Господа Головлевы Господа Головлевы \"Господа Головлевы\" - известнейшее и, возможно, самое сильное произведение Салтыкова-Щедрина. \"Семейная сага\" российской провинции второй половины XIX века. Безупречно выписанная галерея драматических, многогранных образов членов помещичьей семьи, в которой, как в зеркале, отразился один из интереснейших отрезков нашей истории... АСТ 5-17-027064-X
97 руб.
Russian
Каталог товаров

Господа Головлевы

Временно отсутствует
?
  • Описание
  • Характеристики
  • Отзывы о товаре
  • Отзывы ReadRate
"Господа Головлевы" - известнейшее и, возможно, самое сильное произведение Салтыкова-Щедрина. "Семейная сага" российской провинции второй половины XIX века. Безупречно выписанная галерея драматических, многогранных образов членов помещичьей семьи, в которой, как в зеркале, отразился один из интереснейших отрезков нашей истории...
Отрывок из книги «Господа Головлевы»
СЕМЕЙНЫЙ СУД


Однажды бурмистр из дальней вотчины, Антон Васильев, окончив барыне
Арине Петровне Головлевой доклад о своей поездке в Москву для сбора оброков
с проживающих по паспортам крестьян и уже получив от нее разрешение идти в
людскую, вдруг как-то таинственно замялся на месте, словно бы за ним было
еще какое-то слово и дело, о котором он и решался и не решался доложить.
Арина Петровна, которая насквозь понимала не только
малейшие телодвижения, но и тайные помыслы своих
приближенных людей, немедленно обеспокоилась.
- Что еще? - спросила она, смотря на бурмистра в упор.
- Все-с, - попробовал было отвернуть Антон Васильев.
- Не ври! еще есть! по глазам вижу!
Антон Васильев, однако ж, не решался ответить и продолжал переступать с
ноги на ногу.
- Сказывай, какое еще дело за тобой есть? - решительным голосом
прикрикнула на него Арина Петровна, - говори! не виляй хвостом... сума
переметная!
Арина Петровна любила давать прозвища людям, составлявшим ее
административный и домашний персонал. Антона Васильева она прозвала
""переметной сумой"" не за то, чтоб он в самом деле был когда-нибудь замечен
в предательстве, а за то, что был слаб на язык. Имение, в котором он
управлял, имело своим центром значительное торговое село, в котором было
большое число трактиров. Антон Васильев любил попить чайку в трактире,
похвастаться всемогуществом своей барыни и во время этого хвастовства
незаметным образом провирался. А так как у Арины Петровны постоянно были в
ходу различные тяжбы, то частенько случалось, что болтливость доверенного
человека выводила наружу барынины военные хитрости прежде, нежели они могли
быть приведены в исполнение.
- Есть, действительно... - пробормотал наконец Антон Васильев.
- Что? что такое? - взволновалась Арина Петровна.
Как женщина властная и притом в сильной степени одаренная творчеством,
она в одну минуту нарисовала себе картину всевозможных противоречий и
противодействий и сразу так усвоила себе эту мысль, что даже побледнела и
вскочила с кресла.
- Степан Владимирыч дом-то в Москве продали... - доложил бурмистр с
расстановкой.
- Ну?
- Продали-с.
- Почему? как? не мни! сказывай!
- За долги... так нужно полагать! Известно, за хорошие дела продавать
не станут.
- Стало быть, полиция продала? суд?
- Стало быть, что так. Сказывают, в восьми тысячах с аукциона дом-то
пошел.
Арина Петровна грузно опустилась в кресло и уставилась глазами в окно.
В первые минуты известие это, по-видимому, отняло у нее сознание. Если б ей
сказали, что Степан Владимирыч кого-нибудь убил, что головлевские мужики
взбунтовались и отказываются идти на барщину или что крепостное право
рушилось, - и тут она не была бы до такой степени поражена. Губы ее
шевелились, глаза смотрели куда-то вдаль, но ничего не видели. Она не
приметила даже, что в это самое время девчонка Дуняшка ринулась было с
разбега мимо окна, закрывая что-то передником, и вдруг, завидев барыню, на
мгновение закружилась на одном месте и тихим шагом поворотила назад (в
другое время этот поступок вызвал бы целое следствие). Наконец она, однако,
опамятовалась и произнесла:
- Какова потеха!
После чего опять последовало несколько минут грозового молчания.
- Так ты говоришь, полиция за восемь тысяч дом-то продала? -
переспросила она.
- Так точно.
- Это - родительское-то благословение! Хорош... мерзавец!
Арина Петровна чувствовала, что, ввиду полученного известия, ей
необходимо принять немедленное решение, но ничего придумать не могла, потому
ч о мысли ее путались в совершенно противоположных направлениях. С одной
стороны, думалось: "Полиция продала! ведь не в одну же минуту она продала!
чай, опись была, оценка, вызовы к торгам? Продала за восемь тысяч, тогда как
она за этот самый дом, два года тому назад, собственными руками двенадцать
тысяч, как одну копейку, выложила! Кабы знать да ведать, можно бы и самой за
восемь-то тысяч с аукциона приобрести!" С другой стороны, приходило на мысль
и то: "Полиция за восемь тысяч продала! Это - родительское-то благословение!
Мерзавец! за восемь тысяч родительское благословение спустил!"
- От кого слышал? - спросила наконец она, окончательно остановившись на
мысли, что дом уже продан и что, следовательно, надежда приобрести его за
дешевую цену утрачена для нее навсегда.
- Иван Михайлов, трактирщик, сказывал.
- А почему он вовремя меня не предупредил?
- Поопасился, стало быть.
- Поопасился! вот я ему покажу: "поопасился"! Вызвать его из Москвы, и
как явится - сейчас же в рекрутское присутствие и лоб забрить! "Поопасился"!
Хотя крепостное право было уже на исходе, но еще существовало. Не раз
случалось Антону Васильеву выслушивать от барыни самые своеобразные
приказания, но настоящее ее решение было до того неожиданно, что давке и ему
сделалось не совсем ловко. Прозвище "сума переменная" невольно ему при этом
вспомнилось. Иван Михайлов был мужик обстоятельный, об котором и в голову не
могло прийти, чтобы над ним могла стрястись какая-нибудь беда. Сверх того,
это был его приятель душевный и кум - и вдруг его в солдаты, ради того
только, что он, Антон Васильев, как сума переметная, не сумел язык за зубами
попридержать!
- Простите... Ивана-то Михайлыча! - заступился было он.
- Ступай... - потатчик. - прикрикнула на него Арина Петровна, но таким
голосом, что он и не подумал упорствовать в дальнейшей защите Ивана
Михайлова.
Но прежде, нежели продолжать мой рассказ, я попрошу читателя поближе
познакомиться с Ариной Петровной Головлевой и семейным ее положением.

x x x


Арина Петровна - женщина лет шестидесяти, но еще бодрая и привыкшая
жить на всей своей воле. Держит она себя грозно: единолично и бесконтрольно
управляет обширным головлевским имением, живет уединенно, расчетливо, почти
скупо, с соседями дружбы не водит, местным властям доброхотствует, а от
детей требует, чтоб они были в таком у нее послушании, чтобы при каждом
поступке спрашивали себя: что-то об этом маменька скажет? Вообще имеет
характер самостоятельный, непреклонный и отчасти строптивый, чему, впрочем,
немало способствует и то, что во всем головлевском семействе нет ни одного
человека. со стороны которого она могла бы встретить себе противодействие.
Муж у нее - человек легкомысленный и пьяненький (Арина Петровна охотно
говорит об себе, что она - ни вдова, ни мужняя жена); дети частью служат в
Петербурге, частью - пошли в отца и, в качестве "постылых", не допускаются
ни до каких семейных дел. При этих условиях Арина Петровна рано
почувствовала себя одинокою, так что, говоря по правде, даже от семейной
жизни совсем отвыкла, хотя слово "семья" не сходит с ее языка и, по
наружности, всеми ее действиями исключительно руководят непрестанные заботы
об устройстве семейных дел.
Глава семейства, Владимир Михайлыч Головлев, еще смолоду был известен
своим безалаберным и озорным характером, и для Арины Петровны, всегда
отличавшейся серьезностью и деловитостью, никогда ничего симпатичного не
представлял. Он вел жизнь праздную и бездельную, чаще всего запирался у себя
в кабинете, подражал пению скворцов, петухов и т. д. и занимался сочинением
так называемых "вольных стихов". В минуты откровенных излияний он хвастался
тем, что был другом Баркова и что последний будто 6ы даже благословил его на
одре смерти. Арина Петровна сразу не залюбила стихов своего мужа, называла
их паскудством и паясничаньем, а так как Владимир Михайлыч собственно для
того и женился, чтобы иметь всегда под рукой слушателя для своих стихов, то
понятно, что размолвки не заставили долго ждать себя. Постепенно разрастаясь
и ожесточаясь, размолвки эти кончились, со стороны жены, полным и
презрительным равнодушием к мужу-шуту, со стороны мужа - искреннею
ненавистью к жене, ненавистью, в которую, однако ж, входила значительная
доля трусости. Муж называл жену "ведьмою" и "чертом", жена называла мужа -
"ветряною мельницей" и "бесструнной балалайкой". Находясь в таких
отношениях, они пользовались совместною жизнью в продолжение с лишком сорока
лет, и никогда ни тому, ни другой не приходило в голову, чтобы подобная
жизнь заключала в себе что-либо противоестественное. С течением времени
озорливость Владимира Михайлыча не только не уменьшилась, но давке приобрела
еще более злостный характер. Независимо от стихотворных упражнений в
барковском духе, он начал попивать и охотно подкарауливал в коридоре
горничных девок. Сначала Арина Петровна отнеслась к этому новому занятию
своего мужа брезгливо и даже с волнением (в котором, однако ж, больше играла
роль привычка властности, нежели прямая ревность), но потом махнула рукой и
наблюдала только за тем, чтоб девки-поганки не носили барину ерофеича. С тех
пор, сказавши себе раз навсегда, что муж ей не товарищ, она все внимание
свое устремила исключительно на один предмет: на округление головлевского
имения, и действительно, в течение сорокалетней супружеской жизни, успела
удесятерить свое состояние. С изумительным терпением и зоркостью
подкарауливала она дальние и ближние деревни, разузнавала по секрету об
отношениях их владельцев к опекунскому совету и всегда, как снег на голову,
являлась на аукционах. В круговороте этой фанатической погони за
благоприобретением Владимир Михайлыч все дальше и дальше уходил на задний
план, а наконец и совсем одичал. В минуту, когда начинается этот рассказ,
это был уже дряхлый старик, который почти не оставлял постели, а ежели
изредка и выходил из спальной, то единственно для того, чтоб просунуть
голову в полурастворенную дверь жениной комнаты, крикнуть: "Черт!" - и опять
скрыться.
Немного более счастлива была Арина Петровна и в детях. У нее была
слишком независимая, так сказать, холостая натура, чтобы она могла видеть в
детях что-нибудь, кроме лишней обузы. Она только тогда дышала свободно,
когда была одна со своими счетами и хозяйственными предприятиями, когда
никто не мешал ее деловым разговорам с бурмистрами, старостами, ключницами и
т. д. В ее глазах дети были одною из тех фаталистических жизненных
обстановок, против совокупности которых она не считала себя вправе
протестовать, но которые тем не менее не затрогивали ни одной струны ее
внутреннего существа, всецело отдавшегося бесчисленным подробностям
жизнестроительства. Детей было четверо: три сына и дочь. О старшем ныне и об
дочери она даже говорить не любила; к младшему сыну была более или менее
равнодушна и только среднего, Порфишу, не то чтоб любила, а словно
побаивалась.
Степан Владимирыч, старший сын, об котором преимущественно идет речь в
настоящем рассказе, слыл в семействе под именем Степки-балбеса и
Степки-озорника. Он очень рано попал в число "постылых" и с детских лет
играл в доме роль не то парии, не то шута. К несчастию, это был даровитый
малый, слишком охотно и быстро воспринимавший впечатления, которые
вырабатывала окружающая среда. От отца он перенял неистощимую проказливость,
от матери - способность быстро угадывать слабые стороны людей. Благодаря
первому качеству, он скоро сделался любимцем отца, что еще больше усилило
нелюбовь к нему матери. Часто, во время отлучек Арины Петровны по хозяйству,
отец и подросток-сын удалялись в кабинет, украшенный портретом Баркова,
читали стихи вольного содержания и судачили, причем в особенности
доставалось "ведьме", то есть Арине Петровне. Но "ведьма" словно чутьем
угадывала их занятия; неслышно подъезжала она к крыльцу, подходила на
цыпочках к кабинетной двери и подслушивала веселые речи. Затем следовало
немедленное и жестокое избиение Степки-балбеса. Но Степка не унимался; он
был нечувствителен ни к побоям, ни к увещаниям и через полчаса опять
принимался куролесить. То косынку у девки Анютки изрежет в куски, то сонной
Васютке мух в рот напустит, то заберется на кухню и стянет там пирог (Арина
Петровна, из экономии, держала детей впроголодь), который, впрочем, тут же
разделит с братьями.
- Убить тебя надо! - постоянно твердила ему Арина Петровна, - убью - и
не отвечу! И царь меня не накажет за это!
Такое постоянное принижение, встречая почву мягкую, легко забывающую,
не прошло даром. Оно имело в результате не озлобление, не протест, а
образовало характер рабский, повадливый до буффонства, не знающий чувства
меры и лишенный всякой предусмотрительности. Такие личности охотно поддаются
всякому влиянию и могут сделаться чем угодно: пропойцами, попрошайками,
шутами и даже преступниками.
Двадцати лет, Степан Головлев кончил курс в одной из московских
гимназий и поступил в университет. Но студенчество его было горькое.
Во-первых, мать давала ему денег ровно столько, сколько требовалось, чтоб не
пропасть с голода; во-вторых, в нем не оказывалось ни малейшего позыва к
труду, а взамен того гнездилась проклятая талантливость, выражавшаяся
преимущественно в способности к передразниванью; в-третьих, он постоянно
страдал потребностью общества и ни на минуту не мог оставаться наедине с
самим собой. Поэтому он остановился на легкой роли приживальщика и
pique-assiette'а {нахлебника (фр.).} и, благодаря своей податливости на
всякую штуку, скоро сделался фаворитом богатеньких студентов. Но
богатенькие, допуская его в свою среду, все-таки разумели, что он им не
пара, что он только шут, и в этом именно смысле установилась его репутация.
Ставши однажды на эту почву, он естественно тяготел все ниже и ниже, так что
к концу 4-го курса вышутился окончательно. Тем не меньше, благодаря
способности быстро схватывать и запоминать слышанное, он выдержал экзамен с
успехом и получил степень кандидата.
Когда он явился к матери с дипломом, Арина Петровна только пожала
плечами и промолвила: дивлюсь! Затем, продержав с месяц в деревне, отправила
его в Петербург, назначив на прожиток по сту рублей ассигнациями в месяц.
Начались скитания по департаментам и канцеляриям. Протекции у него не было,
охоты пробить дорогу личным трудом - никакой. Праздная мысль молодого
человека до того отвыкла сосредоточиваться, что даже бюрократические
испытания, вроде докладных записок и экстрактов из дел, оказывались для нее
непосильными. Четыре года бился Головлев в Петербурге и наконец должен был
сказать себе, что надежда устроиться когда-нибудь выше канцелярского
чиновника для него не существует. В ответ на его сетования Арина Петровна
написала грозное письмо, начинавшееся словами: "я зараньше в сем была
уверена" и кончавшееся приказанием явиться в Москву. Там, в совете
излюбленных крестьян, было решено определить Степку-балбеса в надворный суд,
поручив его надзору подьячего, который исстари ходатайствовал по
головлевским делам. Что делал и как вел себя Степан Владимирыч в надворном
суде - неизвестно, но через три года его уж там не было. Тогда Арина
Петровна решилась на крайнюю меру: она "выбросила сыну кусок", который,
впрочем, в то же время должен был изображать собою и "родительское
благословение". Кусок этот состоял из дома в Москве, за который Арина
Петровна заплатила двенадцать тысяч рублей.
В первый раз в жизни Степан Головлев вздохнул свободно. Дом обещал
давать тысячу рублей серебром дохода, и сравнительно с прежним эта сумма
представлялась ему чем-то вроде заправского благосостояния. Он с увлечением
поцеловал у маменьки ручку ("то-то же, смотри у меня, балбес! не жди больше
ничего!" - молвила при этом Арина Петровна) и обещал оправдать оказанную ему
милость. Но, увы! он так мало привык обращаться с деньгами, так нелепо
понимал размеры действительной жизни, что сказочной годовой тысячи рублей
достало очень ненадолго. В какие-нибудь четыре-пять лет он прогорел
окончательно и был рад-радехонек поступить, в качестве заместителя, в
ополчение, которое в это время формировалось. Ополчение, впрочем, дошло
только до Харькова, как был заключен мир, и Головлев опять вернулся в
Москву. Его дом был уже в это время продан. На нем был ополченский мундир,
довольно, однако ж, потертый, на ногах - сапоги навыпуск и в кармане - сто
рублей денег. С этим капиталом он поднялся было на спекуляцию, то есть стал
играть в карты, и невдолге проиграл все. Тогда он принялся ходить по
зажиточным крестьянам матери, жившим в Москве своим хозяйством; у кого
обедал, у кого выпрашивал четвертку табаку, у кого по мелочи занимал. Но,
наконец, наступила минута, когда он, так сказать, очутился лицом к лицу с
глухой стеной. Ему было уже под сорок, и он вынужден был сознаться, что
дальнейшее бродячее существование для него не по силам. Оставался один путь
- в Головлево.
После Степана Владимирыча, старшим членом головлевского семейства была
дочь, Анна Владимировна, о которой Арина Петровна тоже не любила говорить.
Дело в том, что на Аннушку Арина Петровна имела виды, а Аннушка не
только не оправдала ее надежд, но вместо того на весь уезд учинила скандал.
Когда дочь вышла из института, Арина Петровна поселила ее в деревне, в
чаянье сделать из нее дарового домашнего секретаря и бухгалтера, а вместо
того Аннушка, в одну прекрасную ночь, бежала из Головлева с корнетом
Улановым и повенчалась с ним.
- Так, без родительского благословения, как собаки, и
повенчались!сетовала по этому случаю Арина Петровна. - Да хорошо еще, что
кругом налоя-то муженек обвел! Другой бы попользовался - да и был таков! Ищи
его потом да свищи!
И с дочерью Арина Петровна поступила столь же решительно, как и с
постылым сыном: взяла и "выбросила ей кусок". Она отделила ей капитал в пять
тысяч и деревнюшку в тридцать душ с упалою усадьбой, в которой изо всех окон
дуло и не было ни одной живой половицы. Года через два молодые капитал
прожили, и корнет неизвестно куда бежал, оставив Анну Владимировну с двумя
дочерьми-близнецами: Аннинькой и Любинькой. Затем и сама Анна Владимировна
через три месяца скончалась, и Арина Петровна волей-неволей должна была
приютить круглых сирот у себя. Что она и исполнила, поместив малюток во
флигеле и приставив к ним кривую старуху Палашку.
- У бога милостей много, - говорила она при этом, - сиротки хлеба не
бог знает что съедят, а мне на старости лет - утешение! Одну дочку бог взял
- двух дал!
И в то же время писала к сыну Порфирию Владимирычу: "Как жила твоя
сестрица беспутно, так и умерла, покинув мне на шею своих двух щенков..."
Вообще, как ни циничным может показаться это замечание, но
справедливость требует сознаться, что оба эти случая, по поводу которых
произошло "выбрасывание кусков", не только не произвели ущерба в финансах
Арины Петровны, но косвенным образом даже способствовали округлению
головлевского имения, сокращая число пайщиков в нем. Ибо Арина Петровна была
женщина строгих правил и, раз "выбросивши кусок", уже считала поконченными
все свои обязанности относительно постылых детей. Даже при мысли о
сиротах-внучках ей никогда не представлялось, что со временем придется
что-нибудь уделить им. Она старалась только как можно больше выжать из
маленького имения, отделенного покойной Анне Владимировне, и откладывать
выжатое в опекунский совет. Причем говорила:
- Вот и для сирот денежки прикапливаю, а что они прокормлением да
уходом стоят - ничего уж с них не беру! За мою хлеб-соль, видно, бог мне
заплатит!
Наконец младшие дети, Порфирий и Павел Владимирычи, находились на
службе в Петербурге: первый - по гражданской части, второй - по военной.
Порфирий был женат, Павел - холостой.
Порфирий Владимирыч известен был в семействе под тремя именами:
Иудушки, кровопивушки и откровенного мальчика, каковые прозвища еще в
детстве были ему даны Степкой-балбесом. С младенческих лет любил он
приласкаться к милому другу маменьке, украдкой поцеловать ее в плечико, а
иногда и слегка понаушничать. Неслышно отворит, бывало, дверь маменькиной
комнаты, неслышно прокрадется в уголок, сядет и, словно очарованный, не
сводит глаз с маменьки, покуда она пишет или возится со счетами. Но Арина
Петровна уже и тогда с какою-то подозрительностью относилась к этим сыновним
заискиваньям. И тогда этот пристально устремленный на нее взгляд казался ей
загадочным, и тогда она не могла определить себе, что именно он источает из
себя: яд или сыновнюю почтительность.
- И сама понять не могу, что у него за глаза такие, - рассуждала она
иногда сама с собою, - взглянет - ну, словно вот петлю закидывает. Так вот и
поливает ядом, так и подманивает!
И припомнились ей при этом многознаменательные подробности того
времени, когда она еще была "тяжела" Порфишей. Жил у них тогда в доме
некоторый благочестивый и прозорливый старик, которого называли
Порфишей-блаженненьким и к которому она всегда обращалась, когда желала
что-либо провидеть в будущем. И вот этот-то самый старец, когда она спросила
его, скоро ли последуют роды и кого-то бог даст ей, сына или дочь - ничего
прямо ей не ответил, но три раза прокричал петухом и вслед за тем
пробормотал:
- Петушок, петушок! востер ноготок! Петух кричит, наседке грозит;
наседка - кудах-тах-тах, да поздно будет!
И только. Но через три дня (вот оно - три раза-то прокричал!) она
родила сына (вот оно - петушок-петушок!), которого и назвали Порфирием, в
честь старца-провидца...
Первая половина пророчества исполнилась; но что могли означать
таинственные слова: "наседка - кудах-тах-тах, да поздно будет"? - вот об
этом-то и задумывалась Арина Петровна, взглядывая из-под руки на Порфишу,
покуда тот сидел в своем углу и смотрел на нее своим загадочным взглядом.
А Порфиша продолжал себе сидеть кротко и бесшумно и все смотрел на нее,
смотрел до того пристально, что широко раскрытые и неподвижные глаза его
подергивались слезою. Он как бы провидел сомнения, шевелившиеся в душе
матери, и вел себя с таким расчетом, что самая придирчивая подозрительность
- и та должна была признать себя безоружною перед его кротостью. Даже рискуя
надоесть матери, он постоянно вертелся у ней на глазах, словно говорил:
"Смотри на меня! Я ничего не утаиваю! Я весь послушливость и преданность, и
притом послушливость не токмо за страх, но и за совесть". И как ни сильно
говорила в ней уверенность, что Порфишка-подлец только хвостом лебезит, а
глазами все-таки петлю накидывает, но ввиду такой беззаветности и ее сердце
не выдерживало. И невольно рука ее искала лучшего куска на блюде, чтоб
передать его ласковому сыну, несмотря на то, что один вид этого сына
поднимал в ее сердце смутную тревогу чего-то загадочного, недоброго.
Совершенную противоположность с Порфирием Владимирычем представлял брат
его, Павел Владимирыч. Это было полнейшее олицетворение человека, лишенного
каких бы то ни было поступков. Еще мальчиком, он не выказывал ни малейшей
склонности ни к ученью, ни к играм, ни к общительности, но любил жить
особняком, в отчуждении от людей. Забьется, бывало, в угол, надуется и
начнет фантазировать. Представляется ему, что он толокна наелся, что от
этого ноги сделались у него тоненькие, и он не учится. Или - что он не
Павел-дворянский сын, а Давыдка-пастух, что на лбу у него выросла болона,
как и у Давыдки, что он арапником щелкает и не учится. Поглядит-поглядит,
бывало, на него Арина Петровна, и так и раскипятится ее материнское сердце.
- Ты что, как мышь на крупу, надулся! - не утерпит, прикрикнет она на
него, - или уж с этих пор в тебе яд-то действует! нет того, чтобы к матери
подойти: маменька, мол, приласкайте меня, душенька!
Павлуша покидал свои угол и медленными шагами, словно его в спину
толкали, приближался к матери.
- Маменька, мол,- повторял он каким-то неестественным для ребенка
басом, - приласкайте меня, душенька!
- Пошел с моих глаз... тихоня! ты думаешь, что забьешься в угол, так я
и не понимаю? Насквозь тебя понимаю, голубчик! все твои планы-проспекты как
на ладони вижу!
И Павел тем же медленным шагом отправлялся назад и забивался опять в
свой угол.
Шли годы, и из Павла Владимирыча постепенно образовывалась та апатичная
и загадочно-угрюмая личность, из которой, в конечном результате, получается
человек, лишенный поступков. Может быть, он был добр, но никому добра не
сделал; может быть, был и не глуп, но во всю жизнь ни одного умного поступка
не совершил. Он был гостеприимен, но никто не льстился на его
гостеприимство; он охотно тратил деньги, но ни полезного, ни приятного
результата от этих трат ни для кого никогда не происходило; он никого
никогда не обидел, но никто этого не вменял ему в достоинство; он был
честен, но не слыхали, чтоб кто-нибудь сказал: как честно поступил в
таком-то случае Павел Головлев! В довершение всего он нередко огрызался
против матери и в то же время боялся ее, как огня. Повторяю: это был человек
угрюмый, но за его угрюмостью скрывалось отсутствие поступков - и ничего
больше.
В зрелом возрасте различие характеров обоих братьев всего резче
высказалось в их отношениях к матери. Иудушка каждую неделю аккуратно слал к
маменьке обширное послание, в котором пространно уведомлял ее о всех
подробностях петербургской жизни и в самых изысканных выражениях уверял в
бескорыстной сыновней преданности. Павел писал редко и кратко, а иногда даже
загадочно, словно клещами вытаскивал из себя каждое слово. "Деньги
столько-то и на такой-то срок, бесценный друг маменька, от доверенного
вашего, крестьянина Ерофеева, получил, - уведомлял, например, Порфирий
Владимирыч, - а за присылку оных, для употребления на мое содержание,
согласно вашему, милая маменька, соизволению, приношу чувствительнейшую
благодарность и с нелицемерною сыновнею преданностью целую ваши ручки. Об
одном только грущу и сомнением мучусь: не слишком ли утруждаете вы
драгоценное ваше здоровье непрерывными заботами об удовлетворении не только
нужд, но и прихотей наших?! Не знаю, как брат, а я"... и т. д. А Павел, по
тому же поводу, выражался: "Деньги столько-то на такой-то срок, дражайшая
родительница, получил, и, по моему расчету, следует мне еще шесть с полтиной
дополучить, в чем и прошу вас меня почтеннейше извинить". Когда Арина
Петровна посылала детям выговоры за мотовство (это случалось нередко, хотя
серьезных поводов и не было), то Порфиша всегда с смирением покорялся этим
замечаниям и писал: "Знаю, милый дружок маменька, что вы несете непосильные
тяготы ради нас, недостойных детей ваших; знаю, что мы очень часто своим
поведением не оправдываем ваших материнских об нас попечений, и, что всего
хуже, по свойственному человекам заблуждению, даже забываем о сем, в чем и
приношу вам искреннее сыновнее извинение, надеясь со временем от порока сего
избавиться и быть, в употреблении присылаемых вами, бесценный друг маменька,
на содержание и прочие расходы денег осмотрительным". А Павел отвечал так:
"Дражайшая родительница! хотя вы долгов за меня еще не платили, но выговор в
названии меня мотом беспрепятственно принимаю, в чем и прошу
чувствительнейше принять уверение". Даже на письмо Арины Петровны, с
извещением о смерти сестрицы Анны Владимировны, оба брата отозвались
различно. Порфирий Владимирыч писал: "Известие о кончине любезной сестрицы и
доброй подруги детства Анны Владимировны поразило мое сердце скорбию,
каковая скорбь еще более усилилась при мысли, что вам, милый друг маменька,
посылается еще новый крест, в лице двух сирот-малюток. Ужели еще
недостаточно, что вы, общая наша благодетельница, во всем себе отказываете
и, не щадя своего здоровья, все силы к тому направляете, дабы обеспечить
свое семейство не только нужным, но и излишним? Право. хоть и грешно, но
иногда невольно поропщешь. И единственное, по моему мнению, для вас, родная
моя, в настоящем случае, убежище - это сколь можно чаще припоминать. что
вытерпел сам Христос". Павел же писал: "Известие о кончине сестры, погибшей
жертвою, получил. Впрочем, надеюсь, что всевышний успокоит ее в своих сенях,
хотя сие и неизвестно".
Перечитывала Арина Петровна эти письма сыновей и все старалась угадать,
который из них ей злодеем будет. Прочтет письмо Порфирия Владимирыча, и
кажется, что вот он-то и есть самый злодей.
- Ишь ведь как пишет! ишь как языком-то вертит! - восклицала она, -
недаром Степка-балбес Иудушкой его прозвал! Ни одного-то ведь слова верного
нет! все-то он лжет! и "милый дружок маменька", и про тягости-то мои, и про
крест-то мой... ничего он этого не чувствует!
Потом примется за письмо Павла Владимирыча, и опять чудится, что вот
он-то и есть ее будущий злодей.
- Глуп-глуп, а смотри, как исподтишка мать козыряет! "В чем и прошу
чувствительнейше принять уверение...", милости просим! Вот я тебе покажу,
что значит "чувствительнейше принимать уверение"! Выброшу тебе кусок, как
Степке-балбесу - вот ты и узнаешь тогда, как я понимаю твои "уверения"!
И в заключение из ее материнской груди вырывался поистине трагический
вопль:
- И для кого я всю эту прорву коплю! для кого я припасаю! ночей
недосыпаю, куска недоедаю... для кого?!
Таково было семейное положение Головлевых в ту минуту, когда бурмистр
Антон Васильев доложил Арине Петровне о промотании Степкой-балбесом
"выброшенного куска", который, ввиду дешевой его продажи, получал уже
сугубое значение "родительского благословения".

x x x


Арина Петровна сидела в спальной и не могла прийти в себя. Что-то такое
шевелилось у нее внутри, в чем она не могла отдать себе ясного отчета.
Участвовала ли тут каким-то чудом явившаяся жалость к постылому, но все-таки
сыну или говорило одно нагое чувство оскорбленного самовластия - этого не
мог бы определить самый опытный психолог: до такой степени перепутывались и
быстро сменялись в ней все чувства и ощущения. Наконец из общей массы
накопившихся представлений яснее других выделилось опасение, что "постылый"
опять сядет ей на шею.
"Анютка щенков своих навязала, да вот еще балбес..." - рассчитывала она
мысленно.
Долго просидела она таким образом, не молвив ни слова и смотря в окно в
одну точку. Принесли обед, до которого она почти не коснулась; пришли
сказать: барину водки пожалуйте! - она, не глядя, швырнула ключ от кладовой.
После обеда она ушла в образную, велела засветить все лампадки и
затворилась, предварительно заказав истопить баню. Все это были признаки,
которые несомненно доказывали, что барыня "гневается", и потому в доме все
вдруг смолкло, словно умерло. Горничные ходили на цыпочках; ключница Акулина
совалась, как помешанная: назначено было после обеда варенье варить, и вот
пришло время, ягоды вычищены, готовы, а от барыни ни приказу, ни отказу нет;
садовник Матвей пришел было с вопросом, не пора ли персики обирать, но в
девичьей так на него цыкнули, что он немедленно отретировался.
Помолившись богу и вымывшись в баньке, Арина Петровна почувствовала
себя несколько умиротворенною и вновь потребовала Антона Васильева к ответу.
- Ну, а что же балбес делает? - спросила она.
- Москва велика - и в год ее всю не исходить!
- Да ведь, чай, пить, есть надо?
- Около своих мужичков прокармливаются. У кого пообедают, у кого на
табак гривенничек выпросят.
- А кто позволил давать?
- Помилуйте, сударыня! Мужички разве обижаются! Чужим неимущим подают,
а уж своим господам отказать!
- Вот я им ужо... подавальщикам! Сошлю балбеса к тебе в вотчину, и
содержите его всем обществом на свой счет!
- Вся ваша власть, сударыня.
- Что? что ты такое сказал?
- Вся, мол, ваша власть, сударыня. Прикажете, так и прокормим!
- То-то... прокормим! ты у меня говори, да не заговаривайся!
Молчание. Но Антон Васильев недаром получил от барыни прозвище
переметной сумы. Он не вытерпливает и вновь начинает топтаться на месте,
сгорая желанием нечто доложить.
- Да еще какой прокурат! - наконец произносит он, - сказывают, как из
похода-то воротился, сто рублей денег с собой принес. Не велики деньги сто
рублей, а и на них бы сколько-нибудь прожить можно...
- Ну?
- Поправиться, вишь, полагал, в аферу пустился...
- Говори, не мни!
- В немецкое, чу, собрание свез. Думал дурака найти в карты обыграть,
ан, заместо того, сам на умного попался. Он было и наутек, да в прихожей,
сказывают, задержали. Что было денег - все обрали!
- Чай, и бокам досталось?
- Было всего. На другой день приходит к Ивану Михайлычу, да сам же и
рассказывает. И даже удивительно это: смеется... веселый! словно бы его по
головке погладили!
- Ништо ему! лишь бы ко мне на глаза не показывался!
- А надо полагать, что так будет.
- Что ты! да я его на порог к себе не пущу!
- Не иначе, что так будет! - повторяет Антон Васильев, - и Иван
Михайлыч сказывал, что он проговаривался: шабаш! говорит, пойду к старухе
хлеб всухомятку есть! Да ему, сударыня, коли по правде сказать, и
деваться-то, окроме здешнего места, некуда. По своим мужичкам долго в Москве
не находится. Одежа тоже нужна, спокой...
Вот этого-то именно и боялась Арина Петровна, это-то именно и
составляло суть того неясного представления, которое бессознательно
тревожило ее. "Да, он явится, ему некуда больше идти - этого не миновать! Он
будет здесь, вечно у нее на глазах, клятой, постылый, забытый! Для чего же
она выбросила ему в то время "кусок"? Она думала, что, получивши "что
следует", он канул в вечность - ан он возрождается! Он придет, будет
требовать, будет всем мозолить глаза своим нищенским видом. И надо будет
удовлетворять его требованиям, потому что он человек наглый, готовый на
всякое буйство. "Его" не спрячешь под замок; "он" способен и при чужих
явиться в отребье, способен произвести дебош, бежать к соседям и рассказать
им вся сокровенная головлевских дел. Сослать его разве в Суздаль-монастырь?
- Но кто ж его знает, полно, если ли еще этот Суздаль-монастырь, и в самом
ли деле он для того существует, чтоб освобождать огорченных родителей от
лицезрения строптивых детей? Сказывают еще, что смирительный дом есть... да
ведь смирительный дом - ну, как ты его туда, экого сорокалетнего жеребца,
приведешь?" Одним словом, Арина Петровна совсем растерялась при одной мысли
о тех невзгодах, которые грозят взбудоражить ее мирное существование с
приходом Степки-балбеса.
- Я его к тебе в вотчину пришлю! корми на свой счет! - пригрозилась она
бурмистру, - не на вотчинный счет, а на собственный свой!
- За что так, сударыня?
- А за то, что не каркай. Кра! кра! "не иначе, что так будете"... пошел
с моих глаз долой... ворона!
Антон Васильев повернул было налево кругом, но Арина Петровна вновь
остановила его.
- Стой! погоди! так это верно, что он в Головлево лыжни навострил? -
спросила она.
- Стану ли я, сударыня, лгать! Верно говорил: к старухе пойду хлеб
всухомятку есть!
- Вот я ему покажу ужо, какой для него у старухи хлеб припасен!
- Да что, сударыня, недолго он у вас наживет!
- А что такое?
- Да, кашляет оченно сильно... за левую грудь все хватается... Не
заживется!
- Этакие-то, любезный, еще дольше живут! и нас всех переживет! Кашляет
да кашляет - что ему, жеребцу долговязому, делается! Ну, да там посмотрим.
Ступай теперь: мне нужно распоряжение сделать.
Весь вечер Арина Петровна думала и наконец-таки надумала: созвать
семейный совет для решения балбесовой участи. Подобные конституционные
замашки не были в ее нравах, но на этот раз она решилась отступить от
преданий самодержавия, дабы решением всей семьи оградить себя от нареканий
добрых людей. В исходе предстоящего совещания она, впрочем, не сомневалась,
и потому с легким духом села за письма, которыми предписывалось Порфирию и
Павлу Владимирычам немедленно прибыть в Головлево.

x x x


Покуда все это происходило, виновник кутерьмы, Степка-балбес, уж
подвигался из Москвы по направлению к Головлеву. Он сел в Москве, у
Рогожской, в один из так называемых "дележанов", в которых в былое время
ездили, да и теперь еще кой-где ездят мелкие купцы и торгующие крестьяне,
направляясь в свое место в побывку. "Дележан" ехал по направлению к
Владимиру, и тот же сердобольный трактирщик Иван Михайлыч вез на свой счет
Степана Владимирыча, взявши для него место и уплачивая за его харчи в
продолжение всей дороги.
- Так уж вы, Степан Владимирыч, так и сделайте: на повертке слезьте, да
пешком, как есть в костюме - так и отъявитесь к маменьке! - условливался с
ним Иван Михайлыч.
- Так, так, так! - подтверждал и Степан Владимирыч, - много ли от
повертки - пятнадцать верст пешком пройти! мигом отхватаю! В пыли, в навозе
- так и явлюсь!
- Увидит маменька в костюме-то - может, и пожалеет!
- Пожалеет! как не пожалеть! Мать - ведь она старуха добрая!
Степану Головлеву нет еще сорока лет, но по наружности ему никак нельзя
дать меньше пятидесяти. Жизнь до такой степени истрепала его, что не
оставила на нем никакого признака дворянского сына, ни малейшего следа того,
что и он был когда-то в университете и что и к нему тоже было обращено
воспитательное слово науки. Это - чрезмерно длинный, нечесаный, почти
немытый малый, худой от недостатка питания, с впалою грудью, с длинными,
загребистыми руками. Лицо у него распухшее, волосы на голове и бороде
растрепанные, с сильною проседью, голос громкий, но сиплый, простуженный,
глаза навыкате и воспаленные, частью от непомерного употребления водки,
частью от постоянного нахождения на ветру. На нем ветхая и совершенно
затасканная серая ополченка, галуны с которой содраны и проданы на выпивку;
на ногах - стоптанные, порыжелые и заплатанные сапоги навыпуск, из-за
распахнутой ополченки виднеется рубашка, почти черная, словно вымазанная
сажей - рубашка, которую он с истинно ополченским цинизмом сам называет
"блошницею". Смотрит он исподлобья, угрюмо, но эта угрюмость не выражает
внутреннего недовольства, а есть следствие какого-то смутного беспокойства,
что вот-вот еще минута, и он, как червяк, подохнет с голоду.
Говорит он без умолку, без связи перескакивая с одного предмета на
другой; говорит и тогда, когда Иван Михайлыч слушает его, и тогда, когда
последний засыпает под музыку его говора. Ему ужасно неловко сидеть. В
"дележане" поместилось четыре человека, а потому приходится сидеть,
скрючивши ноги, что уже на протяжении трех-четырех верст производит
невыносимую боль в коленках. Тем не менее, несмотря на боль, он постоянно
говорит. Облака пыли врываются в боковые отверстия повозки; по временам
заползают туда косые лучи солнца, и вдруг, словно полымем, обожгут всю
внутренность "дележана", а он все говорит.
- Да, брат, тяпнул-таки я на своем веку горя, - рассказывает он, - пора
и на боковую! Не объем же ведь я ее, а куска-то хлеба, чай, как не найтись!
Ты как, Иван Михайлыч, об этом думаешь?
- У маменьки вашей много кусков!
- Только не про меня, - так, что ли, хочешь сказать? Да, дружище,
деньжищ у нее - целая прорва, а для меня пятака медного жаль! И ведь
всегда-то она меня. ведьма, ненавидела! За что? Ну, да теперь, брат, шалишь!
с меня взятки-то гладки, я и за горло возьму! Выгнать меня вздумает - не
пойду! Есть не даст - сам возьму! Я, брат, отечеству послужил - теперь мне
всякий помочь обязан! Одного боюсь: табаку не будет давать - скверность!
- Да, уж с табачком, видно, проститься придется!
- Так я бурмистра за бока! может лысый черт и подарить барину!
- Подарить отчего не подарить! А ну, как она, маменька-то ваша, и
бурмистру запретит?
- Ну, тогда я уж совсем мат; только одна роскошь у меня и осталась от
прежнего великолепия - это табак! Я, брат, как при деньгах был, в день по
четвертке Жукова выкуривал!
- Вот и с водочкой тоже проститься придется!
- Тоже скверность. А мне водка даже для здоровья полезна - мокроту
разбивает. Мы, брат, как походом под Севастополь шли - еще до Серпухова не
дошли, а уж по ведру на брата вышло!
- Чай, очунели?
- Не помню. Кажется, что-то было. Я, брат, вплоть до Харькова дошел, а
хоть убей - ничего не помню. Помню только, что и деревнями шли, и городами
шли, да еще, что в Туле откупщик нам речь говорил. Прослезился, подлец! Да,
тяпнула-таки в ту пору горя наша матушка-Русь православная! Откупщики,
подрядчики, приемщики - как только бог спас!
- А вот маменьке вашей так и тут барышок вышел. Из нашей вотчины больше
половины ратников домой не вернулось, так за каждого, сказывают, зачетную
рекрутскую квитанцию нынче выдать велят. Ан она, квитанция-то, в казне с
лишком четыреста стоит.
- Да, брат, у нас мать - умница! Ей бы министром следовало быть, а не в
Головлеве пенки с варенья снимать! Знаешь ли что! Несправедлива она ко мне
была, обидела она меня, - а я ее уважаю! Умна, как черт, вот что главное!
Кабы не она - что бы мы теперь были? Были бы при одном Головлеве - сто одна
душа с половиной! А она - посмотри, какую чертову пропасть она накупила!
- Будут ваши братцы при капитале!
- Будут. Вот я так ни при чем останусь - это верно! Да, вылетел, брат,
я в трубу! А братья будут богаты, особливо Кровопивушка. Этот без мыла в
душу влезет. А впрочем, он ее, старую ведьму, со временем порешит; он и
именье и капитал из нее высосет - я на эти дела провидец! Вот Павел-брат -
тот душа-человек! он мне табаку потихоньку пришлет - вот увидишь! Как приеду
в Головлево - сейчас ему цидулу: так и так, брат любезный, - успокой!
Э-э-эх, эхма! вот кабы я богат был!
- Что ж бы вы сделали?
- Во-первых, сейчас бы тебя озолотил...
- Меня зачем же! Вы об себе, а я и так, по милости вашей маменьки,
доволен.
- Ну нет - это, брат, аттанде! - я бы тебя главнокомандующим надо всеми
имениями сделал! Да, друг, накормил, обогрел ты служивого - спасибо тебе!
Кабы не ты, понтировал бы я теперь пешедралом до дома предков моих! И
вольную бы тебе сейчас в зубы, и все бы перед тобой мои сокровища открыл -
пей, ешь и веселись! А ты как обо мне полагал, дружище?
- Нет, уж про меня вы, сударь, оставьте. Что бы еще-то вы сделали, кабы
богаты были?
- Во-вторых, сейчас бы штучку себе завел. В Курске, ходил я к владычице
молебен служить, так одну видел... ах, хороша штучка! Веришь ли, ни одной-то
минуты не было, чтобы она спокойно на месте постояла!
- А может, она бы в штучки-то и не пошла?
- А деньги на что! презренный металл на что? Мало ста тысяч - двести
бери! Я, брат, коли при деньгах, ничего не пожалею, только чтоб в свое
удовольствие пожить! Я, признаться сказать, ей и в ту пору через ефрейтора
три целковеньких посулил - пять, бестия, запросила!
- А пяти-то, видно, не случилось?
- И не знаю. брат, как сказать. Говорю тебе: все словно как во сне
видел. Может, она даже и была у меня, да я забыл. Всю дорогу, целых два
месяца - ничего не помню! А с тобой, видно, этого не случалось?
Но Иван Михайлыч молчит. Степан Владимирыч вглядывается и убеждается,
что спутник его мерно кивает головой и, по временам, когда касается носом
чуть не колен, как-то нелепо вздрагивает и опять начинает кивать в такт.
- Эхма! - говорит он, - уж и укачало тебя! на боковую просишься!
Разжирел ты, брат, на чаях да на харчах-то трактирных! А у меня так и сна
нет! нет у меня сна - да и шабаш! Что бы теперь, однако ж, какую бы
штукенцию предпринять! Разве вот от плода сего виноградного...
Головлев озирается кругом и удостоверяется, что и прочие пассажиры
спят. У купца, который рядом с ним сидит, голову об перекладину колотит, а
он все спит. И лицо у него сделалось глянцевое, словно лаком покрыто, и мухи
кругом рот облепили.
"А что, если б всех этих мух к нему в хайло препроводить - то-то бы,
чай, небо с овчинку показалось!" - вдруг осеняет Головлева счастливая мысль,
и он уже начинает подкрадываться к купцу рукой, чтобы привести свой план в
исполнение, но на половине пути что-то припоминает и останавливается.
- Нет, полно проказничать - баста! Спите, други, и почивайте! А я
покуда... и куда это он полштоф засунул? Ба! вот он, голубчик! Полезай,
полезай сюда! Спаси, го-о-споди, люди твоя! - запевает он вполголоса,
вынимая посудину из холщовой сумки, прикрепленной сбоку кибитки, и
прикладывая ко рту горлышко, - ну вот, теперь ладно! тепло сделалось! Или
еще? Нет, ладно... до станции-то верст двадцать еще будет, успею
натенькаться... или еще? Ах, прах ее побери, эту водку! Увидишь полштоф -
так и подманивает! Пить скверно, да и не пить нельзя - потому сна нет! Хоть
бы сон, черт его возьми, сморил меня!
Булькнув еще несколько глотков из горлышка, он засовывает полштоф на
прежнее место и начинает набивать трубку.
- Важно! - говорит он, - сперва выпили, а теперь трубочки покурим! Не
даст, ведьма, мне табаку, не даст - это он верно сказал. Есть-то даст ли?
Объедки, чай, какие-нибудь со стола посылать будет! Эхма! были и у нас
денежки - и нет их! Был человек - и нет его! Так-то вот и все на сем свете!
сегодня ты и сыт и пьян, живешь в свое удовольствие, трубочку покуриваешь...
А завтра - где ты, человек?
Однако надо бы и закусить что-нибудь. Пьешь-пьешь, словно бочка с
изъяном, а закусить путем не закусишь. А доктора сказывают, что питье тогда
на пользу, когда при нем и закуска благопотребная есть, как говорил
преосвященный Смарагд, когда мы через Обоянь проходили. Через Обоянь ли? А
черт его знает, может, и через Кромы! Не в том, впрочем, дело, а как бы
закуски теперь добыть. Помнится, что он в мешочек колбасу и три французских
хлеба положил! Небось икорки пожалел купить! Ишь ведь как спит, какие песни
носом выводит! Чай, и провизию-то под себя сгреб!
Он шарит кругом себя и ничего не нашаривает.
- Иван Михайлыч! а Иван Михайлыч! - окликает он.
Иван Михайлыч просыпается и с минуту словно не понимает, каким образом
он очутился vis-a-vis с барином.
- А меня только что было сон заводить начал! - наконец говорит он.
- Ничего, друг, спи! Я только спросить, где у нас тут мешок с провизией
спрятан?
- Поесть захотелось? да ведь прежде, чай, выпить надо!
- И то дело! где у тебя полштоф-то?
Выпивши, Степан Владимирыч принимается за колбасу, которая оказывается
твердою, как камень, соленою, как сама соль, и облеченною в такой прочный
пузырь, что нужно прибегнуть к острому концу ножа, чтобы проткнуть его.
- Белорыбицы бы теперь хорошо, - говорит он.
- Уж извините, сударь, совсем из памяти вон. Все утро помнил, даже жене
говорил: беспременно напомни об белорыбице - и вот, словно грех случился!
- Ничего, и колбасы поедим. Походом шли - не то едали. Вот папенька
рассказывал: англичанин с англичанином об заклад побился, что дохлую кошку
съест - и съел!
- Тсс... съел?
- Съел. Только тошнило его после! Ромом вылечился. Две бутылки залпом
выпил - как рукой сняло. А то еще один англичанин об заклад бился, что целый
год одним сахаром питаться будет.
- Выиграл?
- Нет, двух суток до году не дожил - околел! Да ты что ж сам-то!
водочки бы долбанул?
- Сроду не пивал.
- Чаем одним наливаешься? Нехорошо, брат; оттого и брюхо у тебя растет.
С чаем надобно тоже осторожно: чашку выпей, а сверху рюмочкой прикрой. Чаи
мокроту накопляет, а водка разбивает. Так, что ли?
- Не знаю; вы люди ученые, вам лучше знать.
- То-то. Мы как походом шли - с чаями-то да с кофеями нам некогда было
возиться. А водка - святое дело: отвинтил манерку, налил, выпил - и шабаш.
Скоро уж больно нас в ту пору гнали, так скоро, что я дней десять не мывшись
был!
- Много вы, сударь, трудов приняли!
- Много не много, а попробуй попонтируй-ко по столбовой! Ну, да
вперед-до идти все-таки нешто было: жертвуют, обедами кормят, вина вволю. А
вот как назад идти - чествовать-то уж и перестали!
Головлев с усилием грызет колбасу и наконец прожевывает один кусок.
- Солоненька, брат, колбаса-то! - говорит он, - впрочем, я неприхотлив!
Мать-то ведь тоже разносолами потчевать не станет: щец тарелку да каши чашку
- вот и все!
- Бог милостив! Может, и пирожка в праздничек пожалует!
- Ни чаю, ни табаку, ни водки - это ты верно сказал. Говорят, она нынче
в дураки играть любить стала - вот разве это? Ну, позовет играть и напоит
чайком. А уж насчет прочего - ау, брат!
На станции остановились часа на четыре кормить лошадей. Головлев успел
покончить с полуштофом, и его разбирал сильный голод. Пассажиры ушли в избу
и расположились обедать. Побродив по двору, заглянув на задворки и в ясли к
лошадям, вспугнувши голубей и даже попробовавши заснуть, Степан Владимирыч
наконец убеждается, что самое лучшее для него - это последовать за прочими
пассажирами в избу. Там, на столе, уже дымятся щи, и в сторонке, на
деревянном лотке, лежит большой кус говядины, которую Иван Михайлыч крошит
на мелкие куски. Головлев садится несколько поодаль, закуривает трубку и
долгое время не знает, как поступить относительно своего насыщения.
- Хлеб да соль, господа! - наконец, говорит он, - щи-то, кажется,
жирные?
- Ничего щи! - отзывается Иван Михайлыч, - да вы бы, сударь, и себе
спросили!
- Нет, я только к слову, сыт я!
- Чего сыты! Колбасы кусок съели, а с ее, с проклятой, еще пуще живот
пучит. Кушайте-ка! вот я велю в сторонке для вас столик накрыть - кушайте на
здоровье! Хозяюшка! накрой барину в сторонке - вот так!
Пассажиры молча приступают к еде и только загадочно переглядываются
между собой. Головлев догадывается, что его "проникли", хотя он, не без
нахальства, всю дорогу обыгрывал барина и называл Ивана Михайлыча своим
казначеем. Брови у него насуплены, табачный дым так и валит изо рта. Он
готов отказаться от еды, но требования голода до того настоятельны, что он
как-то хищно набрасывается на поставленную перед ним чашку щей и мгновенно
опоражнивает ее. Вместе с сытостью возвращается к нему и самоуверенность, и
он, как ни в чем не бывало, говорит, обращаясь к Ивану Михайлычу:
- Ну, брат казначей, ты уж и расплачивайся за меня, а я пойду на
сеновал с Храповицким поговорить!
Переваливаясь, отправляется он на сенник и на этот раз, так как желудок
у него обременен, засыпает богатырским сном. В пять часов он опять уже на
ногах. Видя, что лошади стоят у пустых яслей и чешутся мордами об края их,
он начинает будить ямщика.
- Дрыхнет, каналья! - кричит он, - нам к спеху, а он приятные сны
видит!
Так идет дело до станции, с которой дорога повертывает на Головлево.
Только тут Степан Владимирыч несколько остепеняется. Он явно упадает духом и
делается молчаливым. На этот раз уж Иван Михайлыч ободряет его и паче всего
убеждает бросить трубку.
- Вы, сударь, как будете к усадьбе подходить, трубку-то в крапиву
бросьте! после найдете!
Наконец лошади, долженствующие везти Ивана Михайлыча дальше, готовы.
Наступает момент расставания.
- Прощай, брат! - говорит Головлев дрогнувшим голосом, целуя Ивана
Михайлыча, - заест она меня!
- Бог милостив! вы тоже не слишком пугайтесь!
- Заест! - повторяет Степан Владимирыч таким убежденным тоном, что Иван
Михайлыч невольно опускает глаза.
Сказавши это, Головлев круто поворачивает по направлению проселка и
начинает шагать, опираясь на суковатую палку, которую он перед тем срезал от
дерева.
Иван Михайлыч некоторое время следит за ним и потом бросается ему
вдогонку.
- Вот что, барин! - говорит он, нагоняя его, - давеча, как ополченку
вашу чистил, так три целковеньких в боковом кармане видел - не оброните
как-нибудь ненароком!
Степан Владимирыч видимо колеблется и не знает, как ему поступить в
этом случае. Наконец он протягивает Ивану Михайлычу руку и говорит сквозь
слезы:
- Понимаю... служивому на табак... благодарю! А что касается до того...
заест она меня, друг любезный! вот помяни мое слово - заест!
Головлев окончательно поворачивается лицом к проселку, и через пять
минут уже далеко мелькает его серый ополченский картуз, то исчезая, то вдруг
появляясь из-за чащи лесной поросли. Время стоит еще раннее, шестой час в
начале; золотистый утренний туман вьется над проселком, едва пропуская лучи
только что показавшегося на горизонте солнца; трава блестит; воздух напоен
запахами ели, грибов и ягод; дорога идет зигзагами по низменности, в которой
кишат бесчисленные стада птиц. Но Степан Владимирыч ничего не замечает: все
легкомыслие вдруг соскочило с него, и он идет, словно на Страшный суд. Одна
мысль до краев переполняет все его существо: еще три-четыре часа - и дальше
идти уже некуда. Он припоминает свою старую головлевскую жизнь, и ему
кажется, что перед ним растворяются двери сырого подвала, что, как только он
перешагнет за порог этих дверей, так они сейчас захлопнутся, - и тогда все
кончено. Припоминаются и другие подробности, хотя непосредственно до него не
касающиеся, но несомненно характеризующие головлевские порядки. Вот дяденька
Михаил Петрович (в просторечии "Мишка-буян"), который тоже принадлежал к
числу "постылых" и которого дедушка Петр Иваныч заточил к дочери в
Головлево, где он жил в людской и ел из одной чашки с собакой Трезоркой. Вот
тетенька Вера Михайловна, которая из милости жила в головлевской усадьбе у
братца Владимира Михайлыча и которая умерла "от умеренности", потому что
Арина Петровна корила ее каждым куском, съедаемым за обедом, и каждым
поленом дров, употребляемых для отопления ее комнаты. То же самое
приблизительно предстоит пережить и ему. В воображении его мелькает
бесконечный ряд безрассветных дней, утопающих в какой-то зияющей серой
пропасти, - и он невольно закрывает глаза. Отныне он будет один на один с
злою старухою, и даже не злою, а только оцепеневшею в апатии властности. Эта
старуха заест его, заест не мучительством, а забвением. Не с кем молвить
слова, некуда бежать - везде она, властная, цепенящая, презирающая. Мысль об
этом неотвратимом будущем до такой степени всего его наполнила тоской, что
он остановился около дерева и несколько времени бился об него головой. Вся
его жизнь, исполненная кривлянья, бездельничества, буффонства, вдруг словно
осветилась перед его умственным оком. Он идет теперь в Головлево, он знает,
что ожидает там его, и все-таки идет, и не может не идти. Нет у него другой
дороги. Самый последний из людей может что-нибудь для себя сделать, может
добыть себе хлеба - он один ничего не может. Эта мысль словно впервые
проснулась в нем. И прежде ему случалось думать о будущем и рисовать себе
всякого рода перспективы, но это были всегда перспективы дарового довольства
и никогда - перспективы труда. И вот теперь ему предстояла расплата за тот
угар, в котором бесследно потонуло его прошлое. Расплата горькая,
выражавшаяся в одном ужасном слове: заест!
Было около десяти часов утра, когда из-за леса показалась белая
головлевская колокольня.
Лицо Степана Владимирыча побледнело, руки затряслись: он снял картуз и
перекрестился. Вспомнилась ему евангельская притча о блудном сыне,
возвращающемся домой, но он тотчас же понял, что, в применении к нему,
подобные воспоминания составляют только одно обольщение. Наконец он отыскал
глазами поставленный близ дороги межевой столб и очутился на головлевской
земле, на той постылой земле, которая родила его постылым, вскормила
постылым, выпустила постылым на все четыре стороны и теперь, постылого же,
вновь принимает его в свое лоно. Солнце стояло уже высоко и беспощадно
палило бесконечные головлевские поля. Но он бледнел все больше и больше и
чувствовал, что его начинает знобить.
Наконец он дошел до погоста, и тут бодрость окончательно оставила его.
Барская усадьба смотрела из-за деревьев так мирно, словно в ней не
происходило ничего особенного; но на него ее вид произвел действие медузиной
головы. Там чудился ему гроб. Гроб! гроб! гроб! - повторял он бессознательно
про себя. И не решился-таки идти прямо в усадьбу, а зашел прежде к
священнику и послал его известить о своем приходе и узнать, примет ли его
маменька.
Попадья при виде его закручинилась и захлопотала об яичнице;
деревенские мальчишки столпились вокруг него и смотрели на барина
изумленными глазами; мужики, проходя мимо, молча снимали шапки и как-то
загадочно взглядывали на него; какой-то старик-дворовый даже подбежал и
попросил у барина ручку поцеловать. Все понимали, что перед ними постылый,
который пришел в постылое место, пришел навсегда, и нет для него отсюда
выхода, кроме как ногами вперед на погост. И всем делалось в одно и то же
время и жалко и жутко.
Наконец поп пришел и сказал, что "маменька готовы принять" Степана
Владимирыча. Через десять минут он был уже там. Арина Петровна встретила его
торжественно-строго и смерила с ног до головы ледяным взглядом; но никаких
бесполезных упреков не позволила себе. И в комнаты не допустила, а так на
девичьем крыльце свиделась и рассталась, приказав проводить молодого барина
через другое крыльцо к папеньке. Старик дремал в постели, покрытый белым
одеялом, в белом колпаке, весь белый, словно мертвец. Увидевши его, он
проснулся и идиотски захохотал.
- Что, голубчик! попался к ведьме в лапы! - крикнул он, покуда Степан
Владимирыч целовал его руку. Потом крикнул петухом, опять захохотал и
несколько раз сряду повторил: - съест! съест! съест!
- Съест! - словно эхо, откликнулось и в его душе.
Предвидения его оправдались. Его поместили в особой комнате того
флигеля, в котором помещалась и контора. Туда принесли ему белье из
домашнего холста и старый папенькин халат, в который он и облачился
немедленно. Двери склепа растворились, пропустили его, и - захлопнулись.
Отзывы
Найти пункт
 Выбрать станцию:
жирным выделены станции, где есть пункты самовывоза
Выбрать пункт:
Поиск по названию улиц:
Подписка 
Введите Reader's код или e-mail
Периодичность
При каждом поступлении товара
Не чаще 1 раза в неделю
Не чаще 1 раза в месяц
Мы перезвоним

Возникли сложности с дозвоном? Оформите заявку, и в течение часа мы перезвоним Вам сами!

Captcha
Обновить
Сообщение об ошибке

Обрамите звездочками (*) место ошибки или опишите саму ошибку.

Скриншот ошибки:

Введите код:*

Captcha
Обновить