взять и уйти.
Тереза снова взяла его за руку, и на этот раз он не стал отказываться от ее дружеского прикосновения.
Прежде чем направиться к выходу, он спросил:
— Узнает ли она, что я был здесь и спрашивал о ней?
Поначалу сестра ничего не сказала, потом коротко кивнула.
— И если она захочет меня увидеть, сможет ли она на этом настаивать?
Последовала еще более долгая пауза. Затем сестра опять кивнула.
— Да, но это весьма маловероятно.
Николай снова нервно помял шляпу, а потом наконец протянул сестре руку.
— Благодарю вас, до свидания.
— Я провожу вас к выходу.
По усыпанной гравием дорожке они прошли к воротам. Ласковое осеннее солнце освещало окрашенные охрой камни обводной стены монастыря.
— Куда вы сейчас пойдете? — спросила сестра, когда они достигли ворот.
Тереза опередила деда.
— В Волькерсдорф, — быстро ответила она. — Мы должны сегодня же вечером вернуться в Нюрнберг.
Николай бросил на внучку раздраженный взгляд и возразил:
— Мы переночуем в Волькерсдорфе и завтра утром снова зайдем к вам. Ведь вы не откажете мне в этом, не так ли?
Повисло долгое неприятное молчание. Тереза покраснела от стыда и опустила глаза долу, что рассердило Николая, но он мысленно одернул себя. Девушка ничего не знала. Она так радовалась поездке по железной дороге и изысканности нюрнбергских магазинов. Она не имела ни малейшего понятия о том, что происходит с ее дедом. Но как он может сказать ей об этом?
— Очень маловероятно, что обстоятельства изменятся к завтрашнему утру, — ответила наконец сестра. — Конечно, вы можете, если хотите, прийти и завтра, прежде чем отбыть в обратный путь. Но не обольщайте себя несбыточными надеждами.
— Благодарю вас, — сказал он. — Вы были очень любезны.
Вскоре контуры монастыря скрылись за кронами густо растущих по обочине дороги деревьев. По полевой дороге они не спеша шли в Волькерсдорф. Тереза была разочарована и подавлена. Таким она никогда не видела своего любящего дедушку. Что с ним случилось? Он хочет здесь переночевать, а утром снова идти в этот монастырь? После этого случая она просто не знала, как к нему подступиться.
Николай оставался молчаливым и немногословным. Вечером, когда они ужинали на постоялом дворе, он говорил только в самых необходимых случаях и был очень рад, когда Тереза вскоре отправилась в свою комнату спать.
Его обуревало неуемное желание скорее остаться одному.
Примут ли его завтра утром? Как его встретят в монастыре? И почему, почему он так долго ждал? Весь вечер он просидел в гостиной. Хозяйские слуги не возражали против того, чтобы он сидел здесь, удобно устроившись у камина. Если он хочет, то может сидеть и читать здесь хоть всю ночь, шутливо заметил хозяин, дров хватит.
Еще некоторое время он слышал на лестнице шаги слуг, но потом все стихло. Раздавалось только потрескивание поленьев в камине.
На коленях лежала книга опального поэта. Он взял ее в руки, раскрыл и пробежал глазами первые строки недавно прочитанного абзаца. Непонятный страх, таинственное благоговение не позволяют нам писать дальше. Грудь наша полна ужасного сострадания…
Николай уставил взор в пламя.
Сострадание.
Свет разума.
Свет милости.
В ушах зазвучал голос Терезы.
Не бойтесь.
Не бойтесь…

ЧАСТЬ I
1
Великий кошачий мор 1780 года немного примирил его с судьбой. Николай Рёшлауб с большой пользой проводил ранние утренние часы перед долгим трудовым днем. На его столе лежали десятки замысловатых эскизов, большие листы пергамента, покрытые прямыми линиями, окружностями и эллипсами, поверх которых были во множестве разбросаны крохотные точки, терпеливо нанесенные Николаем с помощью чернил и гусиного пера. Изредка он отрывал голову от сложных рисунков. Тогда взор его упирался в мольберт, на раме которого была натянута большая карта Франконии. Рядом с мольбертом в стене мансарды было окно с зеленоватым стеклом, сквозь которое виднелся выделявшийся на фоне заснеженных крыш шпиль церкви Святого Зебальда. Однако Николай не проявлял никакого интереса к старейшему собору Нюрнберга. Впрочем, и к самому городу он был абсолютно равнодушен. Истина была здесь, перед ним, на бумаге, и именно она, а не звон колоколов, возвещавший о том, что скоро ему придется прерваться, заставляла сильно биться его сердце. Странная истина, открывающаяся необъяснимыми, но таинственно повторяющимися узорами. Пока следовало поостеречься и не говорить открыто об этом знании. Но никто не мог оспорить его тайное торжество — ни поп, ни князь, ни уж тем более завистливый придворный лекарь.
Кошачий мор! Ничего подобного не помнили даже самые старые деревенские жители этих мест. С апреля животные начали погибать в огромном количестве. Никто не мог дать объяснения этому явлению. Все дело в электричестве, полагали некоторые, ссылаясь на недавно открытый физический феномен, о скрытой природе которого никто не знал. Кошки более восприимчивы, чем люди, и поэтому невидимые энергетические заряды действуют на них намного сильнее. Но если дело обстояло именно так, то почему же кошки не вымерли раньше?
Спекуляции по поводу неизвестной болезни постепенно вывели Николая из затянувшейся на месяцы меланхолии. Он перестал ломать себе голову по поводу мнимой опасности, коей грозили миру его наблюдения, и вместо этого вновь посвятил себя своим занятиям. Прошло уже больше года с тех пор, как он публично объявил о том, что явления природы кажутся ему выстроенными вовсе не так, как об этом пишут в книгах. Это выступление кончилось для него весьма плачевно. Вот и сидит он теперь в этом медвежьем углу, начисто лишенный всякой связи с образованными людьми, и может радоваться, что у него не отняли место помощника городского врача Мюллера и грошовый заработок. Здесь, слава богу, никто не знал об идеях, высказанных лиценциатом Николаем Рёшлаубом, идеях, которые год назад, в Фульде, стоили ему лишения средств к существованию, и теперь Николай не испытывал ни малейшего желания обращать на себя внимание общества.
Но кошачий мор не давал ему покоя. В течение всей весны и большую часть лета он, насколько позволяло время, наблюдал случаи смертей среди кошек и фиксировал их. Поступить по-другому он просто не мог, с полным основанием считая, что природа хочет что-то сообщить людям и выбрала для этого язык, который ему еще предстояло выучить. Он записывал и фиксировал каждый случай, становившийся ему известным. Он даже анатомировал некоторых павших животных и всегда находил одну и ту же малопонятную картину: вся брюшная полость была заполнена гнилой, черной, зловонной жидкостью, в которой плавали какие-то темные комья. «Как грязь на дороге», — записал он в своем дневнике.
Работа утешила его, заставила забыть о пережитом в прошлом году унижении, с которым он так и не смог смириться.
В то время он только что сдал выпускные экзамены в Вюрцбургском университете и получил звание лиценциата медицины. Для получения степени самым существенным условием была оплата трехдневного кутежа всего факультета, но на это у новоиспеченного лиценциата не хватило денег. Вот так, не имея ученой степени и под давлением отца, которому нужен был помощник в аптеке, он и оказался в Фульде.
В городе, когда он вернулся домой, уже несколько недель свирепствовала повальная лихорадка. Вместе с лихорадкой по городу распространялась паника. Никто не знал, как противостоять болезни. На вскрытиях в животе находили гнилостную, зловонную жидкость и несколько фунтов гноя. Живых жертв лихорадки рвало черной массой. Так как ни одно средство не помогало, паника с каждым днем усиливалась. Из страха перед ядовитыми миазмами, которые, ясное дело, носились по округе, все местные крестьяне, несмотря на страду, отказывались покидать свои дома. Князь послал солдат, чтобы заставить крестьян выйти в поле. Но и солдаты боялись заразы. Кончилось тем, что князь собрал представителей бюргерства и медицинского сословия, чтобы обсудить с ними создавшееся положение. Николай попросил, чтобы ему позволили участвовать в обсуждении. На свою беду он получил такое разрешение.
Усилием воли он остановил поток воспоминаний и снова принялся внимательно рассматривать точки на бумаге. Их узоры оказывали на него неслыханное, колдовское действие. Случайно ли, что иногда рисунки очень похожи друг на друга, а иногда нет? Живет ли каждая отдельная болезнь своей, отличной от других недугов жизнью? Даже если ему было неясно, благодаря какой конкретной причине распространяется болезнь, все же вид распределения случаев безошибочно указывал на то, что те болезни, с которыми он сталкивался за последние годы, должны были иметь разную природу. Таковы были его наблюдения еще тогда, в Фульде. Правда, тогда ему следовало бы держать язык за зубами.
Городской врач доложил о распространении лихорадки и разъяснил собранию, какие меры были предприняты для борьбы с нею. Последовавшая за этим дискуссия живо напомнила Николаю вюрцбургские лекции; это было бесконечное перечисление разнообразных телесных соков и форм их застоя, рассуждения о громе, молнии и ветре, грехах и моральном упадке, каковые все вместе и по отдельности могли послужить причиной возникновения и распространения лихорадки. Ради предосторожности в воздух несколько раз выстрелили из пушки, чтобы ядра разогнали атмосферный яд. Правда, в конце обсуждения была рассмотрена кофейная теория. Так как большинство жертв лихорадки рвало темной слизью, похожей на кофейную гущу, то врачи были вынуждены склониться к мнению, что вспышка лихорадки вызвана употреблением кофе. Так как причина была давно устранена, то у крестьян не было никаких оснований отсиживаться дома и не выходить в поле.
Далее последовала дискуссия о том, как лечить уже заболевших. Некоторые настаивали на применении чая, так как чай — это естественный антидот кофе. Другие ожесточенно возражали. Сошлись в конце концов на пользе кровопусканий и медицинских банок. Представители церкви обратили особое внимание присутствующих на то, что поскольку речь идет о страшной эпидемии, то отвечать за нее должны безбожные евреи. В конце концов, это именно они торгуют кофе. Было предложено изъять у них часть имущества и заодно отслужить несколько молебнов. Это будет угодно Богу и, кроме того, позволит возместить убытки от порчи урожая, в которой повинно это злополучное племя. Князь слушал споры с недовольным видом и наконец возразил, что молебнов и без того было отслужено предостаточно. Кофейни закрыты уже два месяца. Людей мучают кровопусканиями и банками, но толку нет. Он хочет знать только одно — как выгнать на поле крестьян, пока урожай не сгнил на корню.
Вдруг князь видит среди собравшихся какого-то молодого человека. Он носит дешевый парик, от которого, кажется, чешется голова, внимательно слушает выступающих, в диспут не вступает, но во всем его облике сквозит презрение к собранию. Это привлекает князя.
— А ты, там, — обращается князь к молодому человеку, — что ты можешь сказать по поводу несчастья?
Николай оцепенел и, покраснев, опустил голову.
— Это всего лишь лиценциат Рёшлауб, — выкрикнул кто-то, — сын аптекаря Рёшлауба.
— Ну и?.. — гремит князь. — Лиценциатов тоже чему-то учат, не так ли? Выходи вперед и говори!
И тут в Николая вселился какой-то бес. Как только он, жалкий лиценциат, осмелился бросить вызов столь высокому собранию?
— Крестьяне должны выходить в поле только во время полуденной жары, — быстро заговорил он. — И я бы не стал делать кровопускания и ставить банки.
В зале наступила гробовая тишина.
— Вот как? — Князь был заинтригован. — И что же ты предлагаешь?
— Крестьяне должны оставаться дома, при закрытых дверях и жечь в комнатах немного серы. Урожай они могут собирать только с полудня до четырех часов. Я полагаю, что зверьки миазмы, которые вызывают болезнь, переносятся мухами.
Собравшиеся разразились громким хохотом. Продолжая смеяться, придворный лекарь покачал головой.
— Ваше превосходительство, очевидно, лиценциат Рёшлауб, учась в Вюрцбурге, начитался теорий так называемых контагионистов, кои утверждают, что болезни переносятся некими aniinalculi, сиречь зверьками, которых, к сожалению, никто еще не видел. В этих зверьков не верит никто, кроме их изобретателей, которые хотят прослыть оригиналами.
— Что такое зверьки миазмы? — грубо спросил князь.
— Это маленькие живые существа, которые внедряются в тело человека и могут стать причиной болезни, — ответил Николай.
Придворный врач согнулся в поклоне и добавил:
— Ваше превосходительство, лиценциат Рёшлауб хочет этим сказать, что ничтожный, грязный червь, должно быть, обладает божественным даром ранить и вас при всем великолепии вашей власти и силы и тем самым причинить вам болезнь.
— Как это может сделать любая ядовитая змея, если вы, ваше превосходительство, наступите на ее ничтожный хвост, — отпарировал Николай.
По залу прокатился едва слышный ропот. Этот молодой врач оказался наглым выскочкой.
— Однако змей мы можем видеть глазами, чего нельзя сказать о зверьках миазмах, — смеясь, возразил придворный врач, — не так ли, дорогие коллеги? Кроме того, змея — это библейская тварь.
Князь мрачно оглядел зал. Николай неуверенно поклонился и сел на место. Как ему вообще пришло в голову тягаться с придворным врачом?
— Кто позволил тебе сесть? — набросился князь на молодого врача.
Николай тотчас поднялся, чувствуя, что все взоры прикованы к его персоне.
— Где живут эти зверьки миазмы? — спросил государь.
— Они живут… они живут везде, — заикаясь, проговорил Рёшлауб.
— И почему же они, как нарочно, оказались здесь?
— Потому что… я не знаю. Они появляются… при определенных условиях.
— Что это за условия?
— Это скорее всего зависит от тепла, влажности… и… никто этого точно не знает.
— Значит, ты тоже не знаешь! Но при этом имеешь наглость утверждать, что крестьяне должны прятаться от этих зверьков, позволяя моему урожаю гнить в поле. Что же ты за врач?
В этот миг Николаем овладело неподдельное бешенство. Он чувствовал на себе злобные взгляды других врачей. Надо было сесть и молча снести свое поражение. Почему он просто не закрыл рот? Но он не захотел выглядеть глупцом.
— Если ваше превосходительство позволит, — начал он, — я охотно обосную свои утверждения наблюдениями, которые легко можно будет объяснить и крестьянам для большего их успокоения.
От удивления в зале установилась мертвая тишина. Откуда у этого молодчика столько самоуверенности, что он позволяет себе говорить такое? Но князь смотрел на молодого врача с любопытством, и никто из врачей не осмелился прервать наглеца без разрешения владетельного государя. Даже придворный врач удрученно молчал. Он, казалось, понимал, что мальчик своими руками роет себе могилу. Князь коротко кивнул, но кожа на его лбу собралась в глубокие морщины.
— Говори!
Николай медленно заговорил, стараясь, насколько это было возможно, никого не обидеть:
— Согласно моим наблюдениям, лихорадка проявляет особое упорство и приводит к смерти именно там, где делают кровопускания и ставят банки. В отдаленных местах, которые также сильно были затронуты лихорадкой, наблюдалось меньше смертных случаев, и там болезнь уже отступила в большей степени, чем в городе и его окрестностях, где очень часто ставили банки.
По залу снова прокатился возмущенный ропот. Чудовищно! Слушать такое из уст неоперившегося птенца!
— Дальше! — приказал князь. — Меня не интересует, что получается от банок. Что делать со зверьками миазмами? Я хочу это знать.
— Эта лихорадка не местного происхождения. Она занесена в наши края извне. Тип ее распространения отличается от типа распространения известных здесь лихорадок. Я позволил себе зарегистрировать все случаи заболевания и нанес их на карту. Стоит лишь сравнить эти записи с наблюдениями прежних лихорадок, как разница сама бросается в глаза.
Николай не слишком далеко зашел в своих объяснениях. Он сказал, что, как представляется, существуют болезни, которые начинаются в одном определенном месте, в то время как другие болезни, напротив, появляются во многих местах одновременно. Один английский врач, чью книгу читал Николай, изучив это обстоятельство, говорил о местных и занесенных миазмах, болезни, ими вызванные, развиваются по-разному. Николай попросил позволения принести свои карты и показать, что в окрестностях города изначально существовали пять изолированных друг от друга областей, в которых одновременно появилась лихорадка. На своих картах он документально подтвердил это тесно нанесенными в определенных местах точками, из которых каждая соответствует одному случаю заболевания. Из этого наблюдения можно заключить, что болезнь относится к занесенным миазмам. Между прочим, своеобразие болезни заключается еще и в том, что лихорадка уже свирепствовала в городе, когда странствующие по деревням врачи начали пускать кровь ее жертвам. По его наблюдениям, кровопускание мало помогало, так как болезнь, очевидно, проникает в тело снаружи, а не изнутри.
— Довольно! — багровея лицом, крикнул придворный врач, и в зале тотчас поднялся невообразимый шум.
— Что он этим сказал? — ворчливо обратился князь к придворному врачу. Тот бросил на Николая желчный злобный взгляд.
— Выводы лиценциата Рёшлауба скандальны. Давно доказано, что болезни вызываются телесными раздражениями, кои и нарушают предустановленную гармонию соков. Именно это может привести к образованию болезнетворных зверьков. Но они являются из тела больного. Собственно, откуда еще они могут взяться?
Николай энергично покачал головой.
— Франческо Реди доказал, что болезнетворные зародыши проникают в тело извне. Omne vivum ex ovo. Все живое происходит из яйца. А яйцо, каким бы мелким оно ни было, кто-то должен отложить.
— Можешь ли ты это доказать? — спросил князь.
— Оставьте два куска мяса на воздухе. Положите один кусок в открытый сосуд, а второй — в сосуд, прикрытый тонким газом. Вы увидите, что в мясе, оставленном в открытом сосуде, вскоре появятся личинки, так как привлеченные запахом гниения мухи отложили там свои яйца. Мясо во втором сосуде тоже будет привлекать мух, но они отложат яйца в материи, откуда личинки попытаются проникнуть в мясо. Однако в самом мясе личинки не возникают.
— Что вы скажете на это? — Князь обернулся к придворному врачу.
— Как вы тогда объясните появление червей на мертвецах, которые защищены от мух отнюдь не газом, а трехдюймовой крышкой гроба?
— Но эти черви — не личинки мух, — ответил Николай, стараясь перекричать всеобщий смех.
— И почему, — торжествуя, продолжал придворный врач, — почему зверьки миазмы облюбовали именно наш край? Неужели мы воняем, как кусок протухшего мяса? Может ли лиценциат Рёшлауб объяснить это своими теориями?
На этот раз захохотал и сам князь. Смеясь, он взмахом руки отпустил Николая.
Следующие недели были для Николая Рёшлауба просто ужасны. Отец осыпал его жестокими упреками. Выходило, что молодой Рёшлауб учился в Вюрцбурге не медицине, а дешевым спекуляциям. Он — шарлатан, презирающий стариков. Надежда получить место врача оказалась призрачной. Когда люди начали все чаще и чаще обходить стороной аптеку, так как честный и порядочный человек использует на работе такого никудышного сына, отец не выдержал. Для него это было уже слишком. Пусть сын сам пробивает себе дорогу где-нибудь в другом городе. Здесь для него нет места, и он не потерпит, чтобы вся семья страдала от его чудачеств. Незадолго до Рождества 1779 года Николай покинул Фульду.
Прошло четыре месяца, прежде чем он, совершенно изголодавшись, сумел найти в Нюрнберге скудно оплачиваемое место помощника городского врача.
Перевод заглавия:   Das buch in dem die welt verschwand
Штрихкод:   9785170420919
Аудитория:   18 и старше
Бумага:   Газетная
Масса:   380 г
Размеры:   207x 136x 24 мм
Оформление:   Тиснение золотом, Частичная лакировка
Тираж:   1 500
Литературная форма:   Роман
Сведения об издании:   Переводное издание
Тип иллюстраций:   Без иллюстраций
Переводчик:   Анваер А.
Негабаритный груз:  Нет
Срок годности:  Нет
Отзывы Рид.ру — Книга, в которой исчез мир
Оцените первым!
Написать отзыв
1 покупатель оставил отзыв
По полезности
  • По полезности
  • По дате публикации
  • По рейтингу
5
16.08.2013 10:53
Восхитительная книга! Пришлось пожертвовать частью служебного времени и проглотить ее за два дня. Не оторваться. Пишут, что книга напоминает "Имя Розы" Умберто Эко, но это только отчасти. Она на порядок лучше. Моральнее. Менее занудна и безусловно заставляет шевелиться серое вещество. Особенно в финальной стадии.
Нет 0
Да 1
Полезен ли отзыв?
Отзывов на странице: 20. Всего: 1
Ваша оценка
Ваша рецензия
Проверить орфографию
0 / 3 000
Как Вас зовут?
 
Откуда Вы?
 
E-mail
?
 
Reader's код
?
 
Введите код
с картинки
 
Принять пользовательское соглашение
Ваш отзыв опубликован!
Ваш отзыв на товар «Книга, в которой исчез мир» опубликован. Редактировать его и проследить за оценкой Вы можете
в Вашем Профиле во вкладке Отзывы


Ваш Reader's код: (отправлен на указанный Вами e-mail)
Сохраните его и используйте для авторизации на сайте, подписок, рецензий и при заказах для получения скидки.
Отзывы
Найти пункт
 Выбрать станцию:
жирным выделены станции, где есть пункты самовывоза
Выбрать пункт:
Поиск по названию улиц:
Подписка 
Введите Reader's код или e-mail
Периодичность
При каждом поступлении товара
Не чаще 1 раза в неделю
Не чаще 1 раза в месяц
Мы перезвоним

Возникли сложности с дозвоном? Оформите заявку, и в течение часа мы перезвоним Вам сами!

Captcha
Обновить
Сообщение об ошибке

Обрамите звездочками (*) место ошибки или опишите саму ошибку.

Скриншот ошибки:

Введите код:*

Captcha
Обновить