Алое и зеленое Алое и зеленое Во \"дни гнева\". Во дни геройства. Во дни? когда \"юноши воюют, а девушки плачут\". Только тогда, поистине на лезвии бритвы, по-настоящему познается многое. Высока ли цена жизни? Велика ли сила мужества и любви? И каковы они - суть и смысл бытия? АСТ 978-5-17-057038-6
119 руб.
Russian
Каталог товаров

Алое и зеленое

Временно отсутствует
?
  • Описание
  • Характеристики
  • Отзывы о товаре
  • Отзывы ReadRate
Во "дни гнева". Во дни геройства. Во дни? когда "юноши воюют, а девушки плачут". Только тогда, поистине на лезвии бритвы, по-настоящему познается многое. Высока ли цена жизни? Велика ли сила мужества и любви? И каковы они - суть и смысл бытия?
Отрывок из книги «Алое и зеленое»
Глава 1

Еще десять блаженных дней без единой лошади! Так думал Эндрю Чейс-Уайт,
с недавнего времени младший лейтенант доблестного Короля Эдуарда конного
полка, с удовольствием работая в саду, в пригороде Дублина, солнечным
воскресным апрельским днем 1916 года. Сад этот, скрытый за крепкой стеной из
нетесаного рыжего камня, был большой, и в нем росли, прихварывая, но не
сдаваясь, две пальмы. Дом - благообразная вилла под названием "Финглас", с
широкими окнами и покатой шиферной крышей - был выкрашен в голубую, с
легкими подтеками краску. Просторный, но не громоздкий, он был построен в
основательном "приморском георгианском" стиле, безмятежно процветавшем в
Ирландии еще в начале нашего века. Дом и сад, стены и пальмы - владения
будущего тестя Эндрю - находились в Сэндикоуве, на Сэндикоув-авеню, одной из
тех веселых, застроенных разноцветными виллами улочек, что сбегают к морю от
главной дороги, ведущей на Киллини и Брэй. Улица, на которой - или, вернее,
отступая от которой в сознании своего превосходства над другими домами, -
стояла вилла "Финглас", была чистая и очень тихая, всегда словно залитая
жемчужно-серым светом с моря. Отсюда оно было видно и даже слышно - внизу, у
подножия холма, где мостовая обрывалась прямо в воду, а тротуар переходил в
желтые скалы, слоистые, изрезанные, сверкающие кристаллическими гранями. И
самой улице скалы, сообщали свою твердость и чистоту, а вода - свою
прозрачность и холод. Если спуститься по ней до конца или выглянуть из
верхних окон виллы, слева вырастал тяжелый мыс, увенчанный древней
сторожевой башней - акрополем бывшей здесь когда-то деревни. Мыс загораживал
вид на Кингстаун, но с самого берега была видна согнутая в локте рука
кингстаунского мола с маяком на сгибе и словно завершающим его тощим
обелиском, воздвигнутым в память счастливого события - отъезда из Ирландии
Георга IV. Прямо впереди, за очень светлой, грязной серо-зеленой Дублинской
бухтой, тянулся низкий синий силуэт полуострова Хоут, а справа от него -
открытый морской горизонт, холодная бледно-фиолетовая полоса над серой
водой, где Эндрю, прервав работу, как раз сейчас заметил пятнышко -
приближающийся пароход. Несмотря на все более наглый разбой германских
подводных лодок, пассажирские пароходы прибывали в Кингстаун почти точно по
расписанию, хотя из-за извилистого курса, которым они шли в интересах
безопасности, никогда нельзя было угадать, в какой точке горизонта появится
пятнышко дыма.
Для Эндрю картина эта была бесконечно знакомой и в то же время тревожно
чужой. Как место, которое постоянно посещаешь во сне, чем-то очень важное,
но ускользающее, яркое до полной достоверности и все же не совсем реальное.
И еще это было место, где все его чувства словно замедлялись и запахи дома,
шершавые касания садовой стены, отзвуки голосов в зимнем саду ширились и
расплывались во что-то пугающее, слишком большое, слишком душное. Семья
Эндрю была англо-ирландская, но в Ирландии он никогда не жил, только ездил
туда в детстве на каникулы. Мало того, по случайности, представлявшейся ему
досадной, он родился в Канаде, где его отец, служащий страховой компании,
провел два года. Вырос Эндрю в Англии, точнее, в Лондоне, и, не задумываясь
над этим, ощущал себя англичанином, хотя в разговоре, тоже не задумываясь,
обычно называл себя ирландцем. Этим он не столько определял себя, сколько
совершал определенный поступок - как бы нацеплял герб или живописную
кокарду. Ирландия оставалась для него тайной, нерешенной проблемой, притом
проблемой неприятной, хоть и неизвестно почему. Отчасти, конечно, тут был
вопрос религии. Отнюдь не набожный сын англиканской церкви, Эндрю в Англии
был терпим, равнодушен, почти не соблюдал обрядов, но стоило ему попасть в
Ирландию, как его протестантство вставало на дыбы. И к воинственному зуду
примешивалось что-то более глубокое, расслабляюще похожее на страх. Сегодня
было Вербное воскресенье, и утром Эндрю с матерью и со своей невестой
Франсис Беллмен побывал в церкви Моряков в Кингстауне. После службы они
вышли на улицы, заполненные теми, другими, гораздо более многочисленными,
которые, выйдя из своих церквей, теперь прогуливались не спеша, уверенно, с
ветками вербы в руках. Словно это ради них, ради их грехов Христос вот
сейчас входил в Иерусалим - в их повадке уже было удовлетворение, даже
хозяйская гордость, отчего прихожане церкви Моряков, расходившиеся по домам
куда более деловито и скромно, с опущенными глазами, чувствовали себя
случайными, посторонними, не связанными с великими событиями, в честь
которых так вызывающе разоделась уличная толпа. Эту неодинаковость, этот
контраст с чем-то кричащим, более жизненным и первобытным, Эндрю ощущал тем
острее, что многие из их ирландских родичей, к ужасу его матери, просто
отказывавшейся этому верить, обратились в католичество.
Отец Эндрю, умерший два с лишним года назад, был несостоявшийся ученый,
кроткий книжный человек, проживший жизнь задумчиво и бестолково, всегда
немного удивленный и неуверенный в себе. Он хотел, чтобы Эндрю стал ученым
человеком, и радости его не было границ, когда в год перед войной его сын
получил в Кембридже стипендию за сочинение по истории. Однако этот успех,
как видно, исчерпал академические возможности и устремления Эндрю, и первый
год войны он провел в университете праздно, хотя и не особенно буйно. Он
покинул Кембридж с намерением вступить в армию, унося с собой страсть к
Мэлори и смутную мечту стать великим поэтом, а больше по части высшего
образования почти ничего. Однако его желание послужить родине исполнилось не
сразу: помешала затянувшаяся астма - болезнь, которая временами мучила его с
самого детства. Только осенью 1915 года его наконец признали годным, взяли в
армию и скоро произвели в офицеры.
Лошадей Эндрю ненавидел и боялся их. Поэтому люди, хорошо его знавшие,
недоумевали, зачем ему понадобилось служить в кавалерийском полку. Ключом к
этой загадке была его ирландская родня. Как все единственные дети, Эндрю
много размышлял о таинственных, пугающих отношениях с братьями и сестрами,
которых у него не было. Пока тянулись долгие, ненавистные и в то же время
милые сердцу летние каникулы, своего рода заменой, временными братьями и
сестрами служили ему кузены и кузины - все они жили в Ирландии, и робкая
любовь к ним выливалась у него в форму беспокойного соперничества. Он
чувствовал свое превосходство над этой разнокалиберной и, как ему казалось,
невоспитанной и провинциальной оравой мальчиков и девочек, более шумных,
веселых, ловких и закаленных, чем он. Но превосходство его редко признавали.
Чаще он оказывался на роли дурачка, не принятого в игру, не понявшего шутки.
Особенно ему не везло с лошадьми. Все его кузены ездили верхом, естественно,
без усилий. То было племя юных наездников, оставляющих его позади с наглым
презрением всадника к пешеходу. Даже Франсис, приходившаяся ему дальней
родней и тоже принадлежавшая к "ораве", рисовалась ему в первых
воспоминаниях верхом - быстрая, грациозная амазонка, обгоняющая его,
исчезающая вдали.
Так что тесное общение Эндрю с лошадьми, теперь столь чреватое
опасностью, было вызвано просто-напросто желанием пустить родственникам пыль
в глаза. Впрочем, был здесь еще и элемент самоистязания, хоть и менее
осознанный. Вот так же в бассейне Эндрю неодолимо тянуло прыгать с самого
высокого трамплина, хотя он отчаянно боялся высоты. Страх и побуждал его
крепче прижимать к сердцу то, что сильнее всего страшило. С конным полком
Короля Эдуарда он свел знакомство давно, еще в мирное время, с единственной
целью за недорогую плату поучиться верховой езде. Поскольку на этот предмет
он мог считать себя канадцем, ему не составило труда приписаться к этому
прославленному, по преимуществу колониальному полку. Война превратила
веселую игру в нечто до ужаса серьезное - вышло так, что он сам себе вырыл
яму. Гордость не позволяла ему и помыслить о переходе в другую часть. И
теперь во сне его настигали исполинские лошади в немецких мундирах.
Первая встреча Эндрю с Францией уже состоялась - краткая и совсем
неинтересная. До этого он прошел ускоренный курс в учебном лагере в
Бишопс-Стортфорде, куда в то время еженедельно прибывали заядлые
конники-австралийцы, и в феврале, вскоре после своего производства, был
направлен в Третий эскадрон полка, расквартированный с небывалой роскошью в
замке Водрикур. Когда он туда прибыл, Третий эскадрон, в полной мере
наслаждаясь гостеприимством замка, был занят главным образом рубкой деревьев
и постройкой конюшен и задачи имел, казалось, не военные, а чисто
хозяйственные. Только позже Эндрю узнал, что желание устроиться удобно и
уютно - одно из важнейших побудительных начал в военном быту. Так прошло
недели полторы, а затем все конные части дивизии перебросили на несколько
дней в Март, район обучения Первой армии. Здесь они вступили в бой - не с
немцами, ас жестокой метелью, и некоторое время единственной заботой Эндрю
было выискивать сухие, непромороженные помещения для лошадей. Лошади вышли
из этого испытания целы и невредимы, зато сам Эндрю схватил сильнейшее
воспаление легких, и его пришлось отправить домой, в Англию. Воспаление
легких осложнилось плевритом, и из госпиталя он выписался в конце марта, еле
держась на ногах, с предписанием явиться в запасный эскадрон своего полка
через месяц. Больше половины этого месяца уже истекло.
Как военный Эндрю еще не был уверен в себе. Роль военного была,
пожалуй, первой, в которую он сознательно старался войти. До этого он играл
роль студента - без труда, но, к собственному удивлению, и без особого
подъема. Его не привлекал образ жизни тех, кто задавал тон в университете, и
вдобавок, что, пожалуй, важнее, у него не было денег, чтобы с ними тягаться.
Поэтому он, несколько даже вызывающе, изображал из себя затворника. Успеху
его занятий это не способствовало. Представление о себе как о солдате,
которое в мирное время глубоко бы ему претило, теперь, конечно, опиралось на
широкий общественный энтузиазм. И все же Эндрю до сих пор не сумел влезть в
военную шкуру или хотя бы играть свою, роль с той легкостью и удальством,
которые он с завистью наблюдал у многих своих сверстников. В его солдатском
облике все еще были перемешаны такие противоречивые черты, как мальчишеская
романтика, добросовестность школьника и подспудный, чисто взрослый страх и
фатализм. Сейчас в нем, вероятно, преобладала первая черта, хотя он
постеснялся бы признаться в том, что его рвение в большой мере восходит к
патриотическим монологам из Шекспира и юношеской приверженности сэру
Ланселоту {Сэр Ланселот - один из рыцарей легендарного короля Артура; его
приключениям посвящено много английских легенд и баллад.}.
Прозу войны он страшился даже вообразить. Рассказы о подробностях
окопной войны не убили в нем желания осмыслить ее романтически, но расширили
туманную, скрытую от посторонних глаз область его страха. Во время метели в
Марте, так же как дома, на учениях, он полагался на свою педантичную
добросовестность и надеялся, что в минуту опасности она же хотя бы заменит
ему храбрость. Храбрый ли он человек - это оставалось мучительной тайной. Он
радовался - и презирал себя за то, что в заботе о благополучии лошадей
конные части избегают посылать на передовые позиции. Он не мог не испытывать
облегчения, убеждаясь, что кавалерийские набеги считаются в современной
войне нецелесообразными. И сам же с тревогой расценивал эти свои чувства как
симптомы трусости. Его страшно огорчало, что во время краткого пребывания во
Франции он ни разу не имел случая себя проверить.
И совсем уже обидно было, что, раз пришлось слу,жить в армии, он йе
попал в какой-нибудь более современный, механизированный род войск. Он
неплохо для любителя разбирался в беспроволочном телеграфе и автомобилях, и
в Кембридже на него был большой спрос среди богатых студентов, имеющих
собственные машины. Одно время он даже решил про себя, хотя и утаил от отца,
что, когда сдаст выпускные экзамены, станет конструктором автомобилей.
Сейчас он мог бы, накрепко отключив воображение, заинтересоваться
пулеметами: в Бишопс-Стортфорде он, насколько это было возможно, изучил
пулеметы Викерса и Гочкиса, которыми их снабжали периодически и всегда в
недостаточном количестве. Но во время учений он больше имел дело с винтовкой
и даже с саблей - предметом, который он поначалу держал в руках с
удовольствием, а потом возненавидел. В Водрикуре он узнал, что на работу с
беспроволочным телеграфом надежды мало, а пулеметы Третьему эскадрону еще не
приданы. Из наиболее военных упражнений в Третьем эскадроне пользовалось
успехом так называемое метание гранат на скаку, что означало по одному
проноситься верхом мимо германских орудийных окопов и швырять туда гранаты
Милза. Эндрю эти сведения не порадовали, однако он заметил, что начальники
его относятся к "гочкисам" с недоверием, а к гранатам Милза одобрительно,
потому что с ними конные части могли придерживаться традиционного образа
действий кавалерии. Офицеры, особенно кадровые, тосковали об утраченном
превосходстве, о некогда нужном искусстве; и когда Эндрю однажды вечером
громко заявил в собрании: "В конце концов, лошадь - средство передвижения, и
не более того", ответом ему было оскорбленное, почти испуганное молчание.
Запасный эскадрон его полка с прошлого года находился в Ирландии -
сначала в Карроге, а совсем недавно был переведен в Лонгфорд. Туда-то Эндрю
и предстояло явиться по окончании отпуска. А пока он старался, и довольно
успешно, не думать о будущем и укрыться в тесном мирке женских притязаний и
баловства, который олицетворяли его мать и Франсис. Он находил неожиданную
прелесть в сложном переплетении банальных мелочей и забот, составлявших
жизнь этих двух близких и дорогих ему женщин, и не отходил от них, словно
ища защиты под сенью маленькой и слабой, однако же могущественной
невинности. Их тесный мирок притягивал его не только по контрасту с
действующей армией: он ограждал Эндрю от всего остального, что значила для
него Ирландия, от ирландцев-мужчин, его родичей. Про себя Эндрю выразил это
так: "Не хватало мне сейчас еще заниматься Ирландией". И на этом основании
все откладывал, по словам матери непростительно долго, визиты к другим
членам семьи.
За месяц до того мать очень его расстроила, внезапно решив продать свою
лондонскую квартиру и переселиться в Ирландию. Удобным предлогом для этого
оказались налеты цеппелинов на Лондон, которые миссис Чейс-Уайт описывала
своим замиравшим от волнения дублинским друзьям в ярких, даже жутких
красках. Она уверяла, что нервы ее просто не могли этого выдержать. Эндрю
бесило не только постыдное, на его взгляд, малодушие матери, но и то, в чем
он подозревал истинную причину ее решения, - атавистическая тяга к родной
ирландской земле. Хильда Чейс-Уайт, урожденная Драмм, происходила, как и ее
муж, из англо-ирландской семьи; но в отличие от отца Эндрю, проведшего почти
все детство в Ирландии, и она и ее младший брат Барнабас выросли в Лондоне.
У Эндрю сложилось смутное представление, что его мать и дядя не ладили со
своими родителями, но в чем там было дело, он не пытался себе уяснить, да и
не мог бы, потому что и дед и бабка с материнской стороны умерли, когда он
был еще ребенком. Дед занимал скромную должность на государственной службе,
но в своем кругу был известен как весельчак и любитель созывать гостей.
Славился он и своими шутками, не всегда деликатными. Возможно, эти его
проделки оскорбляли в Хильде чувство собственного достоинства, а может быть,
она просто сравнивала их лондонский дом с более просторными, богатыми и
чинными хоромами своих ирландских родственников. Эндрю с детства помнил,
каким ворчливо-завистливым тоном она говорила об этих владениях, тогда как
отец не разделял ее зависти и, хотя и хранил сильную, почти болезненную
привязанность к своей ирландской родне, особенно к своей сводной сестре
Милли, казалось, день и ночь благодарил судьбу, что вырвался из Ирландии.
Таким образом, только что совершившаяся покупка дома в Ирландии,
несомненно, явилась для Хильды осуществлением очень давнего намерения; и так
как ей совсем вскружила голову поразительная дешевизна здешней недвижимости,
Эндрю лишь с трудом уговорил ее не покупать ни одного из нескольких
имевшихся в продаже замков, как на подбор сырых и замшелых, хотя и,
безусловно, дешевых, и наконец склонил ее к тому, чтобы приобрести
хорошенький, не слишком большой и не слишком маленький домик в Долки, под
самым Дублином. Дядя Барнабас, уже давно живший в Ирландии, мало чем им
помог. Но, как часто говорила Хильда, чего же теперь и ждать от Барни?
Барнабас, который хорошо запомнился Эндрю с детства - правда, не потому, что
подавал надежды как историк средневековья, а потому, что был метким
стрелком, - в последние годы, по общему мнению, катился по наклонной
плоскости. В свое время он тоже, по словам самой Хильды, почувствовал
желание "сбежать от родителей", хотя его-то мотивов Эндрю уж никак не мог
понять. Дядюшка был кем угодно, только не снобом. Но и его, как видно,
неудержимо потянуло в Ирландию, и там он женился, породнившись с другой
ветвью семьи, и, к ужасу Хильды, да и самого Эндрю, принял католичество.
Говорили даже, как шепотом сообщала Хильда, что он пишет историю ирландских
святых - Хильда почему-то усматривала в этом нечто в высшей степени
непристойное. Вдобавок ходили слухи, что одно время он хотел стать
священником, но этого Хильда никогда на людях не подтверждала. То
обстоятельство, что дядя Барнабас, кроме всего прочего, запил, в семье почти
приветствовали как более нормальное проявление качеств паршивой овцы.
Переход своих родных в католичество Хильда воспринимала как личное
оскорбление. Она искренне этим огорчалась, не любила об этом говорить, даже
скрывала это. Отступничество брата глубоко ее уязвило. Вообще-то Эндрю
казалось, что семейные узы для нее вопрос скорее практический, но дядю
Барнабаса она, во всяком случае в прошлом, очень любила. На тему семьи
Хильда могла говорить, без конца, и Эндрю волей-неволей тоже
заинтересовался, ведь недаром он почему-то считал нужным всем объяснять, что
Франсис - его дальняя родственница. Ситуация тут была довольно сложная.
"Наши англо-ирландские семьи такие перепутанные!" - часто восклицала Хильда
с некоторой даже гордостью, точно семейная перепутанность была редкостным
преимуществом. "По существу - сплошное кровосмесительство", - добавила
однажды тетя Миллисент. "А что это такое?" - спросил тогда маленький Эндрю,
но никто его не просветил. Теперь ему иногда казалось, что в понятии "семья"
и вправду есть что-то завораживающее, как в змее, которая ест собственный
хвост. Она и притягивала его, и отталкивала, и сознанием, что его семья
заполнила Ирландию, умудрилась проникнуть во все ее уголки, во многом
определялось для него зловещее могущество этого острова.
Правда, за последние годы Эндрю, к своей радости, почти не виделся с
более дальней родней, владевшей фермами в графствах Донегол и Клер. Франсис
и ее отец Кристофер Беллмен, одно время жившие в Голуэе, теперь переехали в
Сэндикоув, и Эндрю, несмотря на неоднократные советы матери, не испытывал
желания объехать всех своих родственников. Вполне достаточно их жило в
Дублине и поблизости от него, притом тех, с которыми Эндрю больше всего
привык общаться. Даже та ветвь семьи, в которой было необходимо разобраться,
чтобы уточнить его родственные отношения с Франсис, представляла немало
сложностей. Его бабка с отцовской стороны, Дженет Селборн-Дойл, "редкая
красавица", как всегда говорила о ней Хильда, была замужем дважды. Первым ее
мужем был Джон Ричард Дюмэй, от какового брака родилось двое детей, Брайен и
Миллисент. Старший из них, Брайен, еще будучи студентом колледжа Св. Троицы,
принял католичество - в результате нервного расстройства, как всегда
утверждали. Похоронив первого мужа, "редкая красавица" вышла замуж вторично
- за Арнольда Чейс-Уайта, и единственным их отпрыском был Генри ЧейсУайт,
отец Эндрю. Генри женился на Хильде Драмм, а Брайен Дюмэй еще раньше
сочетался браком с некой Кэтлин Киннард, приходившейся Хильде родственницей
по матери и вызвавшей целую бурю слез и возмущения, тотчас приняв
вероисповедание мужа. Потом Миллисент Дюмэй вышла за брата Кэтлин, сэра
Артура Киннарда, а его сестра Хэзер Киннард вышла за Кристофера Беллмена,
отца Франсис. И миссис Беллмен, и сэр Артур Киннард умерли сравнительно
молодыми, Эндрю их не помнил. У его дяди Брайена было два сына: Пат Дюмэй,
на год старше Эндрю, и Кэтел Дюмэй, которому сейчас, по расчетам Эндрю, было
лет тринадцать-четырнадцать. Дядя Брайен умер, когда Эндрю было пятнадцать
лет, и тетя Кэтлин вызвала всеобщее удивление и немало пересудов, довольно
скоро выйдя замуж за своего единоверца, тоже члена семьи, дядю Барнабаса,
который, оказывается, уже давно был в нее влюблен. Этот брак остался
бездетным.
Мать Эндрю с интересом следила за всеми делами своих ирландских
родичей, особенно Киннардов, обладателей завидного особняка и еще более
завидного титула, установивших еще при жизни Артурова отца некие критерии
как пышности домашнего обихода, так и независимости суждений, вероятно,
заронившие в Хильде недовольство ее стесненной лондонской жизнью и
бесшабашным, хоть и уютным укладом родительского дома. Ей, безусловно, не
давало покоя не только уверенное богатство Киннардов, но также их ирландская
удаленность от мещанства "буржуазного"; мира. Хильду всю жизнь мучило
подозрение, что родители ее не обладали хорошим вкусом.
Хотя Хильда толковала обо всем этом Эндрю, с тех пор как он себя
помнил, он только недавно стал понимать ее позицию. Гораздо раньше, и очень
болезненно, он почувствовал совсем иную, до странности глубокую тревогу
отца, тоже связанную с Ирландией. Генри Чейс-Уайт был во власти какого-то
семейного демона. Он любил своих родственников, особенно тетю Миллисент. Вся
беда, как еще в детстве догадался Эндрю, - заключалась в Брайене, его
сводном брате. Брайен. Дюмэй был несколькими годами старше Генри и совсем на
него не похож. Дядя Брайен занимал какую-то должность в Ирландском банке,
что представлялось само собой разумеющимся, но в жизнь племянника он вошел в
образе идеального дядюшки для летних каникул. Эндрю помнил картину, всегда
одну и ту же, в горах или на морском берегу: дядя Брайен идет впереди,
перепрыгивая с камня на камень, за ним с громкими криками поспевают дети, а
отец Эндрю, осторожно ступая, замыкает шествие. Эндрю было, вероятно, лет
десять, когда он понял - с приливом покровительственной нежности, от которой
точно сразу повзрослел, - что отец заранее ревнует, опасаясь, как бы Эндрю
не предпочел ему дядю Брайена. Случилось это, когда все они купались в море,
все, кроме отца, которому вода показалась слишком холодной и он остался
посидеть на дюнах с книгой. После купания Эндрю подбежал к нему, но отец
сказал непривычно резко: "Нечего тебе со мной делать. Ступай, ступай к
дяде". С тех пор он немного охладел к дяде Брайену. Но только после дядиной
смерти ему стало ясно, как привязан был отец к своему сводному брату, в
котором, вероятно, видел что-то сильное, влекущее, не совсем понятное,
отзывавшееся в нем самом дрожью стеснительности. Ту же стеснительность, ту
же робкую, скрытную, неуверенную любовь Эндрю ощущал в отце и по отношению к
себе; эта стена разделяла их до конца, и, когда отец умер, Эндрю было
особенно больно от мысли, что тот, наверно, так и не почувствовал его любви.
В детстве Эндрю испытывал острый, тревожный интерес ко всем своим
родственникам, но центром этого магнитного поля обычно оказывался его
двоюродный брат Пат Дюмэй. Позднее Эндрю приходило в голову, что тревожное
чувство, которое вызывал в нем Пат, сходно с тем, какое вызывал в его отце
дядя Брайен, только Эндрю никогда не питал к Пату настоящей приязни. Скорее
это было смутное, будоражащее любопытство. В свое время он не жалел усилий,
чтобы утвердить себя в глазах кузена, и даже безумная затея с лошадьми,
возымевшая столь серьезные последствия, конечно же, была попыткой свести
счеты не столько с Франсис, сколько с Патом.
Пат, с детства прозванный "железным человеком" и без труда
верховодивший во всех их играх и спортивных занятиях, никогда не дарил Эндрю
особым вниманием. Ребенком Эндрю был невысок ростом, и нередко бывало, что
его, снедаемого яростью, отправляли играть с мелюзгой; он и сейчас
чувствовал, что кажется Пату моложе своих лет. Между ними никогда не было ни
доверия, ни дружбы, хотя, когда они подросли, Эндрю пробовал сойтись с ним
поближе. Пат, и вообщето неразговорчивый, в таких случаях замыкался в
надменном молчании и делал вид, что просто не замечает Эндрю. Он удалялся
спокойно, опустив глаза, словно обходя какое-то незначительное препятствие
на своем пути. Взбунтовавшись, Эндрю иногда заявлял, что Пат "задается" и
странно, что его еще мало за это изводят. А между тем на других, менее
заинтересованных, чем Эндрю, грозная надменность Пата почему-то производила
впечатление. Другие дети его побаивались - у него была тяжелая рука. Эндрю
же, в сущности, никогда его не боялся. В детские годы ему, правда, внушало
ужас вероисповедание Пата. Когда у него прибавилось ума и терпимости, ужас
этот почти исчез, но в неотступном интересе к Пату по-прежнему была доля
суеверного трепета, как перед чем-то первобытным и темным.
Младший брат, Кэтел, хоть и считался способнее Пата, занимал Эндрю
гораздо меньше. В прошлом он только и делал, что старался отвязаться от
Кэтела - тот на правах маленького вечно всем мешал. Братья, видимо, не
ладили между собой. Эндрю подозревал, что тут кроется какая-то страстная
ревность. С тех пор как Эндрю их помнил, Пату словно доставляло удовольствие
тузить братишку, иногда так безжалостно, что страшно было смотреть. Ему
крепко запомнился один случай, когда сам он, в то время мальчик лет
тринадцати, полез в драку, спасая Кэтела от особенно жестокой расправы. Пат,
в отместку подбивший ему глаз, получил тогда хорошую трепку от дяди Бранена
- очевидно, за такое безобразное поведение. В Эндрю это происшествие
каким-то образом усилило обреченное чувство связи с Патом, хотя тот, скорее
всего, не придал ему ни малейшего значения.
С тех пор как он стал более или менее взрослым, а в особенности с тех
пор, как он стал военным, Эндрю с облегчением ощущал, что его одержимость
Ирландией понемногу ослабевает. Прекратились ежегодные летние поездки туда,
и теперь мрачный мокрый остров как будто не таил в себе угрозы. Уже
несколько лет Эндрю не был здесь и не видел никого из родных, кроме Франсис
и Кристофера - те часто наезжали в Англию. За это время Пат Дюмэй прослушал
курс права в Национальном университете и теперь работал в какой-то
юридической конторе. Из отрывочных сведений, которые о нем доходили, Эндрю
мог заключить, что в университете Пат не блистал; и сознание, что он
все-таки оказался одареннее Пата, действовало как бальзам на и так уже
затихающее чувство давнишнего соперничества. Его немного удивляло, что Пат
до сих пор не пошел в армию. Хильда отзывалась об этом с неодобрением, она
вообще недолюбливала Пата, смутно чувствуя в нем соперника своему сыну. Но
для Эндрю этот неожиданный изъян в герое его детства отнюдь не был
огорчительным, и, вслух опровергая насмешливые суждения матери, он втайне с
ними соглашался.
Приятное чувство освобождения от Ирландии немного омрачила ни с чем не
сообразная тревога, овладевшая им, когда он снова очутился здесь и особенно
когда узнал, что мать намерена здесь поселиться. Онто рассчитывал скоро
совсем распроститься с Ирландией. Он уже решил, хотя до поры держал это про
себя, что при первой возможности увезет отсюда Франсис. В увозе Франсис ему
виделась окончательная победа над прошлым. Его сердило, даже немного пугало,
что полного разрыва с Ирландией не получается. Разум подсказывал ему, что
пора наконец покончить с этим ребячеством. А между тем при мысли о
завтрашнем визите к кузенам он чисто по-детски предвкушал, какое впечатление
произведет на них его военная форма и усы, и вдобавок у него, непонятно
почему, замирало сердце.
Этот визит и второй, к тете Миллисент, были ему предписаны матерью,
хотя он отлично знал, что ни к кому из этих родственников она не питает
особой симпатии. Семья имела для Хильды значение, выходящее за рамки личных
симпатий. Правда, сама она едва ли выразила бы это такими словами. Она ни за
что не призналась бы, что симпатизирует кому-либо из родных, кроме
Кристофера Беллмена, Франсис и своего брата; и даже в отношении двух
последних к симпатии примешивалась легко объяснимая неприязнь. На всякое
упоминание о Миллисент Киннард и о Кэтлин, ныне Кэтлин Драмм, Хильда
отзывалась с какой-то почти физической нервозностью. Эндрю знал, что эти две
очень разные женщины каждая по-своему разочаровали и шокировали его мать.
Расположенные в важных точках семейной машины, они никак не желали крутить
нужные рукоятки.
Отец Эндрю был сильно, как-то болезненно, привязан к своей сводной
сестре Милли, что вряд ли возвысило его в глазах Хильды. Кэтлин он тоже
любил, хотя не настолько, чтобы вызвать законное недовольство жены - его
кроткую супружескую преданность всем ставили в пример. Для Эндрю всегда было
аксиомой, что родители его счастливы в браке> он и сейчас ощущал присутствие
отца как поддержку себе и матери. Причины раздражения, которые вызывали в
Хильде тетя Миллисент и тетя Кэтлин, были в большой мере социальные. Эндрю
снисходительно допускал, что его мать - ужасающий сноб, и задача
"поддерживать знакомство с Милли" - она изображала это как тягостный долг -
сильно облегчается тем, что у Милли есть титул. Имели значение и богатство,
и роскошь, и то, что осталось от чинности обихода. Но тут-то как раз тетя
Миллисент не выдерживала марки.
Эндрю помнил, как однажды, когда его еще совсем маленьким взяли на
какой-то летний праздник, один господин с бакенбардами сказал другому:
"Немного фривольна эта Милли Киннард, а?" Господину с бакенбардами это,
видимо, нравилось, но мать Эндрю, стоявшая тут же, схватила сына за руку и
возмущенно увела его прочь, не дожидаясь ответа. Насколько он знал, ни в
каком определенном скандале его тетка не была замешана, но ему давали
понять, что она склонна "заходить слишком далеко", хотя куда именно она
направлялась столь поспешно и какие переступала барьеры, он так и не
выяснил. Всем, конечно, было известно, что Милли держится передовых взглядов
на "женский вопрос", что во время бурской войны она вопреки желаниям семьи
стала сестрой милосердия и добилась, чтобы ее послали на театр военных
действий. Утверждали, что после смерти мужа она горевала недолго. Что она
носит брюки и курит сигары. Что держит дома револьвер и умеет стрелять. Что
среди ее знакомых очень много мужчин.
"У Милли есть стиль" - это довольно обычное замечание Хильда не могла
слышать спокойно. Она считала, что стиль Милли - дурной стиль, и особый тон,
в котором Милли нельзя было отказать, - дурной тон. Мать Эндрю свято чтила
приличия; мало того, в приличиях, которые она про себя предпочитала называть
чинностью обихода, она видела некую крепостную стену - надежную защиту от
всего, что ее пугало в жизни. Возможно, она искала в них защиты и от
проделок своего отца. Тетя Миллисент, от которой, казалось бы, можно было
ждать поддержки, являла собой опасную брешь в укреплениях. Эндрю не видел
тетку несколько лет - когда он в прошлый раз был в Ирландии, она оказалась в
отъезде, - и последнее, что ему запомнилось в связи с ней, был какой-то сад,
летом, и хорошенькая молодая женщина в белом платье, под пятнистой тенью
зонтика, которая смеялась над ним, но не зло, так что и его рассмешила.
Любопытно посмотреть, какая она стала теперь.
Тетя Кэтлин - совсем другое дело. Тетя Миллисент не выдерживала марки,
потому что была легкомысленна, тетя Кэтлин, как-никак урожденная Киннард, -
потому что была скучна. Стиль Милли можно было осуждать, но у Кэтлин вообще
не было стиля, именно это, даже больше, чем всю чудовищность ее
католичества, мать Эндрю ставила ей в упрек. В доме Дюмэй на
Блессингтон-стрит было неуютно, не прибрано, даже грязно; и в этом Хильда с
прискорбием усматривала отсутствие наследственного чувства дисциплины.
"Когда подумаешь, какие у Кэтлин возможности..." - таков был обычный пролог
к ее обвинительным речам. И еще она не могла простить Кэтлин, что та вышла
за Барнабаса и тем утвердила ее заблудшего брата в психическом расстройстве,
от которого он, не будь этого брака, мог бы излечиться. Очень обидно было
Хильде - она даже не упоминала об этом, опасаясь огласки, - и то, что Кэтлин
поддерживает мужа материально. Барнабас, ранее служивший в каком-то
государственном учреждении, вскоре после женитьбы оставил службу, чтобы
целиком отдаться научным исследованиям. Хильда винила его жену за то, что
считала его моральной деградацией, и, когда он стал запивать, часто
повторяла: "Это все одно к одному", имея в виду католичество, Кэтлин,
алкоголь и ирландских святых.
В этот воскресный день, лениво размышляя на нежарком апрельском
солнышке о предстоящем визите к тете Кэтлин и кузенам, Эндрю был занят
работой - вешал на дерево красные качели Франсис. Эти качели - толстая доска
с кустарным рисунком: белые сердца на алом фоне - с незапамятных времен
висели у Беллменов в их куда более обширном и запущенном саду в Голуэе. В то
утро Эндрю рассматривал с Франсис старый альбом, и им попалась фотография,
на которой она, маленькая девочка в соломенной шляпе, сидела на качелях, а
он стоял рядом, нескладный, в матросском костюмчике. Когда Эндрю стал
предаваться воспоминаниям, Франсис сказала, что качели они привезли с собой,
они где-то в доме, и Эндрю вызвался сейчас же их найти и повесить. После
этого оба умолкли.
Эндрю думал и даже упоминал о Франсис Беллмен как о своей невесте, хотя
формально они еще ни о чем не договорились. Все как-то подразумевалось само
собой, словно невидимый дух, зародившийся очень давно, постепенно вырос и
соединил их руки. В детстве, когда им доводилось жить под одной крышей, они
бывали "неразлучны", и, как только для Эндрю пришла пора влюбиться, он
влюбился в Франсис, точно это было естественной и неизбежной частью его
превращения в юношу. Любовную лихорадку почти сразу остудило сознание, что
Франсис от него не уйдет. Давнишняя привязанность служила тому надежной
порукой. К другим женщинам его не тянуло, хотя он успел получить свою долю и
возможностей, и даже лестных знаков внимания.
Иногда он сам удивлялся, как легко и быстро доплыл до тихой пристани,
бессознательно приписывая это благодеяние тем же добрым богам, которые
сделали его единственным сыном счастливых в браке родителей. Франсис тоже
была единственным ребенком, и от этого тем более казалась одного с ним
племени. Эндрю не придерживался никаких романтических теорий относительно
необходимости бурного посвящения в тайны любви, и в особенности теперь,
когда перспектива возвращения на фронт зияла перед ним, как черная яма, он с
радостью готовился обрести в личной жизни покой и безопасность, которых
больше нигде как будто и не осталось. Не Франсис, а Франция станет великим
испытанием его души.
Эндрю еще не делал предложения по всем правилам, хотя и считал, что, до
того как сыграть свадьбу, все же нужно будет как-то объясниться. В сущности,
он бы предпочел, чтобы в одно прекрасное утро, когда он проснется, просто
оказалось, что Франсис - его жена; и он был уверен, что она разделяет это
чувство. Она принимала и дополняла обрывки его планов на будущее, и
разговоры их напоминали дуэт, в котором певцы так хорошо знают свои партии,
что могут петь с любого места, дай им только одну-две ноты. Он знал, что
Франсис во всем его понимает. Потому-то они внезапно и умолкли, заговорив о
качелях: качели наводили на мысль о ребенке.
Эндрю еще не знал женщин. В связи с Франсис в сознании его странно
переплелись два представления - о первом знакомстве с половой жизнью и о
смерти. Оба эти события словно неслись к нему сквозь мрак, как большие алые
стрелы, и, хоть он не сомневался, что первое совершится раньше второго, ему
порой, особенно бессонными ночами, казалось, что второе не заставит себя
ждать. Отсюда он возвращался мыслями к тому, отчего они с Франсис внезапно
умолкли.
Для Эндрю связь между этими двумя представлениями не исчерпывалась тем,
что подсказывали публикуемые списки убитых, она была глубже. Самая мысль о
половом акте страшила его безмерно, и, представляя себе, что он делает это с
Франсис, он испытывал недоверчивый ужас. Этот акт, невероятно жестокий,
испепеляющий и мучителя и жертву, существовал совсем отдельно от его
давнишней глубокой любви к Франсис, отдельно даже от той взволнованной
неловкости, какую он ощущал последнюю неделю, живя с нею в одном доме,
провожая ее до самых дверей ее спальни. Словно этот акт предстояло совершить
украдкой, как тайное убийство. Он не мог найти ему места в обычной жизни, и,
по мере того как алая стрела подлетала все ближе, на него находили минуты
неописуемого страха.
И еще одно чувство связывало воедино те два представления, вселяя в
него растерянность и испуг, - чувство, будто окружающие его люди - семья,
может быть, общество - рассчитывают, что, до того как его отправят на фронт,
Франсис должна, от него забеременеть. Одна старая тетка даже ляпнула что-то
в этом роде прямо при нем; и, видимо, подобные мысли бродили в голове у его
матери, еще не выработавшей, казалось, четкого взгляда на его отношения с
Франсис. Это сомнительное "продолжение себя в потомстве", навязываемое ему
как своего рода долг, вызывало у Эндрю расслабляющую жалость к себе, которой
он обычно не давал воли. Он сам хотел жить и быть счастливым с Франсис, не
связывая себя в этом смысле никакими обязательствами перед человечеством или
хотя бы перед нею. И, чувствуя, что его торопят, он в такие минуты был тем
более склонен тянуть и откладывать. Однако настроения эти быстро проходили,
сметенные нежностью к Франсис и сознанием, что пора все же решить свою
судьбу или, вернее, осуществить решение; так удачно для него принятое еще
давным-давно.
Мать Эндрю очень любила Франсис, но бывали у нее и внезапные вспышки
неприязни - как ко всякой девушке, думал Эндрю, на которой он вздумал бы
жениться. Франсис не отвечала на них, только встряхивала головой, как
лошадка - она вообще была похожа на лошадку, - и Хильда тут же делалась с
нею особенно ласкова. Эндрю, со своей стороны, любил мать, любил так сильно,
что порою это его тревожило, и в то же время она на каждом шагу до крайности
его раздражала. Он ни в чем не был с нею согласен, ее пристрастия приводили
его в содрогание. Особенно он ненавидел полуправды, которые она не
задумываясь изрекала в светской беседе. Она давала понять, что бывала на
приемах, о которых на самом деле только слышала краем уха, а в Ирландии,
расписывая свою блестящую лондонскую жизнь, уже просто прибегала к
беспардонной выдумке. Эндрю самодовольно отмечал, что способен трезво
наблюдать тот мир, которым ослеплена его мать; но, краснея за ее тщеславие,
он не усматривал в ней испорченности.
В свое время ему доставило немало тревожных минут опасение, как бы его
мать не решила, что Франсис, девушка без титула и без связей, никогда даже
не выезжавшая в свет, недостаточно для него хороша. Постепенно он с
облегчением убедился, что в глазах Хильды Франсис - весьма желанная девица.
Лишь позднее он понял, что на то есть особая причина. Кристофер Беллмен был
очень богат. Дети обычно не замечают различий в материальном положении,
кроме разве самых вопиющих, и Эндрю только недавно стал по-взрослому
интересоваться тем, сколько имеет за душой тот или иной из его знакомых.
Этот интерес он расценил в себе как суетность, особенно когда заметил, что
на основании подобных сведений как-то меняется его отношение к людям. Но
сам-то он, разумеется, полюбил Франсис и даже твердо решил жениться на ней
задолго до того, как узнал, что она богатая невеста. Он только радовался,
что ее богатство окончательно примирило с нею Хильду - иначе она,
несомненно, открыла бы в Лондоне кампанию, крайне для него тягостную. Он
прощал матери ее алчность, так же как самому себе прощал спокойное
удовлетворение от того, что совершенно случайно берет в жены богатую
наследницу: родители его всегда были стеснены в средствах, и Эндрю как раз
достиг того возраста, когда понимаешь, как это неудобно. -
Кристофер Беллмен, будущий тесть Эндрю, оставался для него фигурой
непонятной и немного пугающей. Его удивляло, как легко мать находит общий
язык с Кристофером. Словно и не замечает, что он опасный зверь. Видя, как
беспечно ладят между собой Хильда и Кристофер, он и сделал открытие,
представлявшееся ему очень взрослым: что с разными людьми человек может
казаться - и даже быть - совсем неодинаковым. Словно Хильда была
нечувствительна к целому комплексу лучей, исходивших от Кристофера, тех
самых, которые действовали на Эндрю и привели его к мысли, что Кристофер
"опасный". Эндрю казалось также очень взрослым, что он на этом основании не
счел свою мать неполноценным человеком. Но, с другой стороны, он не упрекал
ее и в излишней смелости, как сделал бы, когда был моложе. Скорее он склонен
был искать несообразности в собственном восприятии.
Кристофер был англичанин, хотя породнился с Ирландией через свою жену
Хэзер, и откровенный патриот Ирландии, что одно уже выдавало в нем
чужестранца. В молодости он состоял на государственной службе сперва в
Лондоне, потом в Дублине, но годам к сорока ушел в отставку и посвятил себя
научным занятиям, в которых, по наблюдениям Эндрю, скрывал под маской
поверхностного дилетантства большую систематичность и серьезность. Он
специализировался на ирландской старине и собрал огромную библиотеку по
этому предмету, которую отказал в завещании дублинскому колледжу Св. Троицы.
Он знал гэльский язык, но не был членом Гэльской лиги и не сочувствовал
повсеместному насаждению ирландского языка, в чем многие его друзья видели
важную политическую задачу. У него было много знакомых среди тех, кого он
сам же называл "ирландским сбродом", но от всякой политики и полемики он
держался в стороне. Эндрю, правда без особой уверенности, считал его
человеком холодным. Впрочем, занятия его были безобидны, Франсис он,
безусловно, любил, а самого Эндрю всегда поощрял.
Порою Эндрю, чтобы отмахнуться от своих страхов, решал, что его просто
смущает внешность Кристофера. Отец Франсис был очень высокого роста и с виду
казался кем угодно, только не англичанином. Скорее его можно было принять за
уроженца юга Франции или даже за баска. У него были иссиня-черные волосы,
большие темные глаза и длинные, тонкие, очень красные губы. На
матово-смуглом лице ни бороды, ни усов. Волосы, довольно длинные, он
зачесывал за сильно заостренные кверху уши, косматые треугольные брови
сходились над узким, с горбинкой носом. Лоб был выпуклый, желтее остального
лица и весь в узоре тонких морщинок, так что иногда казался ермолкой,
надвинутой до самых бровей. Это придавало ему какой-то скрытный вид. Однако
же он умудрялся выглядеть красивым, даже молодым, а взгляд его, зоркий и
настороженный, часто загорался насмешкой. Возможно, Эндрю просто подозревал,
что Кристофер частенько над ним потешается. Впрочем, он глубоко уважал
Кристофера за его ученость и чуть загадочную обособленность. Несколько раз
тот предлагал Эндрю называть его по имени, отбросив почтительное "сэр", но
это было трудно.
Эндрю между тем почти управился с качелями. Работа эта была несложная,
но он, поглощенный своими мыслями, нарочно растягивал ее, довольный тем, что
есть чем занять руки. Теперь веревки были накрепко привязаны к толстому
горизонтальному суку большого каштана на краю лужайки и, раскачиваясь,
стряхивали с коры легкую пыль; она оседала на белокурую голову Эндрю, от нее
щекотало в носу. Пропущенные через надрезы в доске, веревки были связаны
снизу прочным узлом. Намечающуюся трещину Эндрю зачинил планкой, дырку
заделал замазкой. Раскрашенная красно-белая поверхность доски - центральное
алое пятно в зеленых картинах детства - ничуть не потускнела и,
отполированная множеством детских задиков, отсвечивала мягким, теплым
блеском. Он еще и еще протирал ее рукавом - может быть, творил заклинание,
вызывая прошлое? - когда увидел в дверях дома Франсис, она шла звать его
пить чай.
Стайка дроздов, ссорившихся на лужайке, вспорхнула при ее приближении.
Сад был полон того волнующего весеннего ожидания, когда буйствует
всевозможная зелень, но ничего еще не цветет. Все было зеленое - того
особенного, светлого и чистого влажно-зеленого цвета, который исходит от
ирландской земли, а может быть, порожден неярким ирландским освещением, -
зеленого с серебристым отливом. Стройные стрелы ирисов, окаймлявших дом,
бордюры из бледно-восковой каллы, спутанные колеблющиеся заросли фуксий
придавали всей картине сходство с сочным болотистым лугом. На фоне этих
богатых лиственных созвучий шла Франсис в белом платье из муслина в мушках и
ирландского кружева, с пышной юбкой и широким сиреневым шелковым поясом.
Эндрю, стоявший в лениво-расслабленной позе, сразу подтянулся, и взгляд его
невольно скользнул по ее щиколоткам, которые новая мода смело оставляла на
виду.
Франсис была невысокая, скорее полненькая, с чуть подпрыгивающей
походкой. Когда-то Эндрю отлупил другого мальчика, посмевшего назвать ее
"кубышкой". И в самом деле, ее живость и подвижность исключали такое
определение. Скорее в ней была грация откормленной лошадки. Ее темные
волосы, унаследованные от Кристофера и уложенные на затылке замысловатым
узлом, были зачесаны за уши, в точности как у отца. От него же она
унаследовала тонкие губы и высокий выпуклый лоб, который, смотря по
настроению, то открывала, то прятала. Но тот слегка экзотический налет,
который в Кристофере вызывал представление о юге, лицу Франсис придавал вид
почти цыганский, а может быть, она просто выглядела как ирландка, самая что
ни на есть ирландская ирландка, широколицая, с открытой, проникновенной
улыбкой.
Ни слова не сказав Эндрю, она вскочила на качели и стала раскачиваться.
Веревки со стоном терлись о сук, и кора каштана обсыпала ее белое платье
черным конфетти. Едва заметно стал накрапывать дождь.
Перевод заглавия:   The Red and the Green
Штрихкод:   9785170570386
Аудитория:   18 и старше
Бумага:   Газетная
Масса:   150 г
Размеры:   165x 105x 15 мм
Тираж:   3 000
Литературная форма:   Роман
Сведения об издании:   Переводное издание
Тип иллюстраций:   Без иллюстраций
Переводчик:   Лорие Мария, Левик Вильгельм
Негабаритный груз:  Нет
Срок годности:  Нет
Отзывы
Найти пункт
 Выбрать станцию:
жирным выделены станции, где есть пункты самовывоза
Выбрать пункт:
Поиск по названию улиц:
Подписка 
Введите Reader's код или e-mail
Периодичность
При каждом поступлении товара
Не чаще 1 раза в неделю
Не чаще 1 раза в месяц
Мы перезвоним

Возникли сложности с дозвоном? Оформите заявку, и в течение часа мы перезвоним Вам сами!

Captcha
Обновить
Сообщение об ошибке

Обрамите звездочками (*) место ошибки или опишите саму ошибку.

Скриншот ошибки:

Введите код:*

Captcha
Обновить