На пороге ночи На пороге ночи Как выжить и не сломаться, когда весь мир против тебя? У него был дом, верные слуги, любящие родители, но в одночасье его привычный и надежный мир рухнул - он лишился всего. Еще вчера он приказывал другим - а сегодня превратился в марионетку, игрушку в чужих руках, стал разменной монетой в чьей-то игре. Жертвой какого тайного заговора он стал? Сможет ли он постичь суть изощренного плана, и хватит ли у него сил противостоять тем, кто готов уничтожить его? АСТ 5-17-022107-X
39 руб.
Russian
Каталог товаров

На пороге ночи

Временно отсутствует
?
  • Описание
  • Характеристики
  • Отзывы о товаре (1)
  • Отзывы ReadRate
Как выжить и не сломаться, когда весь мир против тебя? У него был дом, верные слуги, любящие родители, но в одночасье его привычный и надежный мир рухнул - он лишился всего. Еще вчера он приказывал другим - а сегодня превратился в марионетку, игрушку в чужих руках, стал разменной монетой в чьей-то игре. Жертвой какого тайного заговора он стал? Сможет ли он постичь суть изощренного плана, и хватит ли у него сил противостоять тем, кто готов уничтожить его?
Отрывок из книги «На пороге ночи»
РОБИН СТОИТ ЛИ РАЙ СЛЕЗИНКИ РЕБЕНКА?
1

Вот уже двое суток ребенок с трудом сдерживал слезы, мучительно подавляя рыдания, чтобы спрятать от посторонних глаз свое отчаяние.

Скоро за ним закроются врата рая. В сознании мальчика причудливо переплелись настоящее и отрывочные картины далекого прошлого. В последние дни он пытался упорядочить свои ощущения, стараясь понять, в чем, собственно, состояла его ошибка и с чего все началось. Но ему было всего десять лет, и он не мог справиться с этой непосильной задачей. Впрочем, собственная вина не вызывала у него никаких сомнений: он оказался недостоин любви королевы, не оправдал тех блистательных надежд, которые на него возлагали.

В краткие моменты уединения в своей спальне он бросался на кровать и давал волю слезам, содрогаясь всем телом от беззвучной ярости и колотя изо всех сил белую шелковую подушку. Он недостаточно красив? Не очень умен? Да, скорее всего так. Отец и матушка разочаровались в нем, он причинил им горе. Они сколько могли откладывали тяжелый момент признания, однако, несмотря на всю их доброту, были вынуждены сказать правду.

Робин не выполнил своего предназначения… поэтому его отправят обратно. Его лишали королевства. Изгоняли.


Мальчуган резко вскочил с постели и в который раз подбежал к огромному, занимавшему целую стену спальни зеркалу в золоченой раме. Оно было настоящим произведением искусства: вертикально расположенное серебряное озеро, обрамленное листьями аканта. Мальчик стал пристально вглядываться в свое отражение. Что в нем могло измениться? Разве он перестал быть тем очаровательным ребенком, чьи золотистые кудри матушка так любила гладить, а щеки покрывала поцелуями? Правда, атмосфера едва заметного отчуждения, воцарившаяся в доме в последние месяцы, не ускользнула от внимания мальчика. Матушка все реже сажала его к себе на колени, меньше ласкала, обнимала и прижимала к груди. Проявления ее нежности постепенно сменялись холодной сдержанностью. Нередко, оказавшись с матушкой в одной комнате, Робби замечал, что ее взгляд словно проникает сквозь него, не задерживаясь, будто он невидимка.

Робин приблизился к зеркалу почти вплотную. Сколько раз он рассматривал свое отражение в этой озерной глади, с тех пор как появился во дворце? Он не смог бы ответить. Все это было… уже в прошлой жизни.

Вдруг он вспомнил о маскарадных костюмах, в которые наряжался в канун Дня всех святых, о парадной форме – настоящем воинском обмундировании, сшитом по его меркам.

«Вот этот, – говорила матушка, – мундир полковника Уральской белогвардейской армии[1]. А это – форма командующего Кавалергардским полком, из самых высших кругов. Ты должен научиться их носить, эти звания будут принадлежать тебе как наследнику престола. Не забудь и про шпаги, да не путай их, мой дорогой, это было бы святотатством».

Чудесные маленькие шпаги! Робин их боготворил. Тоненькие, сияющие, с искрящимися на солнце лезвиями и гардами, украшенными драгоценными камнями. А крошечные, начищенные до зеркального блеска сапожки, весело постукивающие на необозримой глади паркета. А…

«Вы просто великолепны, ваше высочество», – говорили ему пажи, и в их глазах светилось восхищение.

Отойдя от зеркала, Робин мягко отодвинул дверцу длинного стенного шкафа, где висела его парадная одежда.

Даже в полумраке спальни от эполет, аксельбантов и петлиц, шитых золотыми нитями, исходило жаркое сияние. На верхней полке выстроилось никак не меньше пятнадцати офицерских фуражек, каждая с особой кокардой. Подполковник драгунской части, главнокомандующий морскими силами, генерал, командующий южными приграничными частями.


Робин поморщился. Сегодня он не смог бы блистать ни в одном из этих мундиров, так как сильно вытянулся за последние месяцы. Форма была ему мала в проймах, немилосердно сжимала подмышки, чересчур короткие рукава не доходили до запястий. Когда он пытался втиснуться в очередной мундир, в зеркале отражалось нечто уродливое.

«Матушка, – однажды сказал он, – хорошо бы сшить мне новую форму. Я вырос, и прежняя не годится. В чем же я буду присутствовать на коронации?»

Но лицо прекрасной дамы в изгнании исказила нервная гримаса, и она обронила растерянно: «Ты теперь слишком взрослый для всего этого».

Ее холодность заставила мальчика оцепенеть: словно шквал ветра оторвал глыбу прибрежного льда и, раздробив на тысячи осколков, бросил ему прямо в лицо. Она сказала слишком взрослый, а не уже большой .

Раньше матушка и дня не могла провести без Робина! Играла с ним и рассказывала, используя для наглядности оловянных солдатиков и старые карты, историю о том, как им удалось бежать, спасая свою жизнь.

«Наша родина – Южная Умбрия, – обычно говорила она. – Однако географы обозначают ее другим термином – Южноумбрия, что звучит вульгарно, и поэтому при дворе его не принято употреблять. Большевики изгнали нас из владений, и это настоящее чудо, что нам удалось ускользнуть из их сетей. Одна из большевистских шпионок, проникшая во дворец, некая Джудит Пакхей, в те смутные времена была твоей кормилицей. Воспользовавшись хаосом, которым сопровождалось наше поспешное бегство, она, к моему ужасу и отчаянию, похитила тебя, совсем еще младенца. Нам понадобились многие годы, чтобы вновь обрести тебя, мой дорогой. Эта змея, выдававшая себя за твою мать, содержала тебя в ужасающих условиях, пытаясь лишить тех качеств, которые присущи от рождения принцу крови. Ее ненависть дошла до того, что она поместила тебя в узилище, обнесенное железной проволокой. Ты ведь помнишь это, правда?»

Робин сдвинул брови, изо всех сил напрягая память. Ему показалось, что он действительно вспомнил темницу, куда был брошен. Да-да, именно то самое место, о котором говорила матушка, – мрачное, замкнутое пространство. С тех пор много времени прошло, и образы, не оформляясь до конца, оставались расплывчатыми. Ему припомнилось, что он жил там вместе с какой-то женщиной, но черты ее лица окончательно стерлись из памяти… Иногда во сне ему являлась незнакомка в белом, как у поварихи, переднике, и угрюмый старик с седой щетиной на лице. Старик, который вызывал у него безотчетный страх.

Из той жизни Робин вынес не столько образы, сколько ощущения: боязнь быть наказанным, чувство тревоги, связанное с лесом, со всех сторон окружавшим его тюрьму, гнетущее одиночество. Ему не удавалось больше воспроизвести в памяти голос его тюремщицы, но в ней почему-то остались и железная сетка, и огромный висячий замок на двери.

«Так раньше содержали рабов, – продолжала матушка. – Просто чудо, что ты не подхватил никакой заразы. К счастью, в твоих жилах течет королевская кровь – она и была твоей лучшей защитой. Это отличительная черта нашего рода: вирусы, настоящий бич бедняков, редко на нас ополчаются».

Надо сказать, матушка не любила вспоминать эти годы страданий и старалась повернуть разговор в другую сторону.

«Мы тебя искали, – продолжала она, – нам удалось обнаружить твой след благодаря четырем офицерам, сохранившим верность королевскому дому. Знаешь, это было нелегким делом. Америка – ужасная, варварская страна, совсем не то, что наша милая Умбрия. А между тем эта страшная женщина не сидела сложа руки. Ее воздействие оказалось таким сильным, что в конце концов ты поверил, будто она – твоя мать. Ты ни в чем не виноват: разве маленький ребенок мог понять, какая судьба была ему уготована? Негодяйка постаралась спрятать тебя в укромном уголке, в забытом Богом месте на краю земли, где она находилась под защитой большевистских агентов, переодетых крестьянами и лавочниками. О! Вернуть тебя было непросто, поверь. Не один наш солдат положил там свою жизнь. И тогда мы с твоим отцом сами решили взяться за дело. А что еще оставалось? Необходимо было забрать тебя оттуда, вырвать из их когтей до того, как они сделают из тебя террориста, бросающего бомбы. Ведь они задались именно такой целью. Однажды, убедившись, что ты уже достаточно взрослый, они приказали бы тебе нас уничтожить. Они вложили бы в твою руку оружие, чтобы ты убил своих настоящих родителей. Эти люди хуже зверей, ты должен это знать. Действовать нужно было быстро, вот почему мы тебя похитили. Нельзя было допустить, чтобы они превратили тебя в такое же чудовище, как они сами, и отцеубийцу».

Слушая этот рассказ, Робин с трудом сдерживал дрожь во всем теле. Значит, он едва избежал убийства собственных родителей. Какой ужас!

Само похищение, а вернее возвращение, тоже не оставило ему ярких воспоминаний. В его памяти всплывали разрозненные картины: большой черный автомобиль, возникший ниоткуда, ласковая и чудесно пахнущая дама, которая протянула ему серого котенка, совсем малыша, тонко и пронзительно мяукавшего. Потом… Потом он, кажется, заснул. А когда проснулся, то обнаружил, что находится во дворце. И для него началась новая жизнь. Сказочно прекрасная.

Конечно, сначала Робин немного похныкал, тоскуя по другой женщине, которую до той поры звал матерью, что ж, не без этого, но вскоре этот образ исчез, улетучился из его памяти. А благоухающая дама была такой прелестной…

«Меня зовут Антония, – сообщила она ему, – я королева Южной Умбрии, этот господин – принц-консорт, мой супруг и твой отец. Я твоя мать, ангел мой. Настоящая мать. А ты – мой маленький принц, я так долго тебя искала!»

Произнеся эти слова, дама разрыдалась и крепко прижала Робина к груди. Она была красива, с изящной прической, и вся сияла от обилия драгоценностей. Упомянутый господин держался в некотором отдалении, смущенно улыбаясь, а его губы дрожали от волнения. Это был высокий, довольно худой мужчина с седыми усами, напоминающий главного героя мультфильма «Волшебник Мандрагоры», правда, сильно постаревшего.

Да, с тех пор минуло немало лет, и теперь Робин больше не был уверен в том, что произошедшая тогда трогательная сцена ему не пригрезилась.


С момента его появления во дворце прекрасная дама – Антония, матушка – окружила его вниманием, лаской и любовью.

«Ты маленький принц, – все время повторяла она, – настоящий принц. Когда вырастешь, мы отправимся на родину, и ты отвоюешь у варваров наше королевство. Ты выгонишь большевиков, народ только этого и ждет. Я к тому времени состарюсь, и ты сменишь меня на престоле. Как я буду горда! Корона должна великолепно смотреться на твоей золотистой головке».

И сразу же, с первых дней пребывания Робина в этом раю она стала рассказывать ему о том, что произошло с Умбрией. Во время уроков истории, обычно проводившихся в большой библиотеке дворца, Робин никогда не скучал. Там находилась огромная карта, по которой они передвигали оловянных солдатиков, всадников и крошечные медные пушки. Стены украшали портреты его предков: Отон-Белая-Борода в парадной форме императорских драгун, Вольмар III, преследующий волка со сворой немецких догов, Андрейс Грозный, единственный, кто выжил при осаде Ковальчика, изображенный на фоне разрушенной врагами бастиды: он стоит во весь рост посреди павших соратников со знаменем в руке… Все оттенки коричневого, битум [2], золото и пурпур, трещины на живописном слое картин завораживали мальчика. Полотна казались ему огромными окнами, за которыми зияла пропасть вечности и откуда прославленные предшественники оценивающе смотрели на него, задавая себе главный вопрос: будет ли он достоин их?

«Ну конечно, мой дорогой, – подбадривала его Антония. – В твоих жилах течет та же кровь. Тебе нечего бояться. Придет время, и ты поймешь, что не менее храбр, чем все эти славные воины».

Робин закрыл шкаф, полный уже ненужных мундиров, и приблизился к окну, из которого открывался чудесный вид на небольшую изумрудно-зеленую долину с озером, островками деревьев и пощипывающими траву пони. «Два гектара» – вспомнились ему слова Антонии. Два гектара свободы, обнесенные стеной, над которой натянута сетка из колючей проволоки. Необходимо было защитить себя от «внешнего мира» (так матушка называла все, что находилось за пределами их маленького царства), от врагов – большевиков, этих сквернословящих орд, грубых и завистливых нищих, неспособных воспринимать прекрасное.

«Там сплошной кошмар, – ответила Антония в тот день, когда Робин стал ее расспрашивать о том, что находилось за стенами дворца. – Пошлость, возведенная в систему, ненависть, глупость. Люди, живущие там, с утра до вечера пичкают себя наркотиками, которые доводят их до безумия и заставляют истреблять друг друга. Или же зачинают уродов, которые впоследствии произведут на свет таких же точно чудовищ. Их интеллект постепенно вырождается, и вскоре они опустятся до уровня пещерного человека. Каждый живет в постоянном страхе за свою жизнь. Нам повезло, здесь мы в безопасности, но это не может продолжаться вечно. Рано или поздно мы должны вернуться в наше милое королевство, где все дышит гармонией и красотой. Соединенные Штаты – преддверие ада, в этой стране невозможно продержаться долго: рано или поздно обязательно станешь жертвой ее варварства».

Робин покачал головой. Ему никогда не хотелось увидеть то, что находилось за стенами. Все, что он мог пожелать, ему доставляли сюда, домой. Родители его любили, целыми днями он играл со своими друзьями-пажами и даже с маленькими дворцовыми служками. Они ему нравились, хотя из-за их выговора он часто не мог разобрать, что они хотят сказать. Но этот легкий дефект делал их еще забавнее, интереснее. Робин постепенно привык их воспринимать как диковинных животных, достаточно сообразительных, чтобы усвоить кое-что, не более. Комнатные зверьки, с обезоруживающей наивностью стремящиеся во всем ему угодить.

«Конечно, они пришли оттуда, – говорила Антония, – но мы их приручили. Глядя на них, ты можешь создать представление о туземцах, которые кишмя кишат по ту сторону стен. Самураи нашли подходящее словечко для этих существ, они называли их hinin – нелюди».

Нет, Робин не испытывал никакого интереса к внешнему миру. Он прожил в нем худшую часть своей жизни и не собирался приобретать новый опыт.

Колючая проволока изгороди, мерцающая на свету. Грязь, всюду грязь, запах навоза. Мрачный лес… Старик с лицом, поросшим седой щетиной, жесткой, как колючки. Живой кактус с непонятной речью.

Эти обрывки воспоминаний по-прежнему причиняли боль, и Робин ни за что на свете не хотел бы туда вернуться. Он гордился тем, что принадлежит к избранным, живет в настоящем раю, сказочном оазисе, не затронутом всеобщим разложением. Сам дворец, его золото и мрамор казались ему невыразимо прекрасными. И пажи, и слуги не раз повторяли, что ему дано редкое счастье жить среди такой роскоши.

На берегу озера возвышался уменьшенный по сравнению с реальными размерами замок-крепость, построенный специально для Робина. Гигантская игрушка, где он проводил все дни, когда был маленьким. От тех незабываемых мгновений восторга у Робина сохранилось настолько живое и яркое впечатление, что к горлу подступили слезы. Стоило мальчику закрыть глаза, как он видел себя в доспехах средневекового рыцаря на обходной галерее миниатюрного замка, отдающего приказ пажам подготовиться к обороне и отбросить противника подальше. На стене были установлены пушки с пружинным механизмом, позволяющим обрушивать тряпичные ядра на головы осаждающих.

«Это не просто забава, – объясняла ему матушка. – Так ты лучше осознаешь свой долг, свое предназначение. В игре ты научишься сталкиваться с обстоятельствами, которые станут реальностью, когда мы отправимся отвоевывать наше дорогое королевство. Не буду от тебя скрывать: схватка будет смертельной. И ты должен серьезно подготовиться. Не вздумай щадить своих маленьких приятелей, они – плебеи и не оценят твоих благородных порывов».

Она была права. Очень скоро Робин в этом убедился. Когда он ударял кого-нибудь из пажей своим деревянным мечом, ребенок не упрекал его, даже если в глазах были слезы, напротив, старался улыбнуться: «Все хорошо, ваше величество, вы должны упражняться; быть побитым вами – большое счастье».

По дворцу бегало множество таких мальчишек – темнокожих, с черными блестящими волосами, и все они состояли на службе у Робина. Самым старшим из них едва исполнилось десять лет. И говорили они с одинаковым акцентом, общаясь между собой на языке, которого Робин не понимал и называл обезьяньим бормотанием. Из таких приветливых, услужливых ребятишек и состояла свита Робина. К его огромному удовольствию, они никогда не отказывались поиграть с ним, не оспаривали его приказаний.

Правда, было кое-что смущавшее Робби… В глазах самого взрослого пажа по имени Пако порой вспыхивали дерзкие огоньки, что вызывало раздражение у наследного принца. Пако был приставлен к конюшне и ухаживал за пони. В его неизменной вежливости, граничащей с раболепием, постоянной улыбке и подчеркнутой почтительности было что-то чрезмерное, искусственное, отдающее издевкой. Робин его не любил и никогда не щадил во время поединков на деревянных мечах. Пожалуй, это была единственная фальшивая нота в гармонии дворцовой жизни. «Подумаешь, он полностью в моих руках», – рассуждал Робин и не собирался жаловаться на наглеца, твердо решив разделаться с ним в один прекрасный день без посторонней помощи.


Шли годы, словно длился чарующий сон, в котором все время меняются картины волшебных видений. Зимой снег превращал парк в хрустальный ларец, где каждый звук обретал неожиданную новизну.

«Здесь снег белый, – говорила Антония, крепко прижимая Робина к своей шубке, подбитой горностаем, – а там, за стенами, падает черный снег, настолько он загрязнен всякими вредными выбросами. Страшное зрелище, да к тому же он отвратительно пахнет».

От этих слов Робина пробирала дрожь. Черный снег? Возможно ли такое? Из кустов выбегали лани и козочки похрустеть кормом в расставленных вокруг озера кормушках. Зверьки не пугались, когда Робин приближался, чтобы их погладить.

«Божий дар, – утверждала Антония, – все короли нашего рода им обладают. Дикие животные нас не боятся. Если ты что-нибудь им прикажешь, они тотчас повинуются. Одна из королевских привилегий, не поддающаяся объяснению».

Каждую зиму Робин спускался на берег замерзшего озера к своим любимцам. Не только лани, олени и лисицы, но и стаи волков выходили из лесу, чтобы выразить свое почтение будущему королю Южной Умбрии. Обычно за церемонией с самого высокого балкона дворца наблюдала улыбающаяся Антония. Безбоязненно прикасаясь к диким зверям, Робин испытывал непередаваемое чувство восторга, мгновенно постигая смысл матушкиных объяснений, когда она произносила такие слова, как «голубая кровь» или «порода». Он отличался от всех прочих, был наделен сверхъестественной властью, мог повелевать людьми и животными. Не просто маленький мальчик вроде пажей и служек – Робин был вылеплен совсем из другого теста.

«Похитившая тебя вероломная женщина задалась целью помешать развитию твоих способностей, – однажды сказала ему Антония. – И она почти преуспела в этом. Если бы мы слишком долго искали тебя, от них бы ничего не осталось и сегодня ты был бы потерян для трона».


Робин проводил большую часть времени с матушкой, а отца видел редко. Мужчина с седыми усами, отзывающийся на имя Андрейс, всегда оставался незаметным. Тихий, вечно чем-то озабоченный, немногословный, он обычно ограничивался тем, что взъерошивал густую шевелюру мальчика, если тот попадался ему в какой-нибудь галерее дворца. Отец не носил пышный, увешанный медалями мундир, а предпочитал неброскую одежду блекло-серых тонов, которая делала его совсем скромным и незначительным. По правде говоря, он мало подходил для роли принца-консорта. Робин однажды заговорил об этом с Антонией, и та ответила:

«Он вынужден часто отлучаться из дворца, чтобы подготовить наше возвращение в Умбрию. Я тебе уже говорила: за стенами другой мир, где все – грязь и страдание, что не может не отражаться на лице твоего отца. Но радость жизни к нему вернется, едва ты взойдешь на трон, дитя мое, вот увидишь. Как только корона увенчает эту белокурую головку, твой папа сразу станет другим человеком».

Оживлялся Андрейс только перед рождественскими праздниками, когда часы напролет проводил в мастерской за изготовлением невероятных, превосходящих самую смелую фантазию игрушек. Для Робина он долгое время оставался воплощением Санта-Клауса, колдующего в недрах своего тайного заводика над чудесными подарками для детворы. Мальчик не раз подглядывал за седоусым чародеем через подвальное окошко и видел, как самозабвенно, с упоением тот мастерил лошадку-качалку, маленькую карету, салазки с золотой насечкой. Однажды в канун Рождества Робин получил упряжку механических северных оленей, ноги которых приводились в движение нажатием педали, скрытой в глубине саней. В тот день малыш, наполовину спрятанный под серебряными нитями бороды, изображал Санта-Клауса и распределял подарки среди пажей и служек. Все спешили выразить ему сердечную признательность, кроме Пако, чье показное раболепие и на этот раз сопровождалось вспыхнувшими в глазах насмешливыми искорками.

Во дворце Робин встречал Рождество семь раз; о каждом празднике он помнил во всех подробностях, все они были для него источником радости и веселья. Все… за исключением двух последних, протекавших в необъяснимо грустной, даже холодной атмосфере. Впервые в поведении матери проявилось желание уединиться, отдалиться от Робина. Она была рассеянна, не сажала его, как раньше, к себе на колени, не прижимала к груди, а при любой попытке приласкаться отстранялась, произнося одну и ту же фразу: «Хватит этих детских выходок, ты уже слишком взрослый».

Странно, но обычно сдержанный Андрейс на этот раз мобилизовал всю свою изобретательность и удвоил энергию, чтобы хоть немного развеять огорчение мальчика.


В ту ночь Робин никак не мог заснуть и, отправившись бродить по галереям дворца, стал нечаянным свидетелем странного разговора родителей.

– Ты должна сделать усилие, – прозвучал недовольный голос Андрейса, – бедный малыш просто потрясен. У меня нет сил на это смотреть.

– Перестань звать его «малыш»! – раздраженно возразила Антония. – Он перестал им быть, вот в чем все дело.

– Ты с ума сошла, ему только десять лет!

– Слишком много. Я вижу, как он изменился. Разве ты не замечаешь, что его ноги начинают покрываться шерстью? Я почувствовала, когда в последний раз его ласкала. Да, он преображается, превращается в подростка. Скоро у него вырастут усы, появится пух на подбородке. Я не вынесу подобного кошмара. Ты же знаешь, что это вызывает у меня отвращение. Нужно поступить как обычно…

В голосе Антонии, неузнаваемом, с незнакомыми свистящими звуками, напоминающими змеиное шипение, слышалась трудно сдерживаемая ярость. Прижавшись к мраморной колонне, Робби дрожал. Неужели это говорилось о нем? Шерсть? Он скоро покроется шерстью? Превратится в зверя, возможно, в волка-оборотня? Кто-то навел на него порчу?

В следующее мгновение Робин уже представлял себя в образе дикого кабана, выбегающего из дворца, чтобы укрыться в лесной чаще. В голове вспыхнула мысль: а если зверьки, появляющиеся у озера, в действительности мальчики и девочки, ставшие жертвами чьего-то волшебства? Все эти лани, кролики, волки могли быть его братьями и сестрами, другими детьми Антонии… И все они, околдованные врагами-коммунистами, отныне должны искать прибежище в лесу, чтобы не оскорблять своим зверским обличьем взор королевы.

Робина охватила паника, но он постарался взять себя в руки. Тем временем Андрейс продолжал:

– Напрасно я надеялся, что ты привяжешься к мальчику. Мы стареем, милая, и скоро возраст и недостаток сил не позволят нам заниматься маленькими детьми.

– Ты стареешь! – отрезала Антония. – Я, напротив, в прекрасной форме и еще раз повторяю: подростки меня не интересуют. Ты ведь знаешь, у них только одно на уме – секс, и ничего, кроме секса. Через год-другой все мысли Робина сведутся к тому, чтобы уединиться в сарае с какой-нибудь девчонкой-мексиканкой из его теперешних служанок. Я для него перестану существовать. Нет, его время прошло, с этим нужно кончать. От него больше нечего ждать, он скоро перестанет быть собой, опустится.

– Он чудесный мальчик, – пролепетал Андрейс.

– Был чудесным, – поправила Антония. – Ты мужчина и не можешь понять моих чувств.

Андрейс снова вздохнул.

– Это причинит ребенку огромное горе, – сказал он печально. – Вспомни, что произошло с тем, другим… его предшественником… Все кончилось плачевно…

– Не понимаю твоих намеков, – оборвала его Антония. – Как только они исчезают с моих глаз, я перестаю о них думать. Лица этих детей навсегда стираются из моей памяти, словно их никогда не существовало.

– Со мной все по-другому. Я о них помню, помню всегда. Опасно начинать все сначала, мы слишком стары для таких испытаний. Можно было бы продолжать воспитание этого ребенка, наблюдать за тем, как он будет взрослеть.

– Довольно, – злобно прошипела Антония, – очнись! Что это вдруг на тебя нашло? Ты прекрасно знаешь, что мелешь чепуху. Став взрослым, Робин обязательно поймет, что мы… Полный идиотизм! Уж не напился ли ты сегодня? Раньше тебя отличала большая сообразительность. Покончить с этим, и все. Его час пробил. Ты не догадывался о таком финале? В десять лет они перестают быть хорошенькими мальчиками и превращаются в отвратительных животных, а я не потерплю этого у себя в доме. Ты знаешь, что делать. Прими все необходимые меры и избавь меня от его присутствия – чем раньше, тем лучше. Я не желаю больше его выносить, он мне противен.

– А ведь ты его любила! – упорствовал отец. – Больше, чем прежних. Была им очарована. Вспомни-ка. Мы пошли на огромный риск. Подумай только, двухлетний ребенок! Это противоречило нашим правилам, ведь с самого начала было решено: только младенцы. Мальчишка уже соображал, у него было прошлое, но ведь ты не желала другого. Его красота сводила тебя с ума.

– Ну хватит! – донесся крик Антонии.

Раздался шум резко отодвигаемого стула, звон разбитого стекла. Робин хотел бежать, но ноги его не слушались. Ему пришлось еще долго стоять за мраморной колонной и ждать, пока к нему вернутся силы. Только тогда он смог добраться до спальни. В голове у него звенело. Мир содрогнулся и рассыпался в прах.

В ту ночь Робин не сомкнул глаз. Рассвет застал его за безрадостными размышлениями над загадочным спором родителей, из которого он мало что понял, однако вынес одно: его ожидает опасность, потрясение, которое разрушит жизнь. Не связано ли это с происками врагов короны? Не задумала ли Антония удалить его из дворца, чтобы помешать осуществиться их гнусным намерениям? Да, скорее всего.

Когда солнце стояло уже высоко, Робин вышел из дворца и направился к озеру. Чувство тревоги не проходило, ему казалось, что он вот-вот лишится самого дорогого. Подойдя к кромке воды, мальчик обернулся и посмотрел на дворец с его башенками, бойницами, подъемным мостом и трепетавшими на ветру знаменами. И сразу же откуда-то из таинственной глубины его существа поднялось и захлестнуло волной чувство утраты; перед мысленным взором Робина проплыли картины детства. Ему с необычайной ясностью представилось, как он, облаченный в сияющие доспехи и верхом на пони, готовился принять участие в турнире, устроенном в его честь.

Да, это произошло на его восьмилетие, он твердо помнил. Как гордо Робин скакал тогда на коне с тяжелым копьем наперевес, повергая в пыль всех врагов, которые отваживались с ним соперничать. Даже Пако, наглец Пако, был выбит из седла и покатился по земле, когда деревянный шарик предохранительного наконечника копья Робина угодил точно в центр вражеского щита. С верхней галереи за поединком наблюдала в бинокль Антония.

«Мессир, – лепетали дети, – вы слишком сильны для нас. Никто не сможет вас победить». И они склонялись перед ним, опустившись на одно колено и сложив ладони на рукояти деревянного меча.

«Ты прирожденный воин, – говорила Антония, сжимая Робина в объятиях. – Это дар свыше. Наши предки принимали участие во всех крестовых походах, их исключительные рыцарские качества в конце концов стали наследственной чертой нашего рода, вошли в генетический код».

Какую гордость испытывал тогда Робин! Да, его восьмой день рождения был самым незабываемым и счастливым. После этого все начало портиться, ухудшаться. Во время праздничной церемонии на его девятилетие Антония уже не была прежней. Она, обычно такая внимательная ко всему, что касается ее сына, стала рассеянной, взгляд, словно подернутый легкой дымкой, больше не останавливался на нем с любовью, а скользил мимо. Иногда Робин с удивлением замечал, что если она и смотрит прямо на него, то с неудовольствием, неодобрением или печалью, будто ей причиняет боль то, что она видит.


Робин вытер слезы и вышел из комнаты, решив снова побродить по берегу озера. Он старался дышать как можно глубже, но свежий воздух с трудом проникал в его стиснутую тревогой грудь. Какие увлекательные игры он когда-то устраивал здесь на этих трех арпанах[3] лужайки. Большая часть их рождалась из уроков истории, что преподавала ему Антония. Особенно ему нравились занятия, во время которых он, сидя рядом с матушкой, листал вместе с ней извлеченные из шкафа огромные книги в кожаных переплетах. Антония открывала мальчику удивительный мир Европы, Южной Умбрии, и ее нежное дыхание приятно щекотало ему ухо. Сначала они просто рассматривали картинки, затем матушка стала учить Робина читать, но, даже овладев чтением, он предпочитал устные рассказы.

«Матушка, – просил он, поуютнее устраиваясь у нее на коленях, – я хочу послушать историю про волшебную лампу, у вас такой чудесный голос. Давайте сделаем вид, что я еще маленький и не умею читать».

«Но ты и правда еще маленький, слава Богу!» – говорила Антония, и в ее словах звучало легкое беспокойство.


Робин брел вдоль берега, не замечая, что его ноги до щиколоток промокли от росы. Ему попадались забытые в траве игрушки: мечи гладиаторов, шлемы из папье-маше со следами ударов. Привыкший вести тихое и незаметное существование, Андрейс в течение последних лет вынужден был неустанно трудиться и проявлять чудеса изобретательности, чтобы удовлетворять все прихоти сына. Его мастерская, где изготавливались костюмы и аксессуары, соответствующие всем мыслимым эпохам, работала круглосуточно. Одно время Робин был без ума от наполеоновской эпопеи, потом заболел Римом и гладиаторами, «морскими» сражениями на озере и игрой в рабов, которых бросали на съедение хищникам. Затем наступил «египетский» период, сменившийся «мушкетерским» с бесконечными дуэлями, после которых маленькие пажи ходили покрытые шрамами и ссадинами. Каждое увлечение порождалось очередным историческим фильмом, просмотр которых организовывала Антония. Робин больше всего на свете любил эти волшебные вечера: в зале появлялся жужжащий киноаппарат, и Андрейс устанавливал на него бобины, на которые наматывалась бесконечная целлулоидная пленка. Он увидел фильмы «Бен Гур», «Война и мир», «Клеопатра», «Крушение Римской империи», «Камо грядеши», «Последний день Помпеи»…

Киноактеры Робина не интересовали. Антония говорила, что они просто тщеславные шуты и не стоит их принимать всерьез.

«Артисты – те же слуги, – заявила она в один из вечеров, – их задача – развлекать нас, и не следует придавать им слишком большое значение».

Но удовольствие от увиденного на экране во время киносеансов не шло ни в какое сравнение с тем наслаждением, которое Робин испытывал от близости к матушке: он сидел, тесно прижавшись к ней, иногда она клала его голову к себе на колени и ласково проводила рукой по волосам. Он был бы счастлив так сидеть вечно. В то время как глаза мальчика устремлялись на живые картинки экрана, все его напряженное внимание сосредотачивалось на тех нескольких сантиметрах кожи головы, покрытой вьющимися волосами, которых касались пальцы Антонии. Робин хотел бы раствориться в ней, составлять одно целое с ее плотью, покоиться еще не родившимся младенцем в ее чреве.

«Красавчик мой, – ворковала Антония, – крошка моя, мой маленький принц, мой королек…»

Она нашептывала эту колыбельную с такой нежностью, что Робин в конце концов засыпал, пока на экране по арене Большого цирка грохотали колесницы, теряя на бешеном скаку колеса и давя неловких возниц, шли на дно галеры, пылали форумы, или вулканы погребали под своим пеплом города.

Потом наступил период «Тарзана», и Робин целое лето пробегал в одних трусиках из ткани «под леопарда», взбираясь на ветки деревьев парка и испуская грозный боевой клич. Для того чтобы сделать игру интереснее, Антония где-то достала настоящих львенка и слоненка и выпустила их в лес.

«Ты можешь повелевать ими, – объяснила она Робину, – и они будут тебя слушаться. Не забудь, что ты обладаешь даром понимать язык диких зверей».

Робин сразу же приступил к эксперименту. Как ни странно, животные действительно ему повиновались.

Теперь, воспроизводя все это в памяти, мальчик осознавал, что жил в настоящем раю. По крайней мере до того момента, как обнаружил на верхней полке библиотеки альбом с фотографиями. Почему ему взбрело в голову взобраться на верхнюю ступеньку медной стремянки, с которой становились доступны наиболее удаленные книги, он не знал. Что за бес подтолкнул его тогда к этому фолианту в синем кожаном переплете? Не увидел ли он однажды, как Антония прятала его там, уверенная, что за ней никто не наблюдает? Возможно. Так или иначе, альбом попал Робину в руки. Его заполняли десятки фотографий. Сначала Робину показалось, что на всех карточках изображен он, однако через мгновение стало ясно, что на них запечатлены два незнакомых мальчика. Два ребенка, удивительно на него похожие: те же белокурые волосы и голубые глаза, тот же тип красоты. Дети были сняты в позах, которые Робин много раз принимал перед фотоаппаратом Антонии. Вот они стоят в военной форме, до мельчайших деталей повторяющей принадлежавшую Робину, строят пирамиды, сражаются на озере с пиратами, изображают Тарзана в тех же леопардовых трусиках… Его обдало холодом. Оказывается, он был не единственным, а лишь одним из множества актеров, подхвативших роль, написанную для их знаменитого предшественника.

Впервые в жизни Робин ощутил уколы ревности. Соперников звали Уильям и Декстер, им в альбоме посвящались специальные разделы, в начале которых были проставлены даты их пребывания во дворце. В результате несложных подсчетов мальчик установил, что оно ограничивалось примерно восемью годами, и стал лихорадочно соображать, много ли времени прошло с тех пор, как он здесь появился, и сколько ему тогда было лет.

Неизвестность дальнейшей судьбы этих исчезнувших мальчиков, неожиданно вторгшихся в его жизнь, наполняла сердце Робина смутным беспокойством. Что же могло с ними произойти?

«Может быть, это мои старшие братья, убитые большевиками?» – часто спрашивал он себя.

Это вполне могло оказаться правдой. Антония никогда о них не упоминала из боязни причинить ему боль. Робин вспомнил, что она часто предупреждала об опасности, которая подстерегает его за стенами дворца, о врагах, жаждущих помешать осуществлению их планов. Неужели его ждет та же судьба? Удастся ли террористу проникнуть во дворец и расправиться с ним?

Сидя на покрытом ковром полу библиотеки и положив перед собой альбом, Робин считал и пересчитывал, пытаясь определить, какой срок имелся у него в запасе. Если он не ошибался в подсчетах, конец был близок. Вдруг в памяти всплыли десятки загадочных фраз, которыми порой обменивались родители. После страшной находки слова «оставшееся время» приобретали новый зловещий смысл. Вот чем могла объясняться печаль Антонии, ее отстраненность – ведь она дважды пережила это в прошлом. Она знала, что Робин обречён, он будет похищен так же, как Уильям и Декстер. Всех ее детей подстерегало проклятие, ждала периодически повторяющаяся злая судьба. Тщетно пыталась Антония убежать, скрыться за высокими стенами, каждый раз большевистские убийцы нападали на след и расправлялись с ее мальчиками. Теперь пришла очередь Робина, самого младшего из наследников.

Антония, убежденная в неотвратимости происходящего, в попытке хоть как-то защититься от невыносимых страданий, намеренно отдаляла себя от сына. Конечно, все было именно так.

Близкий к отчаянию Робин больше всего на свете хотел бы сейчас броситься в спасительные объятия Антонии, однако, устыдившись собственной слабости, решил вести себя, как подобает настоящему принцу. Он положил альбом на место и ни словом не обмолвился о своей находке.

В последующие дни ему было трудно оторвать взгляд от вершины стены, окружавшей дворец, где он каждую минуту мог увидеть нацеленное на него оружие убийцы в маске. Правда, позже – ведь Робин был еще слишком мал, чтобы долго оставаться с подобными мыслями, – он выбросил это из головы и стал жить как раньше. Иногда, лежа в своей кроватке, Робин вспоминал об умерших братьях, произносил их имена, но дальше дело не шло – им сразу овладевал безмятежный детский сон без кошмаров. Мальчик был слишком счастлив, чтобы дать возможность укорениться в нем отвратительному маленькому растению с черными листьями. Оно и не могло обрести почву: ребенок напоминал гладкое и прозрачное яйцо, выточенное из цельного куска хрусталя, и, уж конечно, Робин не знал, что отныне его счастье измерялось несколькими неделями.


Однажды, когда Робин бродил по берегу озера, его внимание привлек свист, доносившийся со стороны леса. Присмотревшись, за одним из деревьев он увидел Пако. На земле возле его ног валялась белая матерчатая сумка. На парне был странный костюм, которого он раньше никогда не носил.

– Кого ты изображаешь? Что это за форма? – спросил Робин.

– Идиот! – выругался тот. – Никакая это не форма, а обычная одежда, которая была на мне, до того как я здесь очутился. Там за стенами все такую носят.

Робин не мог сдержать гримасы отвращения: таким жалким, потрепанным и неопрятным показался ему наряд подростка, на редкость плохо сочетавшиеся детали костюма свидетельствовали о безнадежно дурном вкусе. Как можно в таком виде появляться на людях?

– Я сматываю удочки, – объявил Пако. – Перелезу через стену, и поминай как звали. Мне не нравится то, что здесь замышляют, от этого всего воняет за версту. У меня дурное предчувствие, дружище. Внутренний голос мне подсказывает, что сладкая жизнь закончилась как для меня, так и для тебя. Надеюсь, ты тоже не станешь тянуть резину, а соберешь свои манатки и пойдешь по моим следам.

Не позволяя страху завладеть собой, Робин весь напрягся: ему не нравились злобные искорки, то и дело вспыхивавшие в глазах его собеседника, и раздражал крайне неуважительный тон, с которым адресовал ему свою речь бывший паж.

– Ты так ничего и не понял? – раздался смешок Пако. – Все это время принц витал в облаках, никогда не спускаясь на землю. Не сообразил, что все здесь ненастоящее, все – от начала и до конца?

Робин уже собирался повернуться спиной к наглецу и убежать, но Пако схватил его за руку, не давая двинуться с места.

– Я тебя специально выслеживал, потому что не хотел удрать, не раскрыв тебе глаза, – произнес он. – Ведь ты удивлен, что я так хорошо говорю на твоем языке? Мне пришлось притворяться, что я знаю только испанский. Таково было условие при приеме на работу. Старик и старуха ни в какую не хотели, чтобы ты с нами общался.

– Кто ты? – пробормотал Робин. – Большевистский лазутчик? Террорист? Ты хочешь меня убить?

Пако расхохотался.

– Кончай нести чепуху, – сказал он. – Я мексиканец. Все, кто здесь работает: пажи, слуги, – мексиканцы. Мы нелегальные иммигранты, нелегалы, без зеленой карты. Вот почему Антония держит нас в руках: чуть что не так – мигом выдаст полиции. Она платит нам за то, что мы тебе прислуживаем, делаем вид, будто любим тебя и находим забавным все, что ты придумываешь, улыбаемся, веселимся. Но это сплошное притворство, ясно? Просто работа. На самом деле тебя все ненавидят.

– А как же твои родители?

– У меня нет родителей. Нас здесь не один десяток таких парней, бывших обитателей трущоб. Одни раньше торговали наркотиками, другие были чистильщиками обуви, третьи вырезали курительные трубки для придурков-иностранцев. Поиграть в пажей для нас все равно что взять отпуск. Ведь нас как бы и не существует. На территории Соединенных Штатов мы вроде привидений. Старик с седыми усами нанял нас сразу, как мы перешли границу. За эту работу хорошо платили, вот почему мы так долго терпели тебя, маленькая дрянь!

Робин едва стоял. Недобрая улыбка на губах Пако повергла его в ужас. Он догадывался, что самое страшное еще впереди.

– Ты и впрямь слепой, гринго! Неужели ты не понял, что живешь среди театральных декораций? Все здесь фальшивое, все липа! Даже дом. Мраморные колонны, картины, мебель, мундиры, доспехи… Все, абсолютно все из магазина киношных атрибутов. Все это барахло – подделка. Книги в твоей библиотеке покупались тоннами у старьевщика. Животные в парке, с которыми ты разговаривал на таинственном языке повелителей леса – что, вспомнил? – так вот, их привезли на грузовике черт знает откуда. Они были взяты напрокат. Лани, львята… все это зверушки, выдрессированные профессиональными укротителями для киносъемок. Ты такой же мальчишка, как все остальные, и нет у тебя никакого божественного дара. Ты просто жалкий маменькин сынок, все капризы которого исполняются. Помнишь, как ты хлестал нас кнутом во время строительства этой проклятой пирамиды, будь она неладна? Мы через силу улыбались, делая вид, что веселимся. Ты нас лупил, как самых последних рабов, а мы еще и просили добавки. Почему твоя мамаша все время торчала на балконе, не выпуская из рук бинокля? Она за нами следила. И тот, кто не вышагивал по струнке или не делал вид, что его распирает от счастья, немедленно изгонялся. Ему кидали несколько долларов и изгоняли. В ту же ночь бедняга отправлялся в путешествие и оказывался в каком-нибудь незнакомом городе, далеко отсюда.

– А где мы находимся? – спросил Робин. – Что за стенами?

– Жизнь, настоящая жизнь, черт побери! – воскликнул Пако. – Огни, машины, телевидение! Ведь ты даже не знаешь, что существует такая вещь, как телевидение! Труднее всего здесь было обходиться без телевидения. Исторические ленты, которые вы крутите, просто хлам, старье. Никакой фантастики, не говоря уже о порнофильмах. Просто невыносимо. В жизни есть кое-что получше колесниц и фараонов! Дерьмо!

Робин изумленно смотрел на него.

– Но ведь там… там же ад, – пробормотал он, – как можно туда стремиться?

– Там нормальная жизнь! – взорвался Пако. – А здесь сумасшедший дом! Я не знаю, в какие игры играют твои родители, но ты в дерьме, дружище. Они забивают тебе мозги черт знает чем. В конце концов ты тоже спятишь. Мы с ребятами часто об этом говорим, когда ночью собираемся в спальне. Ты должен очнуться, выбросить всю эту дурь из головы. Время принцев прошло. Невозможно жить отрезанным от остального мира, как того требуют твои родители. Если когда-нибудь ты удерешь отсюда, то будешь похож на марсианина, высадившегося на землю.

– А ты? – еле слышно спросил Робин. – Куда ты пойдешь?

– Со мной все будет в порядке, обо мне нечего беспокоиться. Я на улице с шести лет, и мне не нужны няньки. Но ты, тепличное растеньице, что будет с тобой, когда тебя выдернут из теплицы? Вот что я хотел сказать, перед тем как смыться. Делай отсюда ноги при первой же возможности. Они явно замышляют какую-то гадость, что-то опасное. Не хотел бы я оказаться здесь, когда это произойдет.

Еще мгновение мальчики молча смотрели друг на друга, потом Пако расправил плечи, подобрал с земли свою матерчатую сумку, повернулся и исчез в лесу. Робин был почти уверен, что видит его в последний раз.

Откровения пажа камнем легли на сердце Робина, его первым побуждением было сразу же забыть их. Конечно, мексиканец лгал, чтобы причинить ему боль. Ничего удивительного, ведь он всегда ощущал скрытую ненависть этого мальчишки. Робин был настолько далек от реальности, что почти ничего не понял из объяснений Пако. Что означали такие словечки, как «рыльце в пуху», «зеленая карта», «телевидение»? Возможно, тот просто их выдумал, чтобы окончательно его запутать? От Пако всего можно было ожидать.


Казалось, случай с Пако совсем вылетел у Робина из головы, однако он вспомнил о нем вчера утром, когда вдруг обнаружил, что дворец пуст. Исчезли пажи и целая армия маленьких служек. У него не осталось подданных, которые могли бы исполнять его приказания. В спальне – тоже никого, только груда кроватей, поставленных одна на другую. Хуже того – от бывших слуг не осталось и следа. Сумки, одежда, прежде заполнявшая шкафы, – все исчезло. Внезапный исход слуг обеспокоил Робина. Разумеется, и раньше детский персонал время от времени обновлялся, но никогда эта акция не приобретала таких масштабов. Когда кто-нибудь из ребят исчезал, его тут же заменял другой, точно такой же, одногодок, ничем не отличавшийся от своего предшественника.

«Так нужно для нашей безопасности, – объясняла тогда Антония. – Если слуг держать слишком долго, рано или поздно они становятся врагами. Частая их смена позволяет избежать многих неприятностей. Ты не должен привязываться к этим детям, принцу они не ровня и не могут составить интересной компании».

Робин никогда и не пытался с ними подружиться. Ему для счастья вполне хватало Антонии. Она была настолько прекрасной, ласковой и умной, что Робин не искал другого общества. В играх с пажами находила выход кипучая энергия мальчика, которой тот был буквально переполнен. Никогда его не прельщала перспектива дружбы с ровесником, никого из пажей он не приблизил к себе настолько, чтобы обрести наперсника. Отстраненности Робина от сверстников способствовал и убогий словарный запас мальчишек, твердивших целыми днями одни и те же заученные фразы вежливости и изъявления благодарности. Разговор со служками был попросту невозможен. Робин привык обращаться с ними как с живыми оловянными солдатиками, управляемыми с помощью жестов и взглядов. Зачастую он даже не замечал новичков, все маленькие мексиканцы были для него на одно лицо: смуглая кожа, черные волосы, приплюснутые носы, миндалевидные глаза – точно нарисованные под копирку, и меньше всего на свете Робин стремился разглядеть их индивидуальность.

Тем не менее массовое исчезновение слуг произвело на Робина тяжелое впечатление. Ему на память пришло предостережение Пако, но он постарался от него отмахнуться.

«Он хотел настроить меня против родителей, – подумал Робин, – последняя пакость, перед тем как уйти отсюда. Может, он даже замышлял бунт? Вот почему матушка с отцом прогнали и Пако, и его приятелей».

Ну конечно, их уволили, просто уволили, и всех сразу. Другого объяснения быть не могло. Антония, раскрыв тайные махинации Пако и не доверяя его товарищам, решила полностью обновить персонал.


Робин почувствовал, что к нему возвращается прежняя уверенность. Он ни о ком не жалел. Пусть поскорее придут новенькие, он встретит их с радостью, даст каждому забавное прозвище, как в былые времена, и все пойдет по-старому. Робину надоело гулять по берегу, он вернулся во дворец и весь день пытался усилием воли развеять свои сомнения и тайные страхи. У него разболелась голова, и он дал себе слово, что не будет больше об этом думать. Однако непривычная тишина, царившая во дворце, мешала его мыслям обрести прежнюю безмятежность. Вдруг Робин осознал, и сердце его тревожно забилось, что отныне в огромном здании нет никого, кроме родителей и его самого. Кто будет готовить еду, заниматься уборкой? Появится ли завтра утром новая прислуга?

Направляясь в главную галерею, он внезапно обнаружил нескладную фигуру Андрейса, прогуливающегося между двумя рядами античных статуй. Седоусый мужчина казался еще более подавленным, чем обычно. При виде Робина он печально улыбнулся и после мгновенного колебания сделал шаг ему навстречу.

– Дитя мое, – напряженно произнес он, – мы должны поговорить.

Его рука легла на плечо сына.

– Знаю, отец, – ответил Робин. – Вы рассчитали всех слуг. А кто позаботится о моем завтраке? Я уже голоден как волк…

– Нет, речь пойдет о другом. Но если ты и вправду хочешь есть, я могу что-нибудь тебе приготовить.

Робина затрясло от такой нелепицы. Где это видано, чтобы принц-консорт стоял у плиты? Дело принимало столь странный оборот, что тревога вновь овладела Робином.

Они вошли в огромную кухню замка. Ко всем раковинам и плитам были приставлены скамеечки, чтобы маленькие служки могли выполнять свою работу. Отодвинув эти ненужные ему приспособления, Андрейс приступил к делу, производя слишком много шума и извлекая из шкафов чересчур много утвари. Он старался все время стоять спиной к Робину, словно хотел спрятать от него свое лицо.

– Малыш, – наконец вымолвил он. – Тому, что я собираюсь тебе сообщить, не так уж легко найти разумное объяснение. Выслушай меня не перебивая, а затем можешь задавать мне любые вопросы, какие только пожелаешь. Я постараюсь как можно полнее тебе на них ответить. Прежде всего знай: я тебя люблю, не хочу причинить тебе никакого зла и очень сожалею, что вынужден начать этот разговор. Если уж быть откровенным до конца, то вот уже семь лет я живу в постоянном страхе перед неизбежным признанием. Каждый раз я надеюсь, что эта минута никогда не наступит, произойдет чудо или Антония расстанется со своими привычками и избавит меня от тяжкой обязанности, однако все остается без изменений. Мне снова и снова приходится брать на себя роль злодея, наносящего последний удар. Это приводит меня в отчаяние. Узнав правду, ты поймешь, почему я старался держаться на расстоянии все эти годы, что мы прожили под одной крышей. Хотел обезопасить себя, не слишком к тебе привязаться.

Наконец он повернулся к Робину и посмотрел ему в глаза. Пальцы мужчины нервно поглаживали ручку большой кружки для молока, словно никак не могли остановиться.

– Антония тебе не мать, – вдруг резко прозвучали его слова. – И ты не наш сын. Мы тебя похитили в двухлетнем возрасте. С тех пор ты живешь в придуманном мире, во лжи.

Робину показалось, что он окаменел, превратился в гипсовый манекен или одну из неподвижных статуй из большой галереи дворца. Губы растянулись в глуповатую улыбку, и он ничего не мог с ними поделать, будто они существовали сами по себе. Его разыгрывают, разве нет? Андрейс решил над ним подшутить… Другого объяснения быть не могло. Но идея розыгрыша настолько не вязалась с поведением принца-консорта, что это предположение почти мгновенно обратилось в прах.

Все было правдой.

Андрейс сел на стул. Он по-прежнему держал кружку, но теперь сжимал ее пальцами и поглаживал, словно лепил из куска глины, как гончар. Он стал рассказывать Робину во всех подробностях о поисках идеального ребенка, долгом выслеживании, подготовке к похищению.

– Ты жил на убогой ферме с матерью и дедом – полубезумным стариком фантазером, которого раньше считали предсказателем. В огороженном колючей проволокой ранчо ты напоминал райскую птичку в клетке. Антония вбила себе в голову, что ты несчастен и необходимо любой ценой тебя вытащить оттуда, подарив детство, которого ты заслуживаешь. Она хотела, чтобы ты стал ее маленьким принцем. Я как мог этому противился, считая тебя слишком большим. К двум годам у ребенка уже полно воспоминаний… Как ни странно, я ошибался. Ты на удивление быстро освоился в новой обстановке. На первых порах, конечно, дело не обошлось без слез, но так, совсем чуть-чуть. Через три месяца у тебя полностью прекратились ночные кошмары, и ты уже не вспоминал о своей настоящей матери.

Встав со стула, Андрейс выдвинул один из ящиков кухонного шкафа и достал оттуда синюю картонную папку. В ней оказались вырезки из газет и журналов. С фотографий смотрели молодая женщина и маленький мальчик, почти младенец. Робин не проявил к ним никакого интереса. Он не верил ни единому слову Андрейса.

– Все из-за нее… из-за Антонии, – продолжил принц-консорт, отводя взгляд. – Она не может иметь детей, и это доводит ее до сумасшествия: несколько раз Антония пыталась покончить с собой. Сначала я хотел усыновить ребенка, но врачи-психологи считают, что при ее неуравновешенной психике это противопоказано. И потом: ее интересуют только маленькие мальчики, вот в чем все дело. Дети старше десяти лет ей отвратительны, она не выносит подростков. Антония требует, чтобы ее от них избавили, а иначе она может дойти бог знает до чего. Я уверен, она способна… навредить им, ты понимаешь, что я хочу сказать? Невозможно, усыновив ребенка, продержать его у себя восемь лет, а потом отвести обратно в приют и сказать: «Благодарю покорно, но он больше меня не устраивает, его срок вышел, мне нужен новый».

Андрейс невесело рассмеялся.

– Значит, – перешел на шепот Андрейс, – нам оставалось одно: похищение, вернее, серия похищений. До тебя мы занимались лишь грудными младенцами, с ними было меньше хлопот. Как только наши приемыши достигали критического возраста, они обретали свободу. По крайней мере все они получили в подарок детство, о котором можно только мечтать. Десять лет безоблачного счастья, ведь и ты их прожил, не так ли? Сказочное детство, невозможное в наши дни. Согласись, ты тоже был среди этих избранников судьбы. Все психологи сходятся во мнении, что счастливое детство – залог успеха человека в его дальнейшей жизни. И ты далеко пойдешь, вне всякого сомнения. Разве есть у тебя комплексы, от которых страдают другие подростки? Ты уверен в себе, смел, умен. Мы научили тебя принимать решения, проявлять инициативу. С самого раннего детства ты был окружен любовью и лаской. Все тебя хвалили, баловали, устраивали праздники в твою честь. Много ли мальчишек, кому так повезло? А ведь не вмешайся мы тогда в твою судьбу, тебе пришлось бы вести жалкий образ жизни в деревенской глуши, где с малолетства люди привыкают к пьянству и становятся преступниками. Мы сделали все необходимое, чтобы со временем ты стал счастливым человеком. Антония дала тебе хорошее воспитание, развила твои умственные способности. Ты не был испорчен телевидением, твой культурный уровень намного выше, чем у большинства взрослых, с которыми ты встретишься за пределами наших владений. Ты говоришь на нескольких языках, пишешь безупречно грамотно. В свои десять лет ты прочел больше книг, чем средний американец за всю жизнь. Вот почему я нисколько не раскаиваюсь, что лишил тебя семейного очага, я даже уверен, что судьба подарила тебе редкий шанс. Антония к тебе очень привязалась и тянула с твоей отправкой до последнего. Тем, кто здесь жил до тебя, повезло меньше, но ведь они, откровенно говоря, были менее способными, сердечными и красивыми. В течение семи лет для Антонии ты являлся воплощением идеального ребенка, вот если бы тебе не взбрело в голову так быстро вырасти…

Андрейс замолчал и долго наблюдал, как по столу растекаются струйки молока, пролившегося из кружки. Робин же не спускал глаз с капли застывшей краски, маленького вздутия, портившего гладкую поверхность стены.

– Мы не причинили тебе никакого вреда, – произнес принц-консорт с внезапной агрессивностью, делая упор на каждом слове, будто пытался убедить в этом себя. – Можно сказать, ты провел детство в первоклассном пансионе, как это было широко распространено в прошлом веке. Тогда дети крайне редко общались с родителями.

Андрейс глубоко вздохнул, провел рукой по лицу и подвел итог своим рассуждениям:

– О твоей матери мне мало известно. Знаю только, что ее зовут Джудит. Ее муж, твой отец, погиб вскоре после твоего рождения в результате несчастного случая: его раздавил трактор. Семья существует на небольшой доход с фермы, занимаясь изготовлением и продажей фруктовых консервов. У тебя еще есть два брата, сестра и дед Джедеди Пакхей – безумец, считающий себя карающей десницей Господа. Все эти сведения собраны в досье, которое ты видишь перед собой, и никаких других данных у меня нет. Оказавшись среди домашних, постарайся, мой мальчик, не опускаться до уровня этих обывателей и избежать их влияния. Ты заслуживаешь большего.

Он пододвинул синюю папку к Робину, но тот опять не выразил никакого интереса к ее содержимому. С лица мальчика не сходила бессмысленная улыбка, он все еще не мог совладать с непослушным ртом и надеялся, что вот-вот Андрейс рассмеется и объявит: «Это же шутка! Шутка! А ты и клюнул! Ну и балда же ты!» Вопреки его ожиданиям седоусый мужчина оставался серьезным и продолжал свое повествование, с трудом подбирая слова.

– Антония не хочет тебя больше видеть, – сообщил Андрейс. – Она от тебя отдалилась, да ты и сам это почувствовал. Отныне она думает только о поисках твоего преемника и о том прекрасном десятилетии, которое ее ожидает. Разумеется, я не разделяю ее восторгов, но Антония – моя жена, я ее люблю и желаю ей счастья. Меня вполне устроила бы возможность оставить все как есть, я постарался бы вооружить тебя знаниями, более подходящими для современной жизни, ведь ты славный паренек, но увы, это невозможно. Вот почему я вынужден отправить тебя домой. Когда ты вырастешь, я надеюсь, будешь вспоминать об этом периоде своей жизни с нежной благодарностью, ведь у тебя было детство принца, а в наше время это дано не многим. Я убежден: оказавшись в непривычных условиях, ты закалишься, станешь незаурядной личностью, одним из сильных мира сего.

Робин больше не мог этого слышать, он отбросил в сторону стул и с громким криком «Матушка! Матушка! Где вы?!» выбежал в коридор. Его глаза застилали слезы, он задыхался от рыданий. Поднявшись в главную галерею дворца, мальчик принялся стучать во все двери в надежде найти за ними Антонию, однако королева в изгнании, властительница Южной Умбрии, оставалась невидимой. Наконец, потеряв всякую надежду, Робин упал на колени, у него начались судороги, и вскоре бездна отчаяния, в которую он погрузился, лишила его последних сил. Он был уже не в состоянии сопротивляться, когда Андрейс взял его на руки, чтобы отнести в спальню.

– Не стоит, не стоит, мое дитя, – шептал ему принц-консорт, – все кончено, она не хочет тебя видеть, ты ее больше не интересуешь. У нее и мысли о тебе нет, как если бы тебя никогда не существовало. И не спрашивай почему – я не разбираюсь в психологии. Нужно посмотреть правде в глаза. Сегодня же вечером мы уедем. Тебя ждет новая жизнь, и ты должен быть к этому готов. За пределами наших владений мир не так ужасен, как это кажется Антонии, но он все-таки другой и не похож на то, что окружало тебя здесь.

Положив Робина на кровать, Андрейс, как всегда бесшумно, удалился. Мальчик лежал, тщетно пытаясь справиться с охватившей его мучительной тоской. Но когда очередной спазм перехватил ему горло и новый поток слез уже готов был пролиться, на него сошло озарение.

Андрейс лгал. Причина, по которой его решили удалить от Антонии, была куда более серьезной, чем вся эта история с периодическими похищениями.

«Боже! – подумал Робин, и его сердце затрепетало от страшной догадки. – Они твердо уверены в моем королевском происхождении? Может быть, они думают, что я не настоящий наследный принц?»

Ну конечно, как это сразу не пришло ему в голову! Случилось что-то, заставившее Антонию усомниться в подлинности ребенка, которого она столько лет воспитывала как своего сына.

«Она думает, что произошла подмена, – решил мальчик, – и я просто двойник, узурпатор, поставленный большевиками! Так и есть! Она уверена, что меня подменили за то время, пока я находился у этих людей по фамилии Пакхей, в доме, обнесенном железной проволокой. Поэтому она больше и не хочет меня видеть».

Вот и объяснение всему. Враги короны вполне могли организовать заговор, чтобы место королевского отпрыска занял похожий на него мальчишка, точная его копия, воспитанник шпионской школы для детей. Ведь должны же существовать такие школы!

«Глупец! – взывал к нему голос разума. – Тебе было два года, когда ты появился во дворце. Думаешь, из младенца можно сделать шпиона?»

Нет, не то. Его рассуждения не выдерживали никакой критики. Здесь замешано что-то другое…

«А если это проверка? – спросил себя Робин. – Испытание, из которого я должен выйти возмужавшим и закаленным? Они хотят убедиться, что я достоин королевской короны».

Новое предположение показалось ему более правдоподобным. Во многих прочитанных им романах речь шла о ритуале посвящения, особом экзамене, символизирующем прощание с детством и начало взрослой жизни. Антония и Андрейс наверняка решили, что его час пробил и пора бабочке вылететь из кокона, оставив позади золоченую оболочку прежнего существования. Пришла пора обрести подлинное знание, без которого Робину как будущему правителю не обойтись, и обучение обещало быть суровым.

«Да! Наконец-то я все понял! – мысленно произнес мальчик. – Вот отчего уволили всех слуг и пажей. Время детства истекло. Теперь меня будут готовить к войне, к исполнению королевского долга. Задача не из легких, я не вправе отступать при первом же испытании».

Робин вытер слезы, устыдившись, что проявил непростительную слабость. Плохое начало. А ведь за ним скорее всего наблюдают, его действия анализируют. Не исключено, что он разочаровал своих наставников, впредь нужно действовать с большей осмотрительностью.

«Меня отвезут в стан врагов, – подумал он, – оставят там без всякой поддержки, и я должен буду самостоятельно оттуда выбраться. Если мне это удастся, я выйду победителем из первого испытания».

Он читал в каком-то этнографическом труде о подобном ритуале у некоторых племен, населяющих долину Амазонки. Двенадцатилетних подростков старшие отводили в джунгли, предварительно завязав им глаза и снабдив их самым примитивным оружием. Детей оставляли прямо посреди диких зарослей сельвы, полной хищных зверей. Мальчикам предстояло определить место, где они находились, и отыскать дорогу домой. Те, кто не справлялся с заданием, погибали, поглощенные девственным лесом или растерзанные хищниками. Остальные считались прошедшими обряд инициации и воспитывались как воины. Так собирались поступить и с ним. И он не должен хныкать, как малый ребенок.

«И потом, конечно, меня не бросят на произвол судьбы, – утешал себя Робин. – Ко мне будет приставлен тайный наблюдатель, который возьмет на себя роль ангела-хранителя. Кто-нибудь из бывшей дворцовой стражи, например. Он тотчас вмешается, если я попаду в безвыходное положение… Да, все это, наверное, уже обговорено. Ангел-хранитель будет регулярно докладывать о поведении своего подопечного: умении приспосабливаться к новым условиям и проявлять инициативу».

Однако пройти этот экзамен будет непросто, поскольку Робин не имеет ни малейшего представления о том, что его ждет. Во многом благодаря отвращению Антонии к внешнему миру, находившемуся за пределами их владений, у мальчика сформировался его фантастический, зловещий образ: нечто неопределенное, напоминающее преисподнюю.

Достоинство. Главное – сохранить достоинство, остаться на высоте. Прежде всего помнить, что он необычный ребенок и со временем на его плечи ляжет бремя государственной власти, ответственности за судьбу целого народа. Через несколько лет ему придется вести войну, возрождать к жизни страну. От него зависит будущее миллионов людей. Корона Южной Умбрии – нелегкая ноша. Да, время детских шалостей прошло.
Штрихкод:   9785170221073
Аудитория:   Общая аудитория
Бумага:   Газетная
Масса:   172 г
Размеры:   165x 108x 15 мм
Тираж:   2 500
Литературная форма:   Роман
Сведения об издании:   Переводное издание
Тип иллюстраций:   Без иллюстраций
Переводчик:   Жукова Н.
Отзывы Рид.ру — На пороге ночи
5 - на основе 1 оценки Написать отзыв
1 покупатель оставил отзыв
По полезности
  • По полезности
  • По дате публикации
  • По рейтингу
5
27.03.2010 16:17
Потрясающая книга! Не только интересный нестандартный сюжет (трудно оторваться), но и целая витрина человеческих пороков...
...берет за живое со страшной силой... Очень и очень рекомендую...
Нет 0
Да 2
Полезен ли отзыв?
Отзывов на странице: 20. Всего: 1
Ваша оценка
Ваша рецензия
Проверить орфографию
0 / 3 000
Как Вас зовут?
 
Откуда Вы?
 
E-mail
?
 
Reader's код
?
 
Введите код
с картинки
 
Принять пользовательское соглашение
Ваш отзыв опубликован!
Ваш отзыв на товар «На пороге ночи» опубликован. Редактировать его и проследить за оценкой Вы можете
в Вашем Профиле во вкладке Отзывы


Ваш Reader's код: (отправлен на указанный Вами e-mail)
Сохраните его и используйте для авторизации на сайте, подписок, рецензий и при заказах для получения скидки.
Отзывы
Найти пункт
 Выбрать станцию:
жирным выделены станции, где есть пункты самовывоза
Выбрать пункт:
Поиск по названию улиц:
Подписка 
Введите Reader's код или e-mail
Периодичность
При каждом поступлении товара
Не чаще 1 раза в неделю
Не чаще 1 раза в месяц
Мы перезвоним

Возникли сложности с дозвоном? Оформите заявку, и в течение часа мы перезвоним Вам сами!

Captcha
Обновить
Сообщение об ошибке

Обрамите звездочками (*) место ошибки или опишите саму ошибку.

Скриншот ошибки:

Введите код:*

Captcha
Обновить