Верноподданный Верноподданный Перед вами - `Верноподданный`. Роман, в котором творческие принципы Генриха Манна впервые формируются в абсолютной форме. Книга, где частная на первый взгляд `человеческая комедия` перерастает в высокую трагедию, а судьба человека обретает черты судьбы нации!.. АСТ 5-17-019131-6
86 руб.
Russian
Каталог товаров

Верноподданный

Временно отсутствует
?
  • Описание
  • Характеристики
  • Отзывы о товаре
  • Отзывы ReadRate
Перед вами - `Верноподданный`. Роман, в котором творческие принципы Генриха Манна впервые формируются в абсолютной форме. Книга, где частная на первый взгляд `человеческая комедия` перерастает в высокую трагедию, а судьба человека обретает черты судьбы нации!..
Отрывок из книги «Верноподданный»
ГЛАВА ПЕРВАЯ


Дидерих Геслинг{18}, ребенок смирного нрава, большой любитель
пофантазировать, всего боялся и вечно болел ушами. Зимой он неохотно покидал
натопленные комнаты, летом - тесный садик, где устоялся запах тряпья с
бумажной фабрики и где над кустами сирени и ракитника поднимались стены
старых деревянных домов. Иной раз, оторвавшись на миг от книги, от своих
любимых сказок, Дидерих страшно пугался. Рядом на скамье сидела жаба чуть не
с него ростом - он ясно ее видел! А то вдруг у стены напротив показывался
гном; высунувшись по пояс из земли, он косился на Дидериха.
Страшнее гнома и жабы был отец, а ведь его еще полагалось любить.
Дидерих и любил. Если он, бывало, позарится на лакомство или солжет, то
потом так долго юлит, чмокая и пугливо ерзая, около отцовской конторки, пока
папаша Геслинг не спохватится и не снимет со стены трость. От всякой
нераскрытой проделки в смиренную доверчивость сына вкрадывалась тень
сомнения. Однажды, когда отец, прихрамывавший на одну ногу, скатился с
лестницы, сын исступленно захлопал в ладоши и тут же убежал.
Каждый раз, когда Дидерих, после очередной порки, весь опухший от слез,
с воплями проходил мимо мастерской, рабочие смеялись. Он сразу же переставал
плакать, показывал им язык и топал ногой. Про себя он с гордостью думал:
"Меня высекли, но кто? Мой папа! Вы-то небось рады были бы, чтоб он вас
выпорол, да где уж вам - мелкота!"
С рабочими он вел себя, точно капризный паша: грозил наябедничать отцу,
что они бегают за пивом, но тут же поддавался на лесть и, поломавшись,
рассказывал, в котором часу отец обещал вернуться. С хозяином рабочие
держали ухо востро: он видел их насквозь, - сам некогда работал у хозяев.
Геслинг был формовщиком на старых бумажных фабриках, где каждый лист бумаги
вырабатывался вручную; проделав все войны своего времени{19}, он, после
окончания последней, когда деньги сами шли в руки{19}, сумел приобрести
бумажную машину, голландер{19}, а бумагорезка довершила оборудование
фабрики. Он сам пересчитывал листы готовой бумаги и требовал, чтобы все
пуговицы, срезанные с тряпья, сдавались лично ему. Его маленький сын
выпрашивал у женщин пуговицы, обещая за это не выдавать тех, кто уносил с
собой несколько штук. Как-то раз Дидерих накопил столько пуговиц, что ему
пришло в голову обменять их у лавочника на конфеты. Так он и сделал. Но
вечером, в постели, досасывая последний леденец, он, весь трепеща от ужаса,
на коленях молил грозного боженьку не раскрывать его преступления. Боженька
не внял мольбе.
На этот раз у отца, который всегда взмахивал тростью ровно и методично,
сохраняя на обветренном фельдфебельском лице выражение человека,
неукоснительно выполняющего свой почетный долг, дрогнула рука и слеза,
прыгая по морщинам, скатилась на щетину серебристых усов{19}.
- Мой сын украл, - задыхаясь, глухо сказал он и поглядел на
собственного ребенка, как на некое подозрительное, неизвестно откуда
взявшееся существо. - Ты обманщик и вор. Тебе еще только и остается, что
стать убийцей.
Фрау Геслинг хотела заставить сына кинуться отцу в ноги и молить о
прощении - отец из-за него плакал! Но инстинкт подсказал Дидериху, что это
лишь рассердило бы отца еще больше. Против сентиментальных повадок жены
Геслинг решительно восставал. По его мнению, она уже искалечила ребенка на
всю жизнь. Господин Геслинг ловил жену на лжи совершенно так же, как Диделя.
Вместо того чтобы пошевеливаться, жена судачила со служанкой... Да и чему
тут удивляться, если женщина читает романы! По субботам часто выяснялось,
что заданная ей на неделю работа недоделана. А ведь Геслинг не знал, что она
еще и лакомится тайком, совсем как их сын. Не отваживаясь досыта поесть за
столом, фрау Геслинг после обеда прокрадывалась к буфету. Посмей она
заглянуть в мастерскую, так и пуговицы крала бы.
Вместе с сыном она молилась "словами, идущими от сердца", пренебрегая
каноническими молитвами, и на скулах у нее вспыхивали красные пятна. Иной
раз она тоже била ребенка, но с остервенением, трясясь от жажды мести.
Дидериху часто попадало от нее несправедливо. Тогда он грозился пожаловаться
отцу. Он делал вид, будто идет в контору, и, спрятавшись за угол, радовался,
что нагнал страху на мать. Приливы ее нежности он умел обращать себе на
пользу, но не питал к ней никакого уважения. Слишком много у них было
общего! А себя он не уважал, ибо проходил по жизни далеко не с чистой
совестью и дела его в глазах господних никак не могли считаться праведными.
Все же иной раз, в сумерках, матери и сыну выпадал часок умильнейших
радостей. Пением, игрой на рояле, рассказыванием сказок они умели до
последней капли выжать из праздничных дней желанное настроение. Когда
Дидерих впервые усомнился в легенде о Христе-младенце, мать без особого
труда убедила его еще хоть чуточку верить. И Дидерих сразу повеселел, - вот
он какой набожный и хороший. Упорно верил он и в привидения, якобы обитавшие
в замке на горе, а отца, который о них даже слушать не желал, готов был
заподозрить в гордыне, достойной кары. Мать пичкала Дидериха сказками. Она
заразила его своим страхом перед новыми оживленными улицами, перед конкой и
водила за городской вал, к замку. Там, созерцая замок, оба млели от
сладостного ужаса.
На углу Мейзештрассе постоянно торчал полицейский, а он ведь хоть кого
мог отвести в тюрьму! Сердце у Дидериха отчаянно колотилось; с каким
удовольствием он сделал бы любой крюк! Но тогда полицейский догадается, что
совесть у него не чиста, и сцапает его. Нет, лучше уж прикинуться честным и
ни в чем не повинным... И Дидерих дрожащим голосом спрашивал у полицейского,
который час.

После этого сонмища страшных сил, от которых нет спасенья: после
сказочных жаб, отца, боженьки, призрака, обитавшего в замке; после
полицейского, после трубочиста, который может до тех пор волочить тебя через
дымовую трубу, пока ты не превратишься в такое же черное чудище, как он сам;
после доктора, которому разрешается смазывать тебе горло и, когда ты
кричишь, трясти тебя за плечи, - после всех этих неодолимых сил Дидерих
угодил во власть силы, еще более страшной, живьем и без остатка
проглатывающей человека, - во власть школы. С ревом переступил он ее порог и
не мог ответить даже того, что знал, потому что ревмя ревел. Мало-помалу он
наловчился пускать слезу, когда уроки не были выучены, ибо все страхи,
вместе взятые, не сделали его прилежней и не отбили охоты фантазировать. Так
ему удавалось избегнуть многих неприятных последствий, пока учителя не
разгадали его системы. К первому учителю, который ее раскрыл, Дидерих
проникся величайшим почтением, - внезапно перестал плакать и с собачьей
преданностью посмотрел на него из-под согнутой в локте руки, которой
загораживал лицо. Перед строгими учителями он всегда благоговел и
беспрекословно слушался их. Добродушным же досаждал мелкими каверзами, ловко
заметая следы и остерегаясь хвастаться. С несравненно большим
удовлетворением живописал он очередной разгром, произведенный в табелях
учеников, и последующую жестокую расправу. Дома за столом он сообщал:
- Сегодня господин Бенке опять выпорол троих.
И на вопрос, кого же, отвечал:
- В том числе и меня...
Ибо так уж был создан Дидерих, что его делала счастливым принадлежность
к безликому целому, к тому неумолимому, попирающему человеческое
достоинство, автоматически действующему организму, каким была гимназия; и
эта власть, эта бездушная власть, частицей которой, пусть страдающей, был он
сам, составляла его гордость. В день рождения классного наставника кафедра и
классная доска украшались гирляндами. Дидерих обвивал зеленью даже карающую
трость.
На протяжении школьных лет его дважды повергали в священный и
сладостный трепет катастрофы, разразившиеся над головами людей, наделенных
властью. В присутствии всего класса директор отчитал и уволил младшего
преподавателя. Один из старших преподавателей сошел с ума. Еще более
могущественная власть - директор и сумасшедший дом безжалостно расправились
с теми, кто еще так недавно были неограниченными властелинами. Приятно было,
оставаясь, можно сказать, в ничтожестве, но целым и невредимым, созерцать
трупы и приходить к более или менее утешительному выводу относительно
собственного положения.
Ту власть, что завладела Дидерихом, перемалывая его между своими
жерновами, для младших сестер олицетворял он сам. Он заставлял их писать
диктант и нарочно делать побольше ошибок, чтобы свирепо черкать красными
чернилами и придумывать наказания. Они были жестоки. Девочки начинали
вопить, и тогда унижаться приходилось Дидериху: он боялся, как бы сестры его
не выдали.
Для игры в тирана не обязательно нужны были люди; их вполне заменяли
животные, даже вещи. Дидерих останавливался у края голландера и смотрел, как
барабаны крошат тряпье.
- Так тебе и надо! Ага! Поговорите у меня тут! Мерзавцы! - бормотал он,
и в его бесцветных глазах тлел огонек.
Заслышав чьи-нибудь шаги, он втягивал голову в плечи и чуть не
сваливался в раствор хлора. Проходивший мимо рабочий, вспугнув мальчика,
прерывал непотребное наслаждение, которому тот предавался.
Но зато, когда его самого били, он чувствовал себя уверенно, он был в
своей тарелке. Почти никогда не сопротивлялся. Только просил товарища:
- По спине не бей. Это нездорово.
И не то чтобы он неспособен был отстаивать свое право или не стремился
к собственной выгоде. Но Дидерих считал, что колотушки, которые он получал,
не приносили бьющему материальной выгоды, а ему - убытка. Гораздо больше,
чем эти чисто отвлеченные ценности, его интересовала трубочка с кремом,
давно уже обещанная кельнером из "Нетцигского подворья" и до сих пор не
полученная. Бесчисленное множество раз Дидерих деловым шагом направлялся
вверх по Мейзештрассе к рынку, чтобы напомнить своему приятелю, человеку во
фраке, о его обязательствах. Когда же тот вдруг заявил, что знать ничего о
них не желает, Дидерих, честно возмутившись, топнул ногой и крикнул:
- Мне это наконец надоело! Если вы сейчас же не вынесете пирожного, я
все расскажу вашему хозяину.
Жорж расхохотался и принес ему трубочку с кремом.
Это был осязательный успех. К сожалению, Дидерих мог насладиться им
только впопыхах, в волнении: он опасался как бы Вольфганг Бук, дожидавшийся
на улице, не вошел сюда и не потребовал обещанной доли... Все же Дидерих
успел даже насухо вытереть губы и, выйдя за дверь, принялся с ожесточением
ругать Жоржа, этого обманщика, у которого никаких трубочек с кремом и в
помине нет. Чувство справедливости, так громко заговорившее в Дидерихе,
когда его права оказались ущемленными, замолчало, как только дело коснулось
прав другого, - хотя тут, конечно, следовало действовать осторожно, ведь
отец Вольфганга пользовался всеобщим почетом и уважением. Старый господин
Бук не носил крахмальных воротничков, а только белый шелковый шарф бантом,
на котором покоилась окладистая седая, подстриженная клином борода. Как
неторопливо и величественно опускал он на плиты тротуара трость с золотым
набалдашником! И ходил он в цилиндре, а из-под пальто нередко высовывались
фрачные фалды. Среди бела дня! Это потому, что он бывал на разных собраниях,
он беспокоился обо всем, что касалось города. О бане, о тюрьме, обо всех
общественных учреждениях. Дидерих думал: все это его собственное. Он,
наверно, страшно богат и могуществен. Все, даже господин Геслинг,
почтительно обнажали перед ним голову. Отнять что-нибудь у его сына значило
нажить невесть какие неприятности. Для того чтобы сильные мира сего, перед
которыми Дидерих так благоговел, не стерли его в порошок, надо было
действовать хитро, исподтишка.
Лишь однажды, уже в старшем классе, случилось так, что Дидерих, забыв
всякую осторожность и не думая о последствиях, превратился в упоенного
победой насильника. Он, как это было принято и дозволено, всегда дразнил
единственного еврея, учившегося в его классе, и вдруг отважился на
необычайную выходку. Из деревянных подставок, которыми пользовались на
уроках рисования, он соорудил на кафедре крест и заставил мальчика стать
перед ним на колени. Он крепко держал паренька, хотя тот отчаянно
сопротивлялся: Дидерих был силен. Он был силен одобрением окружающих, толпы,
из которой на подмогу ему высовывались руки, да и огромного большинства
внутри этих стен и за их пределами. В его лице действовал весь христианский
мир Нетцига. Как отрадно было это чувство разделенной ответственности,
сознание, что вина общая!
Правда, когда угар рассеялся, стало немножко страшно, но первый же
учитель, которого Дидерих увидел, вернул ему мужество: лицо учителя выражало
сдержанную благосклонность. Другие преподаватели открыто выказывали свое
одобрение. Дидерих отвечал им смиренной улыбкой. С этих пор положение его
изменялось - он вздохнул свободнее. Класс не мог отказать в уважении тому,
кто пользовался благосклонностью нового классного наставника. При его
содействии Дидерих был возведен в ранг первого ученика и тайного наушника.
Из этих почетных званий второе он сохранил и впоследствии. Он со всеми водил
дружбу, а когда гимназисты болтали о своих проделках, смеялся простодушным,
сердечным смехом серьезного молодого человека, извиняющего легкомыслие
других; на перемене же, вручая наставнику классный журнал, доносил обо всем,
что услышал. Он сообщал о прозвищах, данных учителям, о бунтарских речах,
которые велись против них. В голосе его, когда он повторял эти речи, еще
дрожала нотка сладострастного испуга, с каким он, потупив глаза, выслушивал
их. Ибо при любом посягательстве на авторитет властителей Дидерих испытывал
некое кощунственное удовлетворение, возникавшее где-то на самом дне души, -
почти ненависть, стремившуюся разок-другой исподтишка куснуть, чтобы утолить
свой голод. Донося на других, он как бы искупал собственные греховные
помыслы.
Обычно Дидерих не чувствовал неприязни к тем соученикам, будущность
которых ставил на карту. Он вел себя как исполнитель суровой необходимости,
связанный долгом службы. Предав товарища, он мог подойти к нему и почти
искренне пожалеть. Однажды при его содействии был пойман ученик, которого
давно подозревали в списывании. С ведома учителя Дидерих передал мальчику
решение задачи по математике; в ходе решения он умышленно допустил ошибку,
ответ же, несмотря на это, вывел правильный. Вечером, после того как
обманщик был изобличен, старшеклассники собрались в саду одного ресторана, -
что разрешалось им по окончании гимнастических игр, - и распевали песни.
Дидерих постарался сесть рядом со своей жертвой. После одного из тостов он,
отставив кружку, положил руку на руку юноши, преданно посмотрел ему в глаза
и затянул вязким от прилива чувств басом:

Был у меня товарищ,
Лучше его не найти...{25}

Сам он, год за годом преодолевая школьную премудрость, учился
удовлетворительно, хотя зубрил только "от сих до сих" и ничего на свете не
знал, кроме того, что полагалось по программе. Труднее всего ему давались
сочинения по немецкой литературе, и тот, кто хорошо писал их, вызывал в нем
смутное недоверие.
С переходом Дидериха в последний класс никто уже не сомневался, что он
благополучно кончит гимназию. У отца и педагогов все чаще возникала мысль,
что ему следует продолжать образование. Старик Геслинг, дважды - в 1866 и
1871 годах - проходивший с армией под Бранденбургскими воротами{26}, послал
Дидериха в Берлин.

Поселиться далеко от Фридрихштрассе он не решился и снял комнату на
Тикштрассе. Отсюда в университет вела прямая дорога, и заблудиться уж никак
нельзя было. От скуки он ходил в университет два раза в день, а в
промежутках, случалось, плакал, тоскуя по родному Нетцигу. Отцу и матери он
написал письмо, в котором благодарил за счастливое детство. Без
необходимости Дидерих редко выходил из дому. Он не отваживался досыта
поесть: все боялся израсходовать деньги до конца месяца. То и дело щупал
карман, проверял, целы ли они.
Как ни сиротливо было Дидериху, он все никак не мог собраться на
Блюхерштрассе, к господину Геппелю, владельцу целлюлозной фабрики, хотя у
него было к нему рекомендательное письмо от отца. Геппель, родом из Нетцига,
поставлял Геслингу целлюлозу. На четвертое воскресенье Дидерих собрался с
духом, и, как только к нему вышел, переваливаясь с ноги на ногу, коренастый
краснолицый человек, которого Дидерих так часто видел в конторе отца, он уже
и сам не мог понять, что его заставляло откладывать этот визит. Геппель
расспрашивал обо всем Нетциге и главным образом о старике Буке. Невзирая на
то, что у Геппеля тоже была седая борода, он, как и Дидерих, - только,
вероятно, по другим мотивам, - с детства благоговел перед стариком Буком.
Вот человек - шапку долой перед ним! Один из тех, кого немецкий народ обязан
высоко ценить, куда выше известных господ, что хотят все и вся лечить
железом и кровью{26}, а народ потом плати по их чудовищным счетам{27}.
Старик Бук уже в сорок восьмом показал себя, был даже к смерти приговорен.
- Да, да, если мы с вами сегодня сидим здесь и беседуем, как свободные
люди, то этим мы обязаны таким личностям, как старик Бук, - сказал господин
Геппель и откупорил еще одну бутылку пива. - Если б не они, быть бы нам
нынче под солдатским сапогом.
Господин Геппель открыто признавал себя свободомыслящим{27},
противником Бисмарка. Дидерих поддакивал всему, что говорил Геппель; у него
не было собственного мнения ни насчет канцлера, ни насчет свободы, ни насчет
молодого кайзера{27}. Вдруг он мучительно покраснел: в комнату вошла молодая
девушка, с первого взгляда почти испугавшая его своей красотой и изяществом.
- Моя дочь Агнес, - сказал Геппель.
Дидерих, в своем мешковатом сюртуке напоминавший тощего кадета, стоял
перед ней, залившись краской. Девушка подала ему руку. Она, как видно,
хотела быть любезной, но о чем с ней говорить? Дидерих ответил "да", когда
она спросила, понравился ли ему Берлин, а на вопрос, побывал ли он уже в
театре, ответил "нет". Он почувствовал себя так неловко, что даже взмок; он
был твердо убежден, что девушку сейчас интересует только одно: когда он
уйдет? Но как унести отсюда ноги? На счастье, явился новый гость, плотный
субъект по фамилии Мальман, говоривший оглушительным голосом, на
мекленбургском диалекте{27}; он был, по всей видимости, студентом-технологом
и состоял как будто в квартирантах у Геппелей. Мальман напомнил Агнес, что
она обещала пойти с ним погулять. Дидериха тоже пригласили. В ужасе он
отговорился тем, что его будто бы дожидается на улице знакомый, и тотчас же
начал прощаться. "Слава богу, - подумал он, хотя сердце у него и екнуло, - у
барышни уже кто-то есть".
Господин Геппель, провожая его в темную переднюю, спросил, знает ли его
приятель Берлин. Дидерих тут же сочинил, что приятель - берлинец.
- Если вы оба не знаете города, сядете еще, чего доброго, не на тот
омнибус. Вам уже, наверное, не раз случалось заблудиться в Берлине? -
Дидерих ответил утвердительно, и господин Геппель выразил явное
удовлетворение. - Это вам не Нетциг. Тут, как заблудишься, полдня проходишь.
Вы что думаете - за то время, что вы от вашей Тикштрассе доберетесь до
Галльских ворот, вы три раза можете пройти через весь Нетциг из конца в
конец... Да, вот так-то! А в следующее воскресенье приходите к обеду.
Дидерих обещал. Воскресенье приближалось; он с удовольствием отказался
бы от этого визита и, только боясь ослушаться отца, пошел к Геппелям. На сей
раз пришлось выдержать такой искус, как пребывание с глазу на глаз с
фрейлейн Геппель. Дидерих напустил на себя вид делового человека, не
склонного развлекать девиц. Она было опять завела разговор о театре, но он
грубо перебил ее: некогда ему заниматься такой дребеденью. Ах да, папа
говорил ей: господин Геслинг как будто изучает химию.
- Да! Это вообще единственная наука, имеющая право на существование, -
заявил Дидерих, сам не понимая, откуда это у него вдруг взялось.
Фрейлейн Геппель уронила сумочку; нагнувшись, он так замешкался, что
она опередила его. Тем не менее она кротко, чуть ли не сконфуженно
поблагодарила. Дидериха это разозлило. "Что может быть хуже кокетки?" -
подумал он. Она порылась в сумочке.
- Видно, потеряла. Английский пластырь потеряла, понимаете? А все еще
кровоточит.
Она сняла с пальца носовой платок. Палец был такой снежной белизны, что
кровь на нем, казалось Дидериху, сейчас просочится внутрь.
- У меня пластырь с собой, - сказал он, опомнившись.
Он завладел ее пальцем, и не успела она вытереть кровь, как он слизнул
ее.
- Что это вы?
Он и сам испугался.
- Ведь я химик, а химики и не такие еще вещи пробуют, - сказал он,
строго сдвинув брови.
Она улыбнулась.
- Ах да, вы ведь в некотором роде доктор{28}. Как это хорошо у вас
выходит, - продолжала она, следя за тем, как он наклеивает пластырь.
- Прошу, - сказал он сдержанно и отступил на шаг. Его бросило в жар, он
думал: "Не надо было прикасаться к ее коже. Ужасно мягкая, до отвращения".
Агнес не смотрела на него. Помолчав, она сделала новую попытку втянуть
его в разговор.
- У нас с вами в Нетциге найдутся, должно быть, общие родственники. Не
правда ли?
Волей-неволей ему пришлось перебрать с ней несколько знакомых
нетцигских семейств. Выяснилось, что они с Агнес состоят в каком-то дальнем
родстве.
- Ваша матушка, кажется, жива? Какой вы счастливец! Моя-то давно
умерла. И мне, наверное, тоже недолго осталось жить. Предчувствуешь ведь...
- И она улыбнулась грустно и виновато.
Дидерих ничего не ответил, решив про себя, что это глупая
сентиментальность. Еще помолчали - и как только оба торопливо заговорили,
неожиданно явился мекленбуржец. Победно улыбнувшись и заглянув Дидериху в
глаза, он стиснул ему руку с такой силой, что Дидерих поморщился.
Мекленбуржец решительно придвинул стул чуть не к самым коленям Агнес и
принялся весело и самоуверенно расспрашивать ее о том, что могло
интересовать только их двоих. Предоставленный самому себе, Дидерих сделал
открытие, что Агнес, если смотреть на нее спокойными глазами, не так уж
потрясающе хороша. И, пожалуй, даже вовсе не красива. Нос слишком маленький,
чуть-чуть вогнутый, правда, тонкий, но обсыпан веснушками. Золотисто-карие
глаза посажены близко друг к другу и щурятся, когда она взглядывает на
кого-нибудь. Губы чересчур тонкие, все лицо узкое. "Если бы не пышно взбитые
рыжие волосы, оттеняющие белую кожу..." Он чувствовал удовлетворение оттого,
что ноготь на ее пальце, который он облизал, был не очень чист.
Вошел господин Геппель со своими тремя сестрами. Одна из них была с
мужем и детьми. Отец и тетки по очереди обнимали и целовали Агнес, проявляя
преувеличенную горячность и бережность. Девушка выделялась среди них своим
высоким ростом и стройностью; она рассеянно смотрела сверху вниз на тех, кто
обнимал ее хрупкие плечи. В ответ она поцеловала лишь отца, медленно и
серьезно. Дидерих наблюдал всю эту сцену, он смотрел на Агнес, на освещенный
солнечным лучом висок с бледно-голубыми жилками под сеткой рыжих волос.
Ему пришлось вести в столовую одну из теток. Мекленбуржец взял под руку
Агнес. Вокруг длинного семейного стола зашуршали шелковые воскресные платья.
Мужчины аккуратно укладывали на колени полы сюртука, откашливались, потирали
руки. Наконец подали суп.
Дидерих сидел поодаль от Агнес; чтобы увидеть ее, пришлось бы
наклониться вперед, а этого он старательно избегал. Соседка оставляла его в
покое, и он поглощал невероятные количества телячьего жаркого с цветной
капустой. Подаваемые кушанья подвергались детальному обсуждению, Дидериху
тоже пришлось подтвердить, что все очень вкусно! Агнес убеждали не
увлекаться салатом, советовали выпить красного вина и допытывались, не
гуляла ли она сегодня утром - упаси боже! - без калош. Господин Геппель,
повернувшись к Дидериху, рассказывал, что вчера он и его сестры бог весть
каким образом потеряли друг друга на Фридрихштрассе и встретились потом
только в омнибусе.
- Да, это вам не Нетциг! - воскликнул он, гордо поглядывая через стол
на Дидериха. Мальман и Агнес заговорили о каком-то концерте. Ей ужасно
хотелось пойти, и она не сомневалась, что папаша разрешит ей. Геппель мягко
отговаривал ее, а тетки хором подпевали. Агнес нужно пораньше ложиться и
поскорее выехать за город, на свежий воздух: за зиму она переутомилась.
Агнес не соглашалась.
Штрихкод:   9785170191314, 5170191316
Аудитория:   Общая аудитория
Бумага:   Офсет
Масса:   450 г
Размеры:   205x 132x 20 мм
Тираж:   5 000
Литературная форма:   Роман
Сведения об издании:   Переводное издание
Тип иллюстраций:   Без иллюстраций
Переводчик:   Горкина И.
Отзывы
Найти пункт
 Выбрать станцию:
жирным выделены станции, где есть пункты самовывоза
Выбрать пункт:
Поиск по названию улиц:
Подписка 
Введите Reader's код или e-mail
Периодичность
При каждом поступлении товара
Не чаще 1 раза в неделю
Не чаще 1 раза в месяц
Мы перезвоним

Возникли сложности с дозвоном? Оформите заявку, и в течение часа мы перезвоним Вам сами!

Captcha
Обновить
Сообщение об ошибке

Обрамите звездочками (*) место ошибки или опишите саму ошибку.

Скриншот ошибки:

Введите код:*

Captcha
Обновить