Посторонний Посторонний В томе представлены наиболее известные произведения классика французской литературы Альбера Камю. АСТ 978-5-17-048663-2
347 руб.
Russian
Каталог товаров

Посторонний

Временно отсутствует
?
  • Описание
  • Характеристики
  • Отзывы о товаре
  • Отзывы ReadRate
В томе представлены наиболее известные произведения классика французской литературы Альбера Камю.
Отрывок из книги «Посторонний»
ЧАСТЬ I


I


Сегодня умерла мама. А может быть, вчера -- не знаю. Я получил из
богадельни телеграмму: "Мать скончалась. Похороны завтра. Искренне
соболезнуем". Это ничего не говорит -- может быть, вчера умерла.
Богадельня для стариков находится в Маренго, в восьмидесяти километрах
от Алжира. Отправлюсь двухчасовым автобусом, буду там в конце дня. Значит,
смогу провести ночь возле тела, а завтра к вечеру вернуться. Я попросил у
патрона отпуск на два дня, и он не мог мне отказать, раз такая уважительная
причина. Но видно было, что он недоволен. Я даже сказал ему: "Это ведь не по
моей вине". Он не ответил, и я подумал, что зря так сказал. В общем, незачем
было извиняться. Скорее уж, ему следовало выразить мне сочувствие. Но,
вероятно, он сделает это послезавтра, когда увидит меня в трауре. А
сейчас-то мама как будто и не умерла еще. После похорон, наоборот, все будет
кончено и примет официальный характер.
Итак, я решил поехать двухчасовым автобусом. Было очень жарко. Пообедал
я, как обычно, в ресторане, у Селеста. Там все жалели меня, и Селест сказал:
"Мать-то одна у человека". Когда я уходил, все проводили меня до дверей. Я
немного растерялся -- мне ведь еще надо было зайти к Эмманюэлю
позаимствовать черный галстук и нарукавную траурную повязку: у него
несколько месяцев тому назад умер дядя.
Я побежал бегом, чтобы не опоздать на автобус. Наверно, из-за этой
спешки, этой беготни, да еще из-за тряски в дороге, запаха бензина, бликов
света на накатанном асфальте, от слепящего солнца в небе меня одолел сон --
я спал почти всю дорогу. А когда проснулся, то оказалось, что голова моя
лежит на плече какого-то военного, моего соседа; он мне улыбнулся и спросил,
издалека ли я еду. Я буркнул "да" -- не хотелось разговаривать.
Богадельня -- в двух километрах от деревни. Я дошел до нее пешком.
Хотел тотчас же взглянуть на маму. Но сторож сказал, что мне надо сперва
повидаться с директором. Пришлось подождать немного, директор был занят. Все
это время сторож занимал меня болтовней, а потом я разговаривал с
директором: он принял меня в своем кабинете. Директор -- низенький старичок
с орденской ленточкой в петлице. Он посмотрел на меня своими светлыми
глазами, потом пожал мне руку и долго ее не выпускал -- я уж и не знал, как
высвободиться.
Заглянув в какую-то папку, он сказал:
-- Мадам Мерсо поступила сюда три года назад. Вы были единственной ее
опорой.
Мне показалось, что он в чем-то упрекает меня, и я пустился было в
объяснения. Но он прервал их:
-- Вам совсем не нужно оправдываться, дорогой мой. Я ознакомился с
личным делом вашей матушки. Вы не могли содержать ее. Ей нужна была сиделка.
А вы получаете скромное жалование. В конечном счете у нас ей жилось неплохо.
Я сказал:
-- Да, господин директор.
Он добавил:
-- Знаете, у нее здесь нашлись друзья, люди ее возраста. У них были
общие интересы, непонятные вашему поколению. Вы молоды, ей, вероятно, было
скучно с вами.
Он сказал правду. Когда мама жила дома, она целыми днями молчала,
только следила за каждым моим движением. В богадельне она первое время часто
плакала. Привыкла к дому. А через несколько месяцев стала бы плакать, если б
ее взяли из богадельни. Все дело в привычке. Отчасти поэтому я в последний
год почти и не навещал мать. Да и жаль было тратить на это воскресные дни,
не говоря уж о том, что не хотелось бежать на автобусную остановку, стоять в
очереди за билетом и трястись два часа в автобусе.
Директор еще что-то говорил. Но я уже почти не слушал.
Наконец он сказал:
-- Я думаю, вы хотите посмотреть на усопшую.
Я молча встал, и он двинулся впереди меня к двери. На лестнице он
объяснил:
-- У нас есть небольшой морг, и мы перенесли ее туда, чтобы не
волновать других. Всякий раз, как кто-нибудь в богадельне умирает, остальные
нервничают два-три дня. Тогда служащим трудно бывает с ними.
Мы прошли через двор, там было много стариков, они беседовали,
собравшись кучками. Когда мы проходили мимо них, они умолкали. А за нашей
спиной болтовня возобновлялась. Похоже было на приглушенную трескотню
попугаев. У двери маленького строения директор расстался со мной.
-- Оставляю вас, мсье Мерсо. Я буду в своем кабинете. Если понадоблюсь,
пожалуйста, я к вашим услугам. Похороны назначены на десять часов утра. Мы
полагали, что таким образом вы сможете провести ночь у гроба покойницы. И
вот что еще я хочу сказать: ваша матушка в разговорах со своими
компаньонами, кажется, часто выражала желание, чтобы ее похоронили по
церковному обряду. Я сделал необходимые распоряжения. Но считаю своим долгом
поставить вас в известность.
Я поблагодарил его. Однако мама, хоть она и не была атеисткой, при
жизни никогда не думала о религии.
Я вошел. Очень светлая комната, с побеленными известкой стенами и
застекленным потолком. Вся обстановка -- стулья и деревянные козлы.
Посередине на козлах -- гроб с надвинутой крышкой. На темных досках,
окрашенных морилкой, выделялись чутьчуть вдавленные в гнезда блестящие
винты. У гроба дежурила арабка в белом халате и с яркой шелковой повязкой на
голове.
Вслед за мной вошел сторож; должно быть, он бежал, так как совсем
запыхался. Слегка заикаясь, он сказал:
-- Мы закрыли гроб, но я сейчас сниму крышку, чтобы вы могли посмотреть
на покойницу.
Он уже подошел к гробу, но я остановил его. Он спросил:
-- Вы не хотите?
Я ответил:
-- Нет.
Он прервал свои приготовления, и мне стало неловко, я почувствовал, что
не полагалось отказываться. Внимательно поглядев на меня, он спросил:
-- Почему? -- Но без малейшего упрека, а как будто из любопытства.
Я сказал:
-- Сам не знаю.
И тогда, потеребив седые усы, он произнес, не глядя на меня:
-- Что ж, понятно.
У него были красивые голубые глаза и кирпичный цвет лица. Он пододвинул
мне стул, затем сел и сам, позади меня. Сиделка встала и направилась к
выходу. И тогда сторож сказал мне:
-- Это у нее шанкр.
Я не понял, но, взглянув на женщину, увидел, что ниже глаз у нее
марлевая повязка. Там, где следовало быть носу, бинт лежал совсем плоско.
Лица не было -- только белая повязка.
Когда женщина вышла, сторож сказал:
-- Я сейчас оставлю вас одного.
Не знаю уж, какой жест я сделал, но сторож все не уходил. Его
присутствие за моей спиной смущало меня. Комнату заливал яркий свет. Гудели
два шмеля, ударяясь о стеклянный потолок. Я чувствовал, что меня одолевает
дремота. Я спросил сторожа, не оборачиваясь к нему:
-- Давно вы здесь?
Он тотчас ответил:
-- Пять лет, -- как будто ждал моего вопроса.
А затем принялся болтать. Оказывается, он никак не ожидал, что ему
придется доживать свой век сторожем богадельни около какой-то деревни
Маренго. Ему шестьдесят четыре года, он парижанин. Тут я его прервал: "Ах,
вы не здешний?" Потом мне вспомнилось, что, перед тем как провести меня к
директору, он говорил со мной о маме: он сказал, что надо поскорее
похоронить ее, потому что на равнине стоит дикая жара, особенно в этих
краях. И добавил, что жил в Париже и все не может забыть о нем.
-- В Париже покойника хоронят на третий, а то и на четвертый день. А
здесь это просто невозможно, вы и представить себе не можете, как тут спешат
на похоронах, -- бегом бегут за катафалком.
И его жена сказала тогда:
-- Да замолчи ты! Зачем такие вещи рассказывать?
Старик покраснел и извинился. "Нет, нет, отчего же..." -- вступился я
за него.
Ведь он рассказывал правду, и мне было интересно.
В морге он сообщил мне, что его определили в богадельню как человека
нуждающегося. Но, чувствуя себя еще в силах работать, он попросился на место
сторожа. Я заметил, что, значит, он остался жильцом богадельни. Он ответил:
"Ну, уж нет..." Меня поразил тон, каким он произносил "они", "эти самые" или
(изредка) "старичье", когда говорил об обитателях богадельни, хотя некоторые
из них были не старше его. Но разумеется, он занимал совсем другое
положение. Он ведь состоял сторожем и в некотором роде был начальником над
ними.
В эту минуту вошла сиделка. Уже наступил вечер, над стеклянной крышей
быстро сгустилась темнота. Сторож повернул выключатель, и меня ослепил
внезапно вспыхнувший свет. Сторож пригласил меня в столовую пообедать. Но я
отказался, мне не хотелось есть. Тогда он предложил мне выпить чашку кофе с
молоком. Я согласился, так как очень люблю кофе с молоком, и вскоре он
принес мне на подносе чашку кофе. Я выпил ее. И тогда мне захотелось
покурить. Сперва я jnkea`kq, можно ли курить возле гроба. Подумав, решил,
что это не имеет значения. Я угостил сторожа сигаретой, и мы с ним покурили.
Потом он сказал:
-- Знаете, друзья вашей матушки придут посидеть возле нее, Таков
обычай. Мне надо сходить за стульями и за черным кофе.
Я спросил, нельзя ли погасить одну лампу. Яркий свет отражался от белых
стен, и мне резало глаза. Сторож ответил, что одну погасить нельзя, такая уж
проводка: или все лампы горят, или все погашены. Я почти уже и не обращал на
него внимания. Он вышел, потом вернулся, принес стулья, расставил их. На
один стул водрузил кофейник и горку чашек. Потом сел напротив меня, по
другую сторону гроба. Сиделка тоже пристроилась на стуле в углу,
повернувшись спиной ко мне. Я не видел, что она делает, но по движению ее
плеч и рук догадывался, что она вяжет. Было тепло, я согрелся от выпитого
кофе; в открытую дверь вливались запахи летней ночи и цветов. Должно быть, я
задремал.
Проснулся я от какого-то шороха. Со сна стены морга показались мне
невероятно сверкающей белизны. Вокруг не было ни малейшей тени, и каждая
вещь, каждый угол, все изгибы вырисовывались так резко, что было больно
глазам. Как раз тогда и пришли мамины друзья. Их было человек десять, и все
они бесшумно двигались при этом ослепительном свете. Вот они расселись, но
очень осторожно -- ни один стул не скрипнул. Я смотрел на них и видел так
четко, как никогда еще никого не видел, я замечал каждую складочку на их
лицах, каждую мелочь в одежде. Однако я не слышал их голосов, и мне как-то
не верилось, что это живые люди. Почти все женщины были в передниках,
стянутых в поясе, и от этого у них заметно выступал живот. Никогда раньше я
не замечал, какие большие животы бывают у старух. А мужчины почти все были
очень худые и держали в руках трости. Меня поразило то, что глаз на их
старческих лицах я не видел, -- вместо глаз среди густой сетки морщин
поблескивал тусклый свет. Пришельцы расселись, и большинство уставилось на
меня, шевеля едва заметными губами, провалившимися в беззубый рот, и неловко
кивали головой; я не мог понять -- здороваются они со мной или это у них
просто головы трясутся. Думаю, скорее, что они здоровались. Я обратил
внимание, что кивали они, усевшись напротив меня, справа и слева от сторожа.
На минуту мне пришла нелепая мысль, будто они явились судить меня.
Немного погодя одна из женщин расплакалась. Она сидела во втором ряду,
позади другой женщины, и мне было плохо ее видно. Она плакала долго,
всхлипывала, вскрикивала, и мне казалось, что она никогда не кончит.
Остальные как будто и не слышали ее. Они сидели понурившись, мрачные и
безмолвные, уставившись в одну точку: кто смотрел на гроб, кто на свою палку
или на что-нибудь еще. Та женщина все плакала. Меня это очень удивляло --
какая-то незнакомая старуха. Мне хотелось, чтобы она перестала. Но я не
решался успокаивать ее. Сторож наклонился и заговорил с ней, но она
отрицательно покачала головой, что-то пролепетала и опять стала плакать и
равномерно всхлипывать. Тогда сторож обошел гроб и сел рядом со мной. Он
долго молчал, потом сообщил, не глядя на меня: "Она была очень дружна с
вашей матушкой. Говорит, что покойная была здесь единственным близким ей
человеком и теперь у нее никого нет".
Прошло много времени. Плакавшая женщина все реже вздыхала и
всхлипывала. Зато громко шмыгала носом. Наконец она умолкла. Сон у меня
прошел, но я очень устал, да еще болела поясница. Теперь мне было тяжело,
что все эти люди молчат. Лишь время от времени я слышал какой-то странный
звук и не мог понять, что это такое. В конце концов я догадался, что кое-кто
из стариков сосет свои щеки, nrrncn и раздается это удивительное чмоканье.
Они его не замечали, так как погружены были в свои мысли. Мне даже
показалось, что покойница, лежавшая перед ними, ничего для них не значила.
Но теперь я думаю, что это было ошибочное впечатление.
Мы все выпили кофе, которое нам подал сторож. А дальше я уж не знаю,
что было. Прошла ночь. Помню, как на мгновение я открыл глаза и увидел, что
старики спят, тяжело осев на стульях, и только один оперся на набалдашник
своей палки, положил подбородок на руки и смотрит на меня в упор, будто ждет
не дождется, когда же я проснусь. Потом я опять уснул. Проснулся я из-за
того, что очень больно было спине. Над стеклянным потолком брезжил рассвет.
Один из стариков проснулся и сразу зашелся кашлем. Он отхаркивался в
клетчатый платок, и казалось, что с каждым плевком у него что-то отрывается
внутри. Он и других разбудил своим кашлем, и сторож сказал, что уже пора
уходить. Старики встали. Всех утомило это бдение у гроба, у всех были серые,
землистые лица. К моему удивлению, каждый на прощание пожал мне руку, как
будто эта ночь, которую мы провели вместе, не перемолвившись ни словом,
сблизила нас.
Я устал. Сторож позвал меня в свою каморку, и я немного привел себя в
порядок. Потом я опять выпил очень вкусного кофе с молоком. Когда я вышел,
уже совсем рассвело. Над холмами, отделяющими деревню Маренго от моря, в
небе тянулись красные полосы. И ветер, налетавший оттуда, приносил запах
соли. Занимался ясный, погожий день. Я давно уже не был за городом и с
большим удовольствием пошел бы прогуляться, если бы не смерть мамы.
Пришлось ждать во дворе, под платаном. Я вдыхал запах вскопанной земли
и уже совсем не хотел спать. А что сейчас делают мои сослуживцы? Встают,
конечно, собираются идти в контору -- для меня это всегда был самый трудный
час. Некоторое время я думал обо всех этих вещах, но меня отвлекло бряканье
колокола, звонившего где-то в корпусах богадельни. За ее окнами пошла
какая-то суматоха, потом все стихло. Солнце поднялось выше и уже начало
припекать мне ноги. Прошел через двор сторож и сказал, что меня зовет
директор. Я пошел в кабинет. Директор дал мне подписать довольно много
бумаг. Я заметил, что на нем черный пиджак и черные брюки в полоску. Он взял
в руки телефонную трубку.
-- Служащие из похоронного бюро уже явились. Я сейчас попрошу их
закрыть гроб. Хотите в последний раз взглянуть на свою матушку? -- Я
ответил: "Нет". Тогда он приказал по телефону, понизив голос:
-- Фижак, скажите своим людям, пусть начинают.
Затем сообщил мне, что он будет присутствовать на похоронах, и я
поблагодарил его. Он сел на письменный стол и, скрестив свои коротенькие
ножки, добавил, что кроме меня и его, пойдет еще медицинская сестра. Но
стариков и старух не будет: по правилам богадельни ее обитателям не
полагалось присутствовать на погребении. Директор позволял им только
провести ночь у гроба. "Этого требует человечность", -- заметил он. Но в
данном случае он дал разрешение одному из друзей мамы проводить ее на
кладбище. "Его зовут Томас Перес". И тут директор, улыбнувшись, сказал:
-- Вы, конечно, понимаете. Это было немного ребяческое чувство. Но они
с вашей мамой были неразлучны. В богадельне над ними подтрунивали, говорили
Пересу: "Эта ваша невеста". Он смеялся. Им обоим это доставляло
удовольствие. И надо сказать, смерть мадам Мерсо глубоко его опечалила. У
меня не хватило духу отказать ему. Но по совету врача, навещающего нас, я
ему запретил провести ночь s гроба.
Мы довольно долго молчали. Потом директор встал и, посмотрев в окно
кабинета, сказал:
-- Уже пришел из Маренго священник. Поспешил немного.
И тут директор предупредил меня, что придется идти пешком минут сорок
пять -- церковь находится в самой деревне. Мы вышли во двор. Возле морга
стоял священник и двое мальчиков -- певчие. Один из них держал в руке
кадило, а священник, наклонившись, уравнивал длину серебряных цепочек. Когда
мы подошли, священник выпрямился. Он назвал меня "сын мой" и сказал мне
несколько утешительных слов. Затем он вошел в морг, я последовал за ним.
Я сразу заметил, что винты на крышке гроба уже ввинчены и в комнате
стоят четыре человека в черном. Директор сказал мне, что катафалк ждет на
дороге. Священник начал читать молитвы. С той минуты все пошло очень быстро.
Люди в черном подошли к гробу, накинули на него покров. Священник, служки,
директор и я вышли из морга. У двери стояла незнакомая мне дама. Директор
представил ей меня: "Мсье Мерсо". Фамилии дамы я не расслышал, только понял,
что это медицинская сестра. Она без тени улыбки склонила свое длинное и
костлявое лицо. Мы расступились, чтобы пропустить гроб, двинулись вслед за
факельщиками, которые несли его, и вышли со двора богадельни. За воротами
ждал катафалк -- длинный, лакированный, блестящий ящик, похожий на
ученический пенал. Рядом застыли распорядитель процессии, маленький
человечек в нелепом одеянии, и какой-то старичок актерской внешности. Я
понял, что это мсье Перес. Когда гроб вынесли из морга, он снял свою
широкополую фетровую шляпу с круглой низкой тульей; на нем был черный костюм
(брюки штопором спускались на ботинки); черный галстук, завязанный бантом,
казался очень уж маленьким по сравнению с широким отложным воротником белой
рубашки; нос Переса был в черных точках, губы дрожали. Седые, совсем белые и
довольно пушистые волосы не закрывали ушей, и они поразили меня, эти уйти --
какие-то дряблые, почти без кромки да еще багрового цвета, который
подчеркивал мертвенную бледность лица. Распорядитель похорон назначил
каждому место. Впереди -- священник, за ним -- катафалк. По углам катафалка
-- четыре факельщика, за ним -- директор и я, а замыкали процессию
медицинская сестра и Перес.
В небе сияло солнце. Оно жгло землю, и зной быстро усиливался.
Почему-то мы довольно долго ждали, прежде чем тронуться. Я изнемогал от жары
в темном своем костюме. Перес надел было шляпу и снова ее снял. Немного
повернувшись, я смотрел на него. Директор сказал, что моя мать и этот Перес
часто прогуливались тут по вечерам в сопровождении сиделки и доходили до
самой деревни. Я посмотрел, какой пейзаж вокруг. Увидел ряды кипарисов,
поднимавшихся к небу над холмами, рыжую и зеленую долину, разбросанные в
ней, отчетливо видные домики -- и я понял маму. Вечерами эта картина, должно
быть, навевает чувство тихой грусти и покоя. А сейчас сверкает солнце,
дрожат струи горячего воздуха и весь этот пейзаж кажется бесчеловечным,
гнетущим.
Мы двинулись. И только тогда я заметил, что Перес прихрамывает.
Катафалк постепенно набирал скорость, и старик стал отставать. Отстал также
один из факельщиков и пошел рядом со мной. Меня удивило, как быстро
поднимается в небе солнце. Я вдруг заметил, как вокруг жужжат в поле
насекомые и шуршит трава. По щекам у меня стекал пот. Так как я приехал без
шляпы, то обмахиваться мог только носовым платком. Факельщик что-то сказал
мне, но я не расслышал его слов. Он вытирал свой голый череп носовым
платком, который держал в левой руке, а правой приподнимал tsp`fjs. Я
переспросил:
-- Что вы говорите?
Он повторил, указывая на небо:
-- Печет!
Я согласился: "Да". Немного погодя он спросил:
-- Кого хороните? Мать?
Я опять сказал:
-- Да.
-- Старая была?
Я ответил:
-- Не очень. -- Я не знал в точности, сколько маме лет.
Факельщик умолк. Обернувшись, я увидел, что Перес отстал шагов на сто.
Он старался догнать нас и торопливо ковылял, размахивая шляпой. Я посмотрел
также на директора. Он вышагивал с большим достоинством, не делая ни одного
лишнего жеста. У него выступили на лбу капли пота, но он не вытирал их.
Мне казалось, что процессия движется еще быстрее. Вокруг была все та же
долина, залитая солнечным светом. Сверкание неба было просто нестерпимым.
Некоторое время мы шли по недавно отремонтированному отрезку шоссе. Солнце
расплавило асфальт. Ноги вязли в нем, оставляли глубокие следы в его
блестящей мякоти. Над катафалком покачивался клеенчатый цилиндр кучера, как
будто сделанный из этой черной смолы. У меня немного кружилась голова --
вверху синева неба и белые облака, внизу -- чернота, только разных оттенков:
развороченная липкая чернота асфальта, тусклая чернота траурной одежды,
блестящая чернота лакированного катафалка. А тут еще солнце, запах кожи и
конского навоза от упряжки, тянувшей катафалк, запах лака, запах ладана,
усталость после бессонной ночи -- право, у меня все поплыло в глазах и в
мыслях. Я еще раз обернулся, и мне показалось, что Перес где-то
далеко-далеко в дымке знойного дня, а потом он совсем исчез. Я поискал его
взглядом и увидел, что он сошел с дороги и идет полем. Впереди, как я
заметил, дорога делала поворот. Я понял, что Перес, хорошо зная местность,
пошел кратчайшим путем, желая догнать нас. На повороте ему это удалось.
Потом мы опять его потеряли. Он снова пошел полем -- и так было несколько
раз. А я чувствовал, как у меня от прилива крови стучит в висках.
Дальше все развернулось так быстро, так уверенно и естественно, что
совсем не задержалось в памяти. Помню только, что у въезда в деревню
медицинская сестра заговорила со мной. У нее был удивительный голос, совсем
не вязавшийся с ее лицом, мелодичный и теплый. Она сказала:
-- Если идти потихоньку, рискуешь получить солнечный удар. Но если идти
очень уж быстро, разгорячишься, а в церкви прохладно и можно простудиться.
Она говорила верно. Но выбора не было. У меня сохранились еще кое-какие
обрывки воспоминаний от этого дня, например лицо Переса, когда он в
последний раз догнал нас около деревни. По щекам у него бежали крупные слезы
-- как видно, он страшно устал да еще нервничал. Но у него было столько
морщин, что слезы не стекали. Они сливались вместе, расплывались, покрывая
его увядшее лицо блестящей влажной оболочкой. Потом еще была церковь и
жители деревни на тротуаре, красные цветы герани, украшавшие могилы на
кладбище, обморок Переса (он упал, как сломавшийся паяц), кровавокрасная
земля, катившаяся на мамин гроб, белые корешки растений, видневшиеся в ней,
и опять какие-то люди, голоса, деревня, ожидание возле кофейни, непрестанное
гудение мотора -- и моя радость, когда автобус въехал в Алжир и засверкали
созвездия его огней. Я подумал тогда, что сейчас лягу в постель и просплю не
более двенадцати часов.

Оставить заявку на описание
?
Содержание
Посторонний.
Чума.
Падение.
Миф о Сизифе.
Калигула.
Недоразумение.
Из "Записных книжек".
Штрихкод:   9785170486632
Аудитория:   Общая аудитория
Бумага:   Газетная
Масса:   555 г
Размеры:   206x 136x 41 мм
Оформление:   Тиснение золотом, Частичная лакировка
Тираж:   3 000
Литературная форма:   Авторский сборник, Роман, Пьеса
Сведения об издании:   Переводное издание
Тип иллюстраций:   Без иллюстраций
Переводчик:   Галь Нора, Жаркова Надежда, Немчинова Наталия, Великовский Самарий, Кузнецова Ирина, Гинзбург Юлия, Ваксмахер Морис, Гринберг Ольга, Мильчина Вера, Гальцова Елена
Отзывы
Найти пункт
 Выбрать станцию:
жирным выделены станции, где есть пункты самовывоза
Выбрать пункт:
Поиск по названию улиц:
Подписка 
Введите Reader's код или e-mail
Периодичность
При каждом поступлении товара
Не чаще 1 раза в неделю
Не чаще 1 раза в месяц
Мы перезвоним

Возникли сложности с дозвоном? Оформите заявку, и в течение часа мы перезвоним Вам сами!

Captcha
Обновить
Сообщение об ошибке

Обрамите звездочками (*) место ошибки или опишите саму ошибку.

Скриншот ошибки:

Введите код:*

Captcha
Обновить