Дзен футбола и другие истории Дзен футбола и другие истории В книге известного писателя Александра Гениса собраны оригинальные разновидности его главного жанра - эссе. Смешные притчи и острые диалоги раздела \"Форум\" представляют собой необычный дневник автора, пристрастно глядящего на русскую жизнь изнутри и снаружи. Приключения тела и духа составили вторую часть сборника - \"Отпуск\". \"Некрологи\" позволяют со скорбью и юмором отпеть уходящие из жизни XXI века явления - от почерка и славы до телеграмм и скуки. \"Истории\" А.Гениса, большая часть которых впервые появилась в \"Новой газете\", демонстрируют возможности той популярной теперь во всем мире прозы, что стирает границы между беллетристикой и \"нон-фикшн\", объединяя их в изящную словесность. АСТ 978-5-17-049830-7
69 руб.
Russian
Каталог товаров

Дзен футбола и другие истории

  • Автор: Александр Генис
  • Мягкий переплет. Крепление скрепкой или клеем
  • Издательство: АСТ
  • Год выпуска: 2008
  • Кол. страниц: 319
  • ISBN: 978-5-17-049830-7
Временно отсутствует
?
  • Описание
  • Характеристики
  • Отзывы о товаре (1)
  • Отзывы ReadRate
В книге известного писателя Александра Гениса собраны оригинальные разновидности его главного жанра - эссе. Смешные притчи и острые диалоги раздела "Форум" представляют собой необычный дневник автора, пристрастно глядящего на русскую жизнь изнутри и снаружи. Приключения тела и духа составили вторую часть сборника - "Отпуск". "Некрологи" позволяют со скорбью и юмором отпеть уходящие из жизни XXI века явления - от почерка и славы до телеграмм и скуки. "Истории" А.Гениса, большая часть которых впервые появилась в "Новой газете", демонстрируют возможности той популярной теперь во всем мире прозы, что стирает границы между беллетристикой и "нон-фикшн", объединяя их в изящную словесность.
Отрывок из книги «Дзен футбола и другие истории»
ИГРА В БИСЕР
Я не знаю, почему эту игру окрестили названием моего любимого романа, но ее незатейливые правила показались мне знакомыми. Выбрав бродвейский перекресток побойчее, один из двух участников кивает на прохожего, знаком давая понять, что это – русский. Если второй согласится принять немое пари, у жертвы спрашивают, который час – естественно, на родном языке. Ответ выдает происхождение и определяет победителя.

Будучи старожилом, я не могу «играть в бисер»: нечестно. Русского я могу узнать со спины, за рулем, в коляске. Мне не нужно прислушиваться, даже всматриваться – достаточно локтя или колена.

Раньше, конечно, было проще. Только наши носили ушанки, летом – сандалии с носками. Шли набычившись, тяжело нагруженные, улыбались через силу, ругались про себя. Узнать таких – не велика хитрость. Как–то подошла ко мне в Нью–Йорке соотечественница с еще золотыми зубами, чтобы спросить «Метро, вере из?» Я ответил по–русски. «Тэнк ю», – поблагодарила она, от радости решив, что английский – уже не проблема.

Но это – когда было. Теперь таких – испуганных, в шубе, с олимпийским мишкой на сумке – уже не встретишь. А я все равно узнаю своих – в любой толпе, включая нудистов, в любом мундире – полицейского, стюардессы, музейного смотрителя. Однажды приметил панка, колючего, как морская мина. Друзья не поверили, но я был тверд. И что же – минуты не прошло, как его мама окликнула: «Боря, я же просила».

Атеисты думают, что дело – в теле и в лице, конечно: низкий центр тяжести, славянская округлость черт. Ну а как насчет хасида, с которым, как потом выяснилось, я ходил в одну школу? Или ослепительной якутки, которую я опознал среди азиатских манекенщиц? Или казаха на дипломатическом рауте в далеко не русском посольстве? Коронным номером стала негритянка, в которой я, честно говоря, сомневался, пока она не обратилась к своему белому сынишке: «Сметану брать будем?»

Сознаюсь: хвастовство мое отдает расизмом, как всякий приоритет универсального над личным. Никто не хочет входить в группу, членом которой не он себя назначил. Одно дело слыть филателистом, другое – «лицом кавказской национальности». Меня оправдывает лишь то, что, интуитивно узнавая соотечественника, где бы он мне ни встретился, я нарушаю политическую корректность невольно. Примирившись с проделками шестого чувства родины, я тщетно пытаюсь понять его механизм. Из чего складывается та невразумительная «русскость», которая, лихо преодолевая национальную рознь, делает всех нас детьми одной уже развалившейся империи?

Иногда тот же вопрос мучает и иностранцев. Например – японцев. Не умея отличить себя от корейцев, они безошибочно выделяют нас среди остальных европейцев. «Над русскими, – говорят японцы, – витает аура страдания». Может, поэтому там любят фильмы Германа, не говоря уже о Достоевском.

Как все правдоподобное, это вряд ли верно. Страдают обычно по одиночке, хором проще смеяться. Да и конкурентов немало у русских бед.

Есть еще коллективное бессознательное, но я в него не верю. Юнг придумал другое название «народной душе», изрядно скомпрометированной неумными энтузиастами. Перечисление, однако, не описывает души. Она неисчерпаемая, хоть и неповторимая. У государства к тому же ее нет вовсе – оно же не бессмертно. Да и кто, во всяком случае, до Страшного суда, возьмется клеить ярлыки? Солженицын отказывался называть Брежнева русским. Брежнев вряд ли считал таковым Щаранского. Но за границей всех троих объединяло происхождение. Иноземное окружение проясняет его, как проявитель пленку.

Масло масляное, – говорю я, сдаваясь эмпирике. Жизнь полна необъяснимыми феноменами, и постичь тайну «русского» человека не проще, чем снежного – неуловимость та же. Остается полагаться на те мелкие детали, что вызывают бесспорный резонанс.

Мы уже не пьем до утра, но еще любим сидеть на кухне.

Мы уже не читаем классиков, но еще оставляем это детям.

Мы уже знаем фуа–гра, но еще млеем от лисичек.

Мы уже терпим демократию, но еще предпочитаем всем мерам крайние.

Мы уже не говорим «мы», но еще не терпим одиночества.

Мы уже не лезем напролом, но еще входим в лифт первыми.

Мы уже не любим себя, но еще презираем остальных. Мы уже говорим без акцента, но еще

называем чай – «чайком», пиво – «пивком», а водку – «само собой разумеется».

Сразу после войны я попал в Сербию. Уровень балканской смури характеризовало и то обстоятельство, что в Белграде выпускали мои книги. Больше всего мне понравилась первая – она вышла на двух алфавитах сразу. То, что о России, печаталось кириллицей, то, что про Америку – латиницей. Этот прием достаточно точно отвечал устройству моей жизни: половина – родным шрифтом, половина – заграничным.

Встреча с читателями началась с вопросов. Первым встал диссидент с бородой и ясным взглядом:

– Есть ли Бог? – спросил он.

Я оглянулся, надеясь, что за спиной стоит тот, к кому обращаются, но сзади была только стенка с реалистическим портретом окурка.

– Видите ли, – начал мямлить я.

– Нет, не видим, – твердо сказал спрашивающий, когда мой ответ перевели буквально, – А вы?

– Почему – я?

– Вам, русским, виднее. Тут я понял, что влип.

ПОЛИТИЧЕСКОЕ ЖИВОТНОЕ
Ставя рядом с подписью «Нью–Йорк», я немного преувеличиваю. Мой адрес звучит иначе: Edgewater, Undercliff Avenue. Переводя приблизительно – Набережные Челны, улица Подгорного. С Манхэттеном нас разделяет миля, даже не морская, а речная: Гудзон. Живя на его берегу, я слышу голос нью–йоркских сирен (обычно – полицейских), но соседи глухи к их зову. Многие годами не пересекали реку. Наш городок, исчерпывающийся двумя улицами, скалой и набережной, самодостаточен, как американский футбол, которому на чемпионате мира не грозят соперники. Но с политической точки зрения я живу в Древней Греции. У нас, если верить Аристотелю, идеальный полис. Избирателей здесь как раз столько, чтобы каждый мог услышать голос оратора – меньше пяти тысяч. Точнее – 4119. Я знаю наверняка, ибо только что вернулся с выборов. На них решался вопрос, задевавший, в отличие от войны и мира, всех горожан: пускать ли паром, обещающий нам объединяющие – или удушающие – узы с Нью–Йорком.


Дилемму, которую мирным путем мы не смогли разрешить даже с женой, пришлось оставить демократии. Она принесла свои плоды – к урнам пришло вдвое больше, чем обычно: 15% избирателей, 607 человек.

Собственно, я их всех знаю. Это счастливое племя пенсионеров. Лишившись своих дел, они с азартом занимаются общими, отрываясь ради них от лото, йоги и бальных танцев. Поскольку остальным недосуг, демократия, приобретая еще более архаические черты, вручает власть в усталые руки старейшин.

В Америке, как и всюду, трудно найти человека, который любит свое правительство, тем более что никто и не признает его своим. Еще труднее найти тех, кто отказался бы от права выбирать себе власти. Но и тех, кто им пользуется, не встретишь на каждом шагу.

Американцы любят демократию настолько, чтобы за нее умирать, настолько, чтобы за нее убивать, но не настолько, чтобы ею всегда пользоваться. Победив, демократия почивает на лаврах, как спящая красавица. Но сон не смерть, скорее, ее противоположность. Во сне мы обладаем истинной полнотой бытия, потому что его не тратим. Бездействие – залог целостности, как золотой запас. Мирно покоясь под замком, он обеспечивает стоимость миражных денег. Нам, как скупому рыцарю, достаточно знать, что сундуки полны. Потенциальная власть сильней всякой: ею не пользуются по назначению. Она не средство, не цель, а условие и того, и другого.

Примерно то же можно сказать о свободе, хотя когда ее не было, я знал о ней куда больше. Правду можно сказать только об обществе, которое ее скрывает, о свободе узнаешь в неволе, да и то – немного.

Выросшее на самиздате поколение думало, что мечтает о свободе слова. На самом деле ему (нам) нужна была свобода запрещенного слова. Каким бы оно ни было. Бродский верил, что жизнь изменится, когда Россия прочтет «Чевенгур». Она изменилась, когда напечатали «Шестерки умирают первыми». В конце концов, желтая пресса – самая свободная в мире, она свободна даже от разума. Нужно еще удивляться, что иногда он находит себе дорогу в пустырях, заросших сплетнями о Пугачевой.

Дефицит обостряет чувства, как голод – аппетит. В сытой Америке об этом не помнят. Чтобы освежить соблазн свободы, здесь надо ляпнуть что–то серьезное, скажем – о неграх.

Однажды нам такое удалось. В ответ на письмо из Госдепартамента я испытал знакомые судороги. Страх пополам с наслаждением: власть знает тебя в лицо, пусть оно ей и не нравится. С тех пор – в отместку – я не пропускаю выборов. Нельзя сказать, чтобы это изменило Америку. Я, например, как, впрочем, большинство американских избирателей, не голосовал за нынешнего президента, но у меня есть отмазка. Вмешавшись в редкую толпу голубоволосых леди, я разбудил в себе демократию, чтобы не отвечать за чужие ошибки.

Жить в обществе и быть свободным от него, можно, лишь зная, что оно неизбежно изменится. Выборы – машина перемен в любую сторону. Демократия не без лицемерия называет «народом» только тех, кто играет по ее правилам. Но, в сущности, этот генератор равнодушной свободы, потворствует не столько большинству, сколько смене. Разница ощутима даже тогда, когда мы меняем шило на мыло. Впуская в жизнь произвол масс и слепоту случая, демократия открывает пути хоть и непредвиденному, зато непостоянному. У нее всегда остается шанс исправиться.

Осенью 1993–го я прилетел в Москву. О том, что произойдет в это дождливое воскресенье, догадывалась почему–то одна «Нью–Йорк таймс». Читая ее в самолете, я узнал о Жириновском больше, чем мне хотелось бы. А в понедельник, услышав о результатах выборов, друзья спрятали глаза. Им было стыдно за свой народ, оказавшийся недостойным демократии.

Люди, однако, всегда недостойны демократии. Именно поэтому китайцы изобрели все, кроме нее. Они верили, что всякая политическая система должна рассчитывать на худших. Лучшим закон не писан. И свобода им не нужна. Разве что – от себя, как Будде.

Нам – сложнее. Особенно моим друзьям, многие из которых рисковали судьбой, чтобы сделать возможным выборы, которые они пропустили. Воскресенье выдалось пасмурным, а для демократии дождь часто страшнее танков.

ДЗЕН ФУТБОЛА
Новому Свету труднее открыть Старый, чем Колумбу – Америку. Во всяком случае, футбол так и остался старосветской причудой, вызывающей у американцев подозрение в исторической неполноценности. Чтобы полюбить футбол, американцы должны стать, как все, чего они всегда боялись. Возможно, тут еще виновата географическая карта, на которой болельщики не умеют найти соперников: рядовой американец знает только те страны, с которыми воюет.

Между тем в мире, где банки, Интернет и террористы успешно отменяют государственные границы, один футбол укрепляет тающую державную идентичность. Легче всего страны и народы отличить на поле – по трусам и майкам. Иногда, впрочем, не только цвет, но и суть национальной души проявляется в геометрии игры. Трудно спутать дисциплинированный марш немцев от ворот к воротам с вихревым перемещением бразильцев, не отдающим мяча ни своим, ни чужим. Наглядные различия подчеркивают геральдическую природу футбола. Однако государственный фетишизм, связывающий коллективное благополучие с забитым голом, чужд американцам. В их одиноком безнациональном раю футболисты, как пришельцы или ангелы, гоняют мяч в основном для своего, а не нашего удовольствия.

Я не оправдываю Америку, я ее жалею. Смотреть футбол не менее интересно, чем играть в него.

Как все великое, футбол слишком прост, чтобы его можно было объяснить. Единственное необходимое условие состоит в запрете на самый естественный для всех, кроме Венеры Ми–лосской, порыв – коснуться мяча рукой. До тех пор, пока мы добровольно взваливаем на себя эти необъяснимые, как рифма, вериги, футбол останется собой, даже если в одной команде игроков вдвое больше, чем во второй, а вратаря нет вовсе.

Вопиющая простота правил говорит о непреодолимом совершенстве этой игры. Как в сексе или шахматах, тут ничего нельзя изобрести, или улучшить. Нам не исчерпать того, что уже есть, ибо футбол признает только полное самозабвение. Он напрочь исключает тебя из жизни, за что ты ему и благодарен. Наслаждение приходит лишь тогда, когда мы следим за мячом, словно кот за птичкой. От этого зрелища каменеют мышцы. Ведь футбол неостановим, как время. Он не позволяет отвлекаться. Ситуация тут максимально приближена к боевой – долгое ожидание, чреватое взрывом.

То, что происходит посредине поля, напоминает окопную войну. Бесконечный труд, тренерское глубокомыслие и унылое упорство не гарантируют решающих преимуществ. Сложные конфигурации, составленные из игроков и пасов, эфемерней морозных узоров на стекле – их также легко стереть. И все же мы неотрывно следим за тактической прорисовкой, зная, что настойчивость – необходимое, хоть и не достаточное, условие победы.

Иногда, впрочем, ты погружаешься в игру так глубоко, что начинаешь предчувствовать ее исход. Под истерической пристальностью взгляда реальность сгущается до тех пределов, за которыми будущее пускает ростки в настоящее. Ощущая их шевеление, ты шепчешь «гол», надеясь стать пророком. Но, как и с ними, такое случается редко и всегда невпопад. Футбол непредсказуем и тем прекрасен.

В век, когда изобилие синтетических эмоций только усиливает сенсорный голод, мы благодарны футболу за предынфарктную интенсивность его неожиданностей. Секрет их в том, что между игрой и голом нет прямой причинно–следственной зависимости. Каузальная связь тут прячется так глубоко, что ее, как в любви, нельзя ни разглядеть, ни понять, ни вычислить. Конечно, гол рождается в гуще событий, но он так же не похож на них, как сперматозоид на человека.

Нелинейность футбола – залог его существования. В отличие от тех достижений, что определяются метрами и секундами, футбол лишен меры и последовательности. Гол может быть продолжением игры, но может и перечеркнуть все, ею созданное. Несправедливый, как жизнь, футбол и логичен не больше, чем она. Проигрывают те, кто знает, как играть. Выигрывают те, кто об этом забыл. Футбол ведь не позволяет задумываться – головой здесь не играют, а бьют, желательно – по воротам. Футбол – игра инстинктов. Только те, кто умеет доверять им больше, чем себе, загоняют мяч в сетку. Там, где цена поражения слишком велика, мы не можем полагаться на такое сравнительно новое изобретение, как разум. Тело древнее ума, а значит, и мудрее его.

Великий форвард, на которого молится вся команда, воплощает свободный дух футбола.

Как пассат, он носится по полю, послушный только постоянству направления. Его цель оказаться в нужном месте в нужное время, чтобы не пропустить свидание с судьбой. Гол кажется материализацией этого непрерывного движения, продолжением его. Но встреча двух тел в неповторимой точке – все равно дело случая. И мы рукоплещем тому, кто способен его расположить к себе – не расчетом, а смирением, вечной готовностью с ним считаться, его ждать, им стать.

ПИДЖАК ЗА ПЯТЬ ТЫСЯЧ
Стреляете?

– Бывает. Когда курить бросаю.

– А по львам?

– Не, разве что – уток в тире.

– Хотели бы на полигон? Ракетой жахнуть?

– Боже упаси!

Разговор не клеился, и я чувствовал себя неловко. Собеседник перевез меня через дорогу в своем красном «Чироки», разменял в валютном киоске сотенную, угостил капучино с текилой, а я упорно не соответствовал. Его изданию нужен был король гламура, я тянул на валета. К тому времени за мной уже тянулся длинный хвост глянцевых органов, но разве за Москвой поспеешь.

Постепенно вникая в капризную поэтику гламурной прессы, я понял, что попал в мир, знакомый с детства. Как в сталинской фантастике, тут не было денег. Вернее, их было столько, что никто не считал. Коммунизм, наконец, добрался до нашей родины, победив, как и обещал, в одной отдельно взятой стране – той, которой нет. Только в ней уважающий себя москвич не выходит из дома, без пиджака за пять тысяч. (В Америке тот же журнал, но по–английски советует одеваться на барахолке.) Я знаю лишь одного человека, который может себе позволить такой пиджак, но он звонит из автомата и обедает бутербродами. Собственно, поэтому я и не верю, что гламур существует для богатых – зарабатывать им интереснее, чем тратить.

Все сложнее. Гламур превратил потребление в зрелищный спорт. Мы не едим, а смотрим, как едят другие – в жемчугах и смокингах, в лимузинах и тропиках, на серебре и лайнерах. Мы им даже не завидуем, потому что они ничего не скрывают в отличие от прежних вождей, предававшихся своим унылым оргиям за колючим забором. Когда из рухнувшей ГДР показали секретный притон тамошнего ЦК, западные соотечественники никак не могли поверить, что расшалившейся фантазии немецких коммунистов хватило лишь на буфет с молдавским коньяком и бассейн в бункере.

Распущенный гламур оперирует с иным размахом. Пропустив среднее звено достатка, он шагает по облакам, засеянным звездами. Одни из них (свои) ближе других, но все смотрят вниз, добродушно подмигивая. Гламур – своего рода телескоп, сводящий небо на землю. От этой оптики портится зрение. Кажется, что мечта располагается сбоку от действительности. Достаточно позвать, и она спрыгнет на колени – в виде грудастой негритянки из «Плэй–боя» или подноса с породистым виски из соседствующей с ней рекламы.

В сущности, и здесь нет ничего нового: родной жанр бесконфликтного соцреализма, где лучшее всегда побеждает хорошее. Та же незатейливость целей и простодушие средств, но полиграфия несравненно выше. В ней все – дело: хорошая печать застит глаза. Реализм якобы художественного образа создает иллюзию верного хода. Отечественная жизнь в своих высших – гламурных – проявлениях достигла всемирного уровня, догнав Америку и перегнав ее вместе с другими более цивилизованными странами. Гламур стал протезом эмоций. Он позволяет сопереживать чужой жизни, ничего не делая для того, чтобы она стала твоей.

Столь привычный статус преображенной вымыслом действительности создает столь же обманчивый контекст для всего остального. Логика гламура подчиняет себе информационное пространство, пользуясь тем, что другого, в чем нас убедили постмодернисты, и не осталось.

Приехав в Москву, я, как всегда, включил телевизор в отеле. Интеллигентный диктор программы «Культура» уговаривал меня вместе со всем культурным человечеством отпраздновать некруглый юбилей Гейнсборо. Каналы попроще делились сплетнями о Пугачевой, Жириновском, Мадонне и королевском дворецком.

В мое время телевизор был честнее. Брежнева показывали среди сноповязалок, Америку – среди стихийных бедствий, Европу – на баррикадах, Африку – разрывающей цепи. Официальному миру была присуща тотальная стилевая однородность. Поэтому на него и не обращали внимания.


Сейчас иначе. Разбавив все важное мыльной оперой, гламур придает реальности зыбкий, картонный, декоративный характер. На этом смазанном фоне любая новость кажется такой же приметой естественной нормы, что мода, спорт и погода. Все, как у всех: бестселлеры и шампунь, любовники и демократия.

Оставить заявку на описание
?
Содержание
АНКЕТА 9

ФОРУМ 15

Игра в бисер 16 Политическое животное 21 Дзен футбола 26 Пиджак за пять тысяч 31 Инородцы 35 Литерати 40 Телероман 45 Жалобы турка 50 Бесы: отцы и дети 55 Жить стало лучше, жить стало веселее 60 Наука умеет много гитик 65 Бешеные деньги.70 Трудно быть богом 75 Постмодернизм: победа разума над сарсапарилой 80 Если ты не Монте-Кристо 85 Иностранец Федоров.89 Моя жизнь среди шпионов 94 Гвельфы и гиббелины 99 Если бы президент был вашим родственником 104 Синяя борода 109 День индейки 114 Оранжевая елка 120 Делянка утопии 125 Мой любимый цвет - белый 131 Миф пластилина 135 Quid pro quo 141 Встреча на Эльбе 146 Закон что дышло..151 bednye lyudi. doc 156

ОТПУСК 159

Лето свободы 160 За компанию с Холмсом 165 Кровь, любовь и рыбалка 177. 66 -185



Английская соль земли 191 Волшебные горы 198 Зимой в Венеции 209 Право убежища 214 Опасные связи 220 Тавромахия для начинающих 230 Почти по Беккету 238 Чесуча и рогожа 245 Две поездки в Москву 259

НЕКРОЛОГИ 271

Памяти почерка 272 Памяти славы 277 Памяти Арктики 282 Памяти эрудиции 287 Памяти ночи 292 Памяти космоса 297 Памяти скуки 302 Памяти телеграммы 307 Памяти пунктуальности.311 Памяти книги 315
Штрихкод:   9785170498307
Аудитория:   Общая аудитория
Бумага:   Офсет
Масса:   180 г
Размеры:   165x 116x 13 мм
Оформление:   Частичная лакировка
Тираж:   7 000
Литературная форма:   Авторский сборник
Тип иллюстраций:   Без иллюстраций
Составитель:   Кузнецов В.
Отзывы Рид.ру — Дзен футбола и другие истории
3.5 - на основе 2 оценок Написать отзыв
1 покупатель оставил отзыв
По полезности
  • По полезности
  • По дате публикации
  • По рейтингу
5
27.01.2011 16:29
Этот сборник эссе обо всем на свете, также, как и почти все другие книги Александра Гениса, доставляет читателю огромное удовольствие не только всегда присущим ему легким, изящным и афористичным языком, но и неожиданными и часто глубокими мыслями о жизни. И о жизни как в ее человеческих, так и в технологических проявлениях.
С точки зрения человеческих отношений мне очень понравилось, например, высказывание автора на стр.257 в эссе «Чесуча и рогожа» раздела «Отпуск»: «Я до сих пор не верю, что в мире есть лучший способ дружить, чем вместе работать, особенно творить, хотя в хорошей компании даже мебель перетаскивать в охотку». И я не верю! И очень сожалею о том, что способ дружить, что-то делая вместе, практически ушел из повседневной российской жизни, уступив место совместным застольям и увеселениям. Я не против этого, конечно, но именно дружба и формируется, и проверяется в совря местном напряжении, и не только, метафорически выражаясь, на корте и/или за рюмкой. И обидно, что в Европе ( я два года прожила в Голландии) этот способ дружить существует и процветает: вполне обеспеченные и даже богатые по всяким меркам люди вместе делают ремонт, реформируют свои сады и/или огороды и т.п.
Очень мне понравился раздел «Некрологи» в этой книге. Вот сами посудите (стр.314): «Благодаря ему [мобильному телефону] мы идем по жизни, помечая дорогу звонками, как пес - столбы. Сотовая связь упразднила древнюю концепцию свидания. Невзыскательный этикет беззаботного поколения утверждает, что нельзя опоздать, если можно позвонить».
Очень рекомендую всем любящим посмаковать чужие мысли.
Нет 0
Да 0
Полезен ли отзыв?
Отзывов на странице: 20. Всего: 1
Ваша оценка
Ваша рецензия
Проверить орфографию
0 / 3 000
Как Вас зовут?
 
Откуда Вы?
 
E-mail
?
 
Reader's код
?
 
Введите код
с картинки
 
Принять пользовательское соглашение
Ваш отзыв опубликован!
Ваш отзыв на товар «Дзен футбола и другие истории» опубликован. Редактировать его и проследить за оценкой Вы можете
в Вашем Профиле во вкладке Отзывы


Ваш Reader's код: (отправлен на указанный Вами e-mail)
Сохраните его и используйте для авторизации на сайте, подписок, рецензий и при заказах для получения скидки.
Отзывы
Найти пункт
 Выбрать станцию:
жирным выделены станции, где есть пункты самовывоза
Выбрать пункт:
Поиск по названию улиц:
Подписка 
Введите Reader's код или e-mail
Периодичность
При каждом поступлении товара
Не чаще 1 раза в неделю
Не чаще 1 раза в месяц
Мы перезвоним

Возникли сложности с дозвоном? Оформите заявку, и в течение часа мы перезвоним Вам сами!

Captcha
Обновить
Сообщение об ошибке

Обрамите звездочками (*) место ошибки или опишите саму ошибку.

Скриншот ошибки:

Введите код:*

Captcha
Обновить