Мент Мент Большие деньги — это большие соблазны. Не всякая женщина согласится променять ради любви дворец на рай в шалаше. Чтобы обеспечить любимой женщине роскошную жизнь, оперативник Александр Зверев пошел на преступление. И попался. Его мучают подозрения — неужели его подставила любимая женщина? Разобраться в этом деле обещает журналист Андрей Обнорский… АСТ 978-5-17-051015-3
87 руб.
Russian
Каталог товаров

Мент

Временно отсутствует
?
  • Описание
  • Характеристики
  • Отзывы о товаре
  • Отзывы ReadRate
Большие деньги — это большие соблазны. Не всякая женщина согласится променять ради любви дворец на рай в шалаше. Чтобы обеспечить любимой женщине роскошную жизнь, оперативник Александр Зверев пошел на преступление. И попался. Его мучают подозрения — неужели его подставила любимая женщина? Разобраться в этом деле обещает журналист Андрей Обнорский…
Отрывок из книги «Мент»
Андрей Константинов Александр Новиков
Мент
Авторское предисловие

Дорогой друг, ты, в принципе, можешь и не читать наше предисловие. Книга, в отличие от утюга, не требует тщательного изучения прилагаемой инструкции перед началом эксплуатации. Раскрыл и эксплуатируй.

Для чего же тогда авторы написали эти строки?

…Попробуем объяснить.

Все дело, видимо, в том, что нам и самим хотелось бы понять, что именно мы написали. В каком жанре? С какой целью? Это — детектив?… Ну, в общем-то, да… Хотя детектив содержит не только загадку, но и разгадку. Наш роман не содержит разгадки. Мы, собственно, и не ставили себе цель написать классический детектив и запутать читателя так, чтобы он ничего не смог распутать. Внимательный читатель все поймет сам.

Мы пытались рассказать историю жизни оперуполномоченного ленинградского уголовного розыска. Почти реальную. В этом смысле «Мент» является скорее полудокументальной хроникой и более всего стыкуется с «Мемуарами» Франсуа Видока, которые вышли в свет в 1828 году в Париже… Авантюрист, преступник, каторжник, а позже полицейский, Видок стал в конце концов частным детективом. Впервые в литературе рассказав о жизни преступного мира, он создал жанр про полицейского и вора. Его «Мемуары» пользовались громадным успехом и именно потому, что автор использовал реальный непридуманный материал.

С огромным удивлением мы поняли, что в большой массе выходящей нынче у нас художественной (и псевдохудожественной), документальной (и псевдодокументальной) литературы подобное встречается нечасто. Даже когда книги пишут серьезные и знающие тему люди, — все равно иногда получается развесистая клюква. Различие только в степени развесистости.

Особенно это касается лагерной темы. Тот тяжелейший пласт, который вспахали Солженицын, Шаламов, Лебеденко, относится все-таки к другой, ушедшей эпохе.

Книги, относящиеся к сегодняшнему дню, либо не очень компетентны, либо тяготеют к сенсационности. Увы… Не претендуя на полноту охвата, мы все же пытались восполнить этот пробел. Что получилось — судить тебе… А мы садимся писать завершение нашей трилогии.


С уважением, Андрей Константинов, Александр Новиков
Пролог

День пятнадцатого февраля тысяча девятьсот девяносто третьего года выдался в Питере морозным и ветреным. Солнце, кажется, даже и не думало о том, чтобы выглянуть из-за серых, низко висящих туч, с которых сыпался на угрюмый город колючий снег. Поземка заставляла прохожих жаться к нахохлившимся домам. Люди торопливо семенили по заснеженным тротуарам, стараясь побыстрее юркнуть туда, куда не мог ворваться за ними следом пронизывающий ветер — в магазин, в метро, в собственную парадную…

Странный контраст с торопящимися укрыться в тепле горожанами составляла группа из восьми человек, сидевших на корточках перед одиноким вагоном, стоявшим на запасных путях Финляндского вокзала — далеко от шумных перронов, к которым прибывали пригородные электрички и комфортабельные поезда дальнего следования. Запасные пути у Финляндского вокзала — это настоящий лабиринт, в котором случайный человек может запросто заблудиться. На самом деле ничего странного в неподвижности восьми человек, сжавшихся на корточках перед одиноким мрачным вагоном, не было. Вагон, перед которым они сидели, назывался «Столыпиным» и предназначался для этапирования осужденных к местам отбытия наказаний — а эти восемь были зэками, то есть как раз этапниками. Нет, конечно, целый вагон на восемь человек — это было бы слишком жирно, просто этап формировался из нескольких партий — самые большие прибывали, как правило, из Крестов, а этих восьмерых автозак доставил из изолятора, расположенного на улице Лебедева. Тюрьму эту петербуржцы часто в обиходе называют детской — потому что в ней действительно сидят преимущественно малолетки. Впрочем, на Лебедева хватает и взрослых мужиков, содержащихся под стражей — ведь в каждую камеру малолеток положен воспитатель, который обязан следить, чтобы не беспредельничали, а надо сказать, что детки (среди них, как правило, только те, кто совершил тяжелые преступления — убийства, изнасилования, разбои и т.д.) способны на проявление такой жестокости, которая может ужаснуть даже видавших виды опытных и заматеревших зэков…

…Спросите любого, кому когда-либо доводилось зону топтать, о том, как его этапировали к месту отбытия наказания — и услышанный рассказ навряд ли порадует добрыми и светлыми эмоциями. Этап — это сплошные нервы и масса бытовых неудобств — так уж повелось в России с давних пор… Этап — это не просто перевозка заключенного, это всегда новый рубеж в жизни, новая веха в судьбе… У нас ведь в стране как: каждый сиделец сначала числится задержанным, потом арестованным. И пока томится он в изоляторе под следствием — преступником его называть нельзя, поскольку суд еще не определил степень вины и меру наказания. Определить-то суд еще ничего не определил, а содержащийся под стражей уже наказан — дурной едой, теснотой, кислородным голоданием и замечательным, можно сказать — душевным — обществом. Редко кто в изоляторе умудряется свое здоровье поправить. Когда следствие завершается, заключенный начинает знакомиться с делом, которое направляется в суд. После идет процесс — зэк, естественно, по-прежнему в крытке парится. Но вот уже и приговор вынесен — скажем, семь лет в колонии строгого режима — а на зону сидельца все равно никто отправить не торопится, потому как он хоть и осужденный уже, но осужденный, если можно так сказать — не окончательно. Есть у заключенного право еще кассационную жалобу написать и ответа на нее дождаться. А кассационников ни одна зона не принимает — мало ли, какой ответ на жалобу придет. Хозяева так рассуждают: «Нам невиновные не нужны». И они по-своему правы… А поскольку в матушке-России запрягают очень медленно, часто так бывает, что от момента задержания человека милицией до дня получения им ответа на кассационную жалобу проходит год, порой и другой, а то и третий… Да что там — случалось (и не так уж редко), что и по пять лет людей в предвариловке мариновали…

Так вот — как ни паскудно в изоляторе сидеть, а человек уж так устроен, что везде обжиться умудряется. За долгие месяцы тюрьма и впрямь домом родным становится, в котором все ходы-выходы знакомы, и про каждого соседа-сокамерника известно больше, чем про собственную жену… Сокамерники, как и жены, конечно, разные попадаются — и нормальные люди, и твари конченные, но, по крайней мере, понятно чего от каждого ждать можно. Человек-то больше всего всегда страшится неизвестности…

Познание этой неизвестности начинается в тот вечер, когда, вскоре после получения ответа на кассационную жалобу (у одних это вскоре несколько дней тянется, у других — месяцы занимает, тут ведь как карта ляжет), зэку объявляют, что утром он, сердешный, уйдет на этап… Из родимой хаты заключенного с вещами переводят в этапную камеру, в так называемый собачник. Почему собачником эта камера называется? Да потому, что уюта в ней, конечно, никакого — никто ведь в этой хате дольше чем на сутки-двое не задерживается, а стало быть — почти каждый норовит наплевать-нагадить от всей души — крытке на память… Потому и собачник, что у пса в будке уютнее, чем в этапной камере… Ну, а утром этапников шмонают напоследок, выдают сухой паек, грузят в автозак — и с ветерком доставляют до вокзала, где уже ждет осужденных так называемый «Столыпин» — специальный этапный вагон… Надо сказать, что шмонают этапников перед погрузкой в автозак без особого рвения — уходящие сидельцы вертухаям уже до балды — убывает человек — и скатертью дорога, за него теперь пусть другие отвечают, да и что он из крытки с собой в дорогу-то взять может? Другое дело, если у конвойщиков с зэком какие-то личные счеты — тогда да, тогда бедолаге могут и трусы на ленты распушить, чтоб запомнил, сука, кому в тюрьме банковать положено… Но такие ситуации случаются все же редко, и, как правило, предэтапный шмон — чистая формальность, не более… Вертухаи, они ведь тоже — люди, так что, ежели к ним — по-человечески, то и они в ответ — по-людски. В пределах разумного, естественно… Можно, конечно, и на садиста нарваться — но тут уж кому как повезет. Выродки встречаются во всех социальных группах…

Что же касается сухпая на этап, то, ясное дело, никто зэка деликатесами на дорожку баловать не будет, это надо понимать. В начале девяностых годов в Питере этапник получал полбуханки черного хлеба да горсть сахарного песку. И на сколько дней выдавался этот харч — тут опять все от везения каждого отдельно взятого зэка зависело. Какие-то нормы, разумеется, существовали — но кто и когда в России их соблюдал, эти нормы?… Так что, ежели всю специфику момента оценить, то зэчара должен был и за половину буханки государству спасибо сказать. А то, что сахарный песок высыпали просто на хлеб, а не выдавали в аккуратном пакетике — так ведь зэк не барин, слижет сахар с хлебной мякоти языком сразу, а не слижет, просыпет на землю — значит, не очень голодным и был… Недовольные могли писать жалобы в ООН, в ЕЭС или даже лично Папе Римскому. Правда, шансов на получение ответа у этих недовольных было, прямо скажем, немного. Но ведь никто осужденным райских кущ, молочных рек и кисельных берегов и не обещал. Не нужно было преступления совершать — не пришлось бы и слезами умываться…

Восемь человек сидели на корточках неподвижно, сцепив руки на затылках, перед каждым на снегу лежали сумки или котомки — весь нехитрый скарб заключенных, который они могли взять с собой в зону. Ветер хлестал колючим снегом по покрасневшим лицам зэков, но никто не роптал и не шевелился — за разговоры и движения можно было запросто получить прикладом по хребту от конвоиров — они переминались с ноги на ногу совсем рядом, взяв в кольцо каре из восьми этапников.

Конвой, кстати говоря, почти никогда не бьет зэка в лицо — зачем следы оставлять, если можно садануть сапогом под ребра или прикладом в брюхо?

Притом, надо добавить, что конвоиры если и бьют этапников, то не от злобы и не для развлечения, а, скорее, по служебной необходимости. Прием и размещение зэков в «Столыпине» — процедура нервная, и, как правило, осложнена жестким лимитом времени — ведь если «Столыпин» уже прицеплен к поезду (обычному пассажирскому составу), и на какой-нибудь станции нужно принять новеньких, то уложиться нужно в те считанные минуты, пока поезд стоит на станции. Ради зэков нарушать расписание никто не будет, а потому малейший сбой может обернуться проблемой. Чтобы сбоев не возникало, необходима выверенная четкость и слаженность действий при строжайшей дисциплине. Упаси Бог кому-нибудь из зэков в этот момент замешкаться, шагнуть в сторону или попросить о чем-нибудь вертухая, удар прикладом — самый действенный и быстрый метод объяснения заключенному его неправоты… Вот когда всех разместят, когда состав тронется, когда страсти утихнут под успокаивающий перестук колес — тогда конвоиры сами могут спросить у зэков — не надо ли чего, чтоб дорогу скоротать… Но это все будет только после того, как поезд тронется.

«Столыпин», стоявший на запасных путях у Финляндского вокзала, никуда не опаздывал — до отправки состава на Волш оставалось еще несколько часов. В принципе, вагон стоял так, что автозак вполне мог подъехать вплотную к дверям «Столыпина» — так, чтобы зэкам даже не надо было бы и на землю спрыгивать, но… Начальник конвоя, симпатичный, подтянутый прапорщик внутренних войск, решил, что имеющийся запас времени можно использовать для тренировки личного состава — мало ли какая обстановка потом сложится — конечно, принять этапников дверь в дверь — и проще, и быстрее, но ведь не на всякой же станции автозак к «Столыпину» может вплотную подъехать. Да и зэкам полезно проветриться перед долгим путешествием — в «Столыпине» они еще не раз помечтают о глотке свежего воздуха, особенно первоходы, которых на общий режим отправляют — те, как обычно, будут преть в своих клетушках, как сельди в банках…

Дело в том, что на этапе положено строго соблюдать принцип раздельного содержания разных категорий осужденных — особистов[1] нельзя сажать вместе с первоходами, приговоренными к общему режиму; отдельные клетушки предоставляются также женщинам, малолеткам и так называемым бээсникам — то есть, бывшим сотрудникам правоприменительной системы. Вот и получается часто, что в «Столыпине» едет, как барин, в отдельном купе один мент, рядом — парочка особистов, затем трое малолеток, далее — две женщины, ну а потом уже — общий режим — этих, бывает, по восемь-девять человек в одну клетушку запихивают…

Начальник конвоя «Столыпина» принял запечатанные в серые казенные конверты личные дела восьми зэков, быстро просмотрел их. Все конверты были одинаковыми, и лишь на одном стояла карандашная пометка б/с. Прапорщик хмыкнул, окинул взглядом каре осужденных и прикинул, кто бы из них мог быть бывшим сотрудником. Скорее всего — во-он тот, здоровый, крайний слева в первом ряду. Он и одет добротно, и два баула перед ним на снегу стоят — вполне внушительного вида…

Этапник, на которого смотрел начальник конвоя, поднял голову — во взгляде осужденного не было затравленности, тоска — да, была, а страха и забитости — не было… Проверяя свою догадку, прапорщик громко скомандовал:

— Осужденный Зверев! Ко мне, с вещами! Когда здоровенный зэк, перед которым на снегу стояли два баула, выпрямился, начальник конвоя удовлетворенно усмехнулся — вот что значит опыт, вычислил-таки бээсника влет, проинтуичил безошибочно.

Между тем осужденный ловко подхватил свои сумки и быстро, но без суеты, преодолел короткую дистанцию до «Столыпина». Остановившись перед прапорщиком, зэк отрапортовал глухо:

— Осужденный Зверев Александр Андреевич, статья сто сорок восьмая, часть третья…

Начальник конвоя посмотрел на Зверева с интересом — статья сто сорок восемь (да еще часть третья) — это ведь самая что ни на есть боевая бандитская статья — вымогательство в составе организованной группы. Что ж ты, хлопец, наколбасил такого, что тебе шестерку влепили, — с интересом подумал прапорщик, а вслух спросил негромко и с едва заметными нотками сочувствия в голосе:

— Ты кем был-то, ментом или зеленым? А? Или прокурорским? А может, комитетчиком?

В вопросе прозвучала извечная ревность внутренних войск ко всем остальным составляющим правоприменительской системы — офицеры и прапорщики внутренних войск хоть и относились к МВД, но носили обычную общеармейскую форму, за что их и называли зелеными сотрудники милиции, придумавшие даже шутливую присказку мент зеленому не кент. Впрочем, именно милиция была все-таки наиболее близкой родственницей внутренним войскам. Комитетчиков, сотрудников прокуратуры и судей вэвэшники вообще не переваривали…

Зверев глянул на прапорщика исподлобья. В его серых прищуренных глазах мелькнул какой-то странный огонек:

— Уголовный розыск, капитан.

— О-о, — протянул начальник конвоя и неожиданно улыбнулся. — Сыскарь, значит? А как влетел-то?

Зверев невесело усмехнулся, искорки в его глазах погасли:

— Да… Долго рассказывать… В деле все написано…

— Понятно, — кивнул прапорщик и добавил почти по-свойски. — Ладно, давай, загружайся… Если чего нужно будет — вызовешь меня через бойца, когда тронемся…

— Спасибо… — тихо ответил бывший капитан и полез по лесенке в вагон.

«Столыпин» был еще пуст. Солдат-конвойщик открыл Звереву дверь в его купе. Осужденный шагнул в темную клетушку и огляделся. Там, где в настоящих купе предусмотрено окно — была глухая стенка. Дверь клетушки представляла собой металлическую раму, затянутую сеткой Рабица — с обязательной кормушкой посередине. Вагонная камера сияла чистотой, если слово сияла вообще можно было применить в данном конкретном случае — как ни крути, а выделенное бээснику помещение навевало мысли довольно угрюмые… Четыре жесткие полки не радовали излишествами — ни одеял, ни матрасов, ни подушек, ни, тем более, постельного белья этапнику не полагалось.

Зверев устало опустился на нижнюю полку и расстегнул куртку — в изоляторе его предупреждали, что в «Столыпине» можно закоченеть от холода, но, видимо, это предупреждение относилось к разряду так называемых страшилок — в вагоне было очень тепло, почти жарко, и бывший капитан почувствовал, как его тело покрывается испариной. Зверев быстро разделся, куртку положил на полку вместо матраса, а теплый свитер скатал в плотный валик — чем не подушка? Сапоги бээсник стаскивать с себя не стал — знал, что его еще обязательно придут обыскивать, так какой смысл растягиваться на полке с комфортом, если через несколько минут все равно придется вскакивать? К обыску Александр был готов — ничего запрещенного он с собой не брал, но барахла в двух баулах хватало — бывшего капитана предупреждали, что настоящей валютой на той зоне, куда он следовал, считаются одежда, шоколад и сигареты…

«Столыпин» постепенно заполнялся, этапники гомонили, возились в клетушках, конвоиры покрикивали на них — словом, шла обычная предотъездная суета.

Видимо, к «Столыпину» подъехал еще один автозак — Зверев услышал какой-то шум в тамбуре, а потом мимо его купе быстро проскочили одна за другой три женщины — Александр не успел даже разглядеть их толком — молодые ли, старые ли, симпатичные или страшные, как вся арестантская жизнь. Зэки из общаковых клетей к попутчицам, скорее всего, тоже присмотреться не могли, но тем не менее встретили их восторженным гулом — а как еще должны реагировать на женщин грубые мужики, измученные длительным сексуальным воздержанием? Немедленно начались жеребячьи заигрывания, незатейливые такие, простые и беспонтовые, типа: Эй, милые, сестренки-уркаганочки, не смерзлось ли у вас чего на морозе, а то ведь и отогреть сможем, долбильные агрегаты имеются! Зэчки отвечали на заигрывания так же грубо, но обнадеживающе. Арестанты заволновались, и сержанту-конвоиру пришлось даже рявкнуть на них:

— Э, урла, хорош базарить, пока я за вас не взялся!

Этапники попритихли, а одна бабенка сразу же обидно засмеялась:

— Ну что, мальчики, долбилки-то свяли напрочь? Кавалеры херовы… Придется, видать, к сержантику на погрев проситься — у таких голосистых хрен обычно увесистый, не даст пропасть невинно засуженной…

Зэки заржали, сержант матюгнулся — но без злобы, скорее, даже снисходительно — оно и понятно: мужику польстило.

Атмосфера искусственного и полуистеричного веселья, воцарившаяся в вагоне, не затронула, пожалуй, одного только Зверева. Бывший капитан даже слегка поморщился от похабных шуток-завлекушек. В изоляторе на Лебедева Александр видел нескольких зэчек и хорошо знал, что стоит за их прибаутками на генитальные темы. А стояли за ними, как правило, простой бабий голод и желание забеременеть — от кого угодно, но забеременеть. Беременным ведь и питание хорошее положено, и работы легкие, да и вообще — хозяину в зоне детский сад не нужен, молодые мамаши часто на воле оказываются задолго до окончания реального, отмеренного судом, срока. Так что ребенок для зэчки — это ключ к той двери, за которой свобода… Поэтому-то многие женщины-осужденные используют любую возможность, чтобы перепихнуться — с конвоиром ли, с братишкой-зэком, какая, в общем-то разница…

А конвоиры в «столыпинах» частенько шли женщинам навстречу — и сами утешали зэчек, и этапникам, ежели у тех было чем за сексуальный час расплатиться — не препятствовали. Главное, чтобы все по уму делалось, без изнасилований, а по доброму человеческому согласию, тогда — всем хорошо кроме инструкции, которую нарушали. Ну так ведь инструкция — это всего лишь несколько листочков бумаги, ей больно и обидно не бывает…

…Хоть и покоробило от грубых зэковских шуток Зверева, но и его собственные мысли неожиданно свернули на сексуальную тему — точнее, это были даже не мысли, а внезапно возникшие в мозгу образы — в том числе и те, которые Александр гнал от себя, которые старался забыть, чтоб сердце не рвать… Человеческое сознание — штука абсолютно загадочная, ассоциативно возникающие цепочки образов — непредсказуемы… Иногда самая грязная, самая похабная шутка способна заставить человека вспомнить вдруг что-то очень чистое и светлое… Или то, что ему кажется светлым и чистым…

…Вспыхнувшая перед глазами бывшего капитана картинка была настолько живой, что он даже забыл на несколько мгновений, где находится, словно перенесся из «Столыпина» в гораздо более уютное место — двухкомнатную квартиру на Лиговке… Полумрак, тени мечутся по комнате от дрожащих язычков пламени на свечах… Настя очень любила зажигать свечи в спальне… Хотя — почему любила, она и сейчас любит, наверное… Отблески живого огня осторожно гладят покрытое любовной испариной красивое женское тело… Сейчас, сейчас Настя сядет на кровати, обхватит ноги руками и опустит голову на колени… Когда Анастасия садилась именно так, Сашка всегда ощущал прилив бешеного желания… Волосы рассыпаются по обнаженным ногам… Мечутся по спальне тени… Ваша Честь, поцелуй меня… еще… еще… родная ты моя… Настя… любимая… еще… Стоны, сквозь которые трудно разобрать слова:

…Саня… Санечка… Хороший мой… Что же ты… делаешь-то… Боже… Ты же меня так до смерти… Санечка. До смерти… До смерти?! Картинка рассыпается, как в повернувшемся калейдоскопе… Полумрак, больничную палату освещают лишь отблески уличных фонарей да фары проезжающих автомобилей… Лицо Насти на белой подушке… Одно только лицо… А где же волосы? Где?… Ах да, это ведь все под повязкой… Вся голова забинтована, только лицо не укрыто мертвой белизной бинтов… Кто?! Настя, скажи мне, кто это был?! Ты успела их запомнить?! Настя, любимая, кто это был?! Страшная, презрительно-скорбная улыбка Насти, тяжелый, прерывистый шепот: Кто… Саша, зачем ты… Не бойся… Я тебя не выдам… Зачем ты…

— Эй, ты чего? Заплохело, что ли? Грубоватый окрик сержанта-конвойщика вернул Зверева в столыпинский вагон… Александр провел рукой по лицу, смахивая со лба выступившие капли пота.

— Все нормально… нормально… Сержант пожал плечами — нормально так нормально — и буркнул:

— Вещи к осмотру…

Зверев тряхнул головой, прогоняя остатки наваждения — такого сильного, что он даже не заметил, как конвойщик открыл дверь в его купе… Александр быстро пришел в себя, расстегнул молнию на одной сумке. Сверху предусмотрительно были положены четыре пачки «Мальборо», две большие плитки шоколада фирмы «Фазер» и три красивые упаковки печенья…

Солдаты-конвойщики — они ведь ребята молодые, практически дети еще, они сладкое любят, ну и от сигаретки хорошей не откажутся…

— Слышь, сержант, — улыбнулся бывший капитан, — у меня ничего запрещенного нет, все уложено-разложено, а вы тут сейчас начнете буровить… Ты возьми то, что сверху, почаевничайте с ребятами… И мне не надо будет потом два часа все по-новой укладывать…

— А ты что, опаздываешь куда-то? — хмыкнул сержант. — Времени у тебя теперь навалом…

Однако сигареты, шоколад и печенье он все же взял и шмонать сумки не стал — инструкция инструкцией, а можно и по-человечески, тем более что этот бээсник производил впечатление разумного мужика, совсем не ищущего себе лишних приключений… У него, похоже, этих приключений и так было достаточно…

— Сержант, — обратился Зверев к запиравшему уже его купе конвойщику. — Покурить-то можно?

— Погодь, тронемся скоро, вот тогда и… — покачал было головой сержант, но потом внезапно махнул рукой. — А… ладно… Тебе — разрешаю… Только не сильно дыми, а то остальные завоют…

— Понял, спасибо, — кивнул Сашка и быстро закурил — у него уже даже голова кружилась, так хотелось затянуться табачным дымом…

Разглядывая в полумраке купе оранжевый огонек сигареты, Зверев стискивал зубы и загонял обратно боль и тоску, рвавшиеся из сердца наружу…

Бывший старший оперуполномоченный уголовного розыска старался заставить себя не думать о прошлом — все уже было думано-передумано тысячу раз. Но память — коварная штука, она ведь иногда не слушается уговоров разума…

Я вернусь… Я выживу и вернусь… Я размотаю этот клубок, обязательно размотаю… Настя… Ты слышишь меня, Настя?!
Часть первая. Опер

В конце сентября восемьдесят пятого года по Невскому не спеша шел студент пятого курса Техноложки Саша Зверев. Осень отдавала последнее тепло. Было людно, шумно. Было много красивых девушек вокруг, и Сашка откровенно их разглядывал. Он шел бесцельно. Кажется — бесцельно.

Катили переполненные троллейбусы, текли мимо люди… Обычная шумная жизнь центра. Фирмачи с фотоаппаратами, редкие, непривычные еще восьмерки в потоке «Жигулей». Плакат с Горбачевым у Дома Книги. На лысине генерального секретаря почему-то отсутствовало всенародно известное пятно. Под фотографией надпись: Генеральный секретарь ЦК КПСС Михаил Сергеевич Горбачев.

Ноги в разношенных кроссовках несли Сашку Зверева дальше. Ветер шевелил волосы. Он поглядывал на загорелых девушек, на него тоже посматривали. После стройотряда деньги еще были, и запросто можно было с кем-нибудь познакомиться и пригласить в кафе… Но он только улыбался беспечно и шел дальше. Он был беспечен! Он не знал, что всего через год будет смотреть на улицу и людей совсем другими глазами, он будет просеивать толпу, высматривая щипачей, кидал, фарцовщиков и проституток.

На углу Невского и Садовой Зверев спустился в подземный переход. Над головой прогрохотал трамвай четырнадцатого маршрута. Во втором вагоне ехали двое спецов по командной тяге и трое выпасающих их оперативников. Но Зверев этого не знал, да и знать не мог. Он поднялся на Садовую и пошел под арками Гостиного Двора, мимо пыльных витрин с пальтецами фабрики Большевичка, глобусами, письменными приборами, школьными ранцами и выцветшей надписью «Школьный базар». Витрины тянулись далеко-далеко… и в каждой, — подумал Зверев, — стоит манекен в пальто от Большевички и с глобусом в руках… Идти дальше расхотелось. Он быстро пересек Садовую и вошел в узкий и недлинный переулок Крылова. Было ли это случайностью?… Да, разумеется, это было случайностью. О, какой замечательной это было случайностью!

…Через несколько секунд студент Технологического института имени Ленсовета Александр Зверев остановился около невзрачной темно-коричневой двери. Слева и справа от нее висели таблички. На одной было написано: 27 отделение милиции Куйбышевского РУВД, на другой — Куйбышевское РУВД Леноблгорисполкома г.Ленинграда. Сашка растерянно остановился.

Дверь распахнулась, и из нее вышел мужчина в форме, с погонами старшего лейтенанта.

— Простите, — обратился к нему Зверев.

Лейтенант обернулся к нему.

— Простите, как найти начальника уголовного розыска?

— На третьем этаже.

Зверев взялся за ручку двери. В сотне метров от Сашки, в витрине Гостиного Двора, хищно оскалился манекен в школьной форме мышиного цвета. Зверев тоже ухмыльнулся. На третьем этаже он увидел стальную дверь с надписью «Отдел уголовного розыска». И кнопку звонка рядом. Зверев мысленно досчитал до десяти и нажал на эту кнопку.

— Что вы хотели? — спросил его быстрый парень в штатском с цепкими, внимательными глазами.

— Мне нужен начальник уголовного розыска.

— А по какому вопросу?

— По личному.

— Ну… ну, проходите. Четвертая дверь слева.

Через несколько секунд Сашка уже стоял перед дверью с табличкой «Начальник уголовного розыска». «Выгонит он меня сейчас к черту», — подумал Сашка и постучал.

— Войдите, — раздался голос.

Зверев открыл дверь и вошел. Крупный седой мужчина лет сорока пяти в штатском сидел за огромным столом.

— Что случилось?

«Ну что?» — спросил сам себя Зверев. — «Сбылась мечта идиота? Следствие ведут знатоки?» Но мечта еще не сбылась… Он сделал шаг вперед и ответил:

— Ничего не случилось. Просто… хочу поговорить.

— Ну, садись, коли поговорить, — хозяин кабинета указал рукой на стул. Этот стул был под стать столу начальника розыска: темно-коричневый, массивный, с вытершейся кожаной обивкой и медными гвоздиками.

Зверев присел. Подполковник рассматривал его с легким прищуром.

— Ну?

— Я студент пятого курса Техноложки. Зовут Александр Зверев, мне двадцать два года, скоро диплом защищать.

— Ну, так в чем проблема?

— Хочу работать в уголовном розыске. Несколько секунд подполковник Кислов и студент Зверев молча смотрели друг на друга. Потом подполковник взял сигарету из пачки и долго мял ее в желтых пальцах. Чиркнул спичкой, прикурил и сказал, выдыхая дым:

— Ты что — дурак?

— А почему? — удивился Зверев.

— У тебя какая специальность будет?

— Инженер-механик.

— И ты хочешь у НАС работать? У тебя с головой все в порядке?

— Да. Я хочу у вас работать… у меня такой характер.

— Значит, все-таки дурак, — констатировал начальник и открыл ящик письменного стола. Около минуты он рылся в каких-то бумагах, что-то недовольно бормотал себе под нос. За его спиной в тощеньком солнечном луче роились пылинки.

— Ага, вот она! — сказал подполковник и вытащил фотографию, наклеенную на плотный картон. Несколько секунд разглядывал ее.

— Вот смотри (он отставил левую руку с фотографией в сторону так, чтоб видно было и Сашке и ему). Шестьдесят восьмой год. Без малого тридцать человек нас тут. Вот я — второй слева в среднем ряду. Похож?

— Вроде похож, — неуверенно сказал Сашка.

— Вот именно — вроде… А теперь слушай: Толя Степанов — помер. Валька Уточкин — помер. Слава Шредер — ну, Славка нормально, полковник. Семен Крюков — спился… Мишка — спился… Федоров — сидит. Игорь Карасев… — Игорь — ладно, в главке. Дальше — Саня Крытов — помер… сидит… помер… спился… помер… спился.

Подполковник сильно затянулся, столбик пепла упал на столешницу и рассыпался серым прахом.

— Вот так, студент. Из всех нас — только трое осталось. Ты понял? Из тридцати человек — трое! Из тридцати — трое!… Думай.

— Я не пью, — произнес Сашка.

— Когда они сюда работать пришли — тоже непьющие были, — криво усмехнулся подполковник. Луч света за его спиной погас, и танец пылинок прекратился.

— Я хочу работать в уголовном розыске, товарищ…

— Подполковник, — подсказал Кислов. — Вольному воля.

Он снял трубку, набрал двухзначный номер. Долго ждал, потом набрал другой номер, сказал Сашке: «Нет зама на месте. Я тебя напрямую к операм отправлю». И в трубку:

— Сухоручко? Здорово… слушай, к тебе приедет от меня Александр… Фамилия? — он повернулся к Сашке… Зверев… Студент Техноложки. Сыщиком хочет стать. Так пусть он у тебя покрутится. Покажите, что можно… так, чтобы понял — с гражданским дипломом нечего у нас жизнь гробить. Понял? Ну, лады, будь здоров.

Без всякой романтики начиналась у Александра Зверева милицейская карьера. Но он уже парил над землей, уже рвался в бой и в кабинете капитана Сухоручко оказался через минуту после разговора с начальником розыска. В этом кабинете стояли три стола, сейфы, древнего вида пишущая машинка и необъятных размеров старинный шкаф. Шкаф занимал треть помещения, — при одном взгляде на него становилось ясно, что такое недвижимость.

Когда Зверев вошел, по кабинету плыла густая волна сигаретного дыма, за столами сидели три мужика без пиджаков и дружно что-то строчили. На полу возле окна сидел еще один человек. Его правая рука была прикована наручником к батарее.

— Вам чего? — спросил, поднимая голову от бумаг, лысый мужик в возрасте от тридцати до пятидесяти.

— Мне капитана Сухоручко, — ответил Зверев. — Зверев моя фамилия. Вам должны были позвонить…

— А… студент. Ну, как же… звонили. Прямо из ГУВД, с Литейного. Зашиваетесь, говорят, товарищ Сухоручко? Так мы вам пришлем студента. На выручку, значит.

— Вы и есть капитан Сухоручко? — спросил Сашка совершенно спокойно.

— Он и есть… сука ментовская, — сказал мужик у батареи.

— Я и есть, — подтвердил лысый. Теперь уже все в кабинете смотрели на Зверева. — Проходи, садись.

Сашка присел около стола капитана. Сухоручко выглядел довольно тщедушным, да и ростом не выделялся. Не грозно выглядел, не по-оперски… Позже Зверев узнает, что ему круто повезло с наставником. Дмитрий Михайлович Сухоручко был опер по жизни. В своем районе он знал весь контингент. И его все знали. Без оружия, с одной ксивой и авторитетом, капитан в одиночку входил в притоны. Ни хрена он не боялся. А его боялись. И уважали. Так все и было до поры до времени… Но времена изменятся очень быстро!

— …Проходи, садись. Давай знакомиться. Познакомились. И снова Зверева стали расспрашивать: а не дурак ли он? Сашка отвечал: нет, мол, не дурак. А хочу работать в розыске.

— Точно — дурак, — сказал мужик у батареи.

— Помолчи, Витек, — бросил не оборачиваясь Сухоручко. — Лучше вспоминай, где магнитофон с Дзержинского сорок один.

Витек затих.

…Сашку расспрашивали минут двадцать. Кто родители? Где живешь? Как учеба? Какие увлечения? О, кандидат в мастера? Вольная борьба? О, молодец! Ну, а к нам-то чего?

— Я же объяснял — хочу работать в розыске.

— Ты же, брат, ничего про нашу работу не знаешь, — совершенно серьезно, без подначки, сказал один из оперов. — Ежели у тебя дурь романтическая в жопе играет… ну, это скоро пройдет.

— Короче, — подвел итог Сухоручко, — давай так: повестки разносить тебя, мужика с почти что высшим образованием, просить неловко. Неуважительно как-то… а давай-ка, брат, приходи по вечерам — посмотришь нашу романтику вблизи. Может, понятым пригодишься. А там посмотрим. Глядишь — поумнеешь, и вопрос сам собой отпадет.

Но вопрос не отпал. Сашка стал приходить в отделение два-три-четыре раза в неделю. Двадцать седьмое отделение находится в самом центре города. В ста метрах — Невский, с другой стороны — крупнейший в Ленинграде универмаг… Да что там! Со всех сторон — магазины, кабаки, театры, памятники культуры. Это автоматически притягивало и провинциальных лохов, и фирмачей. Для мошенников, спекулянтов, фарцовщиков, валютчиков, кидал, катал, карманников и проституток — рай земной. А в самом центре этого рая стоит двадцать седьмое отделение. Но его сотрудники свою жизнь райской не считают. День и ночь они выявляют, пресекают, устанавливают, задерживают… день и ночь. Из года в год. Вчера, сегодня, завтра. Но завтра упорно повторяется то, что было сегодня и вчера, и год назад…

…Зверев приходил в двадцать седьмое как на работу. Привлекали его к тому, к чему можно допустить: к мелочевке. Сашка понимал, что к нему присматриваются, и не обижался. Сам пришел — что ж обижаться?… Чаще всего ему приходилось выступать понятым. Иногда — сгонять куда-то с разовым поручением типа: вот, получи-ка адресок и лети туда, посмотри — есть ли свет в окнах такой-то квартиры. Да и повестки, хоть и не уважительно, но разносить случалось. Иногда он думал, что это напоминает обряд послушания в монастырях. Я выдержу, говорил себе Зверев. Он уже начинал чувствовать, что принадлежит к особой касте — операм УР.

А это действительно была каста! И хотя слова каста или братство не произносились даже во время пьянок, именно так себя оперативники ощущали. Деление на свой-чужой было безусловным. Свой — это мент. И не всякий мент… нет, не всякий, а только тот, кто всегда на острие. Тот, кто рискует. И в любой момент может получить удар ножом в спину или заряд картечи в упор. Тот, кто пашет за полторы сотни в месяц и не спрашивает про сверхурочные… Они действительно были кастой. И испытывали по отношению к прочим те же чувства, что фронтовики по отношению к штабистам. Они были далеки от идеала: почти все — пьющие, не сильно образованные, иногда озлобленные. Но, безусловно, незаурядные.

К Сашке присматривались. К серьезным делам не подпускали, к секретным документам — тем более. Но все же в начале декабря настал день, когда Сухоручко спросил у Зверева:

— Ты, Саня, чем сейчас занят?

Спросил, а сам знал — ничем. Сашка так и ответил.

— Тогда, — сказал Сухоручко, — собирайся. Пойдем.

— А куда?

— По дороге объясню.

Зверев надел куртку, шапку, и они пошли. Сыпал снежок, все было белым, чистым. Перед Гостиным устанавливали огромную елку.

Сухоручко в пальтишке на рыбьем меху, в кепке блинчиком и с обязательной сигаретой во рту шел быстро, поглядывал по сторонам.

— В общем, так, Саня: есть одна курва — всех достала. Ворует, водкой спекулирует, сама пьет. Сто раз ее предупреждали, случалось — прихватывали. Но — двое детей: шесть лет и три года. Куда ее сажать? А?

Сашка пожал плечами, а капитан продолжил, не дожидаясь ответа:

— Не наше, в общем-то дело, а участкового… Но он уже стонет — никак ее, стерву, не достать… Молодой еще. Он с ней и по-хорошему беседовал, и по тунеядке прессовал. На один завод приведет — она: «Ох, не могу, у меня на пыль аллергия». На другой завод — «Ох, не могу, у меня на запах мигрень»… Короче, — тварь, каких мало. А теперь эта стерва детей в приют определила. Понял? Завелся у нее хахаль, и — все! Дети лишние. Так что будем закрывать. Ты там ни во что не вмешивайся, но посматривай. И помни — мы вежливо. Мы на вы и — вежливо. Это, Саня, наш железный принцип.

Пришли. В глубине двора-колодца Сухоручко толкнул болтающуюся дверь и шагнул в темный подъезд. Внутри сильно пахло мочой. Зверев едва поспевал за невысоким Сухоручко.

— Здесь, — сказал капитан на третьем этаже. — И помни, Саша: вежливо. Все, согласно УПК, — с уважением к личности. Понял?

Зверев кивнул: понял.
Содержание
Авторское предисловие
Пролог
Часть первая. Опер
Часть вторая. БС
Штрихкод:   9785170510153
Аудитория:   18 и старше
Бумага:   Газетная
Масса:   156 г
Размеры:   165x 103x 17 мм
Тираж:   5 000
Литературная форма:   Роман
Тип иллюстраций:   Без иллюстраций
Отзывы
Найти пункт
 Выбрать станцию:
жирным выделены станции, где есть пункты самовывоза
Выбрать пункт:
Поиск по названию улиц:
Подписка 
Введите Reader's код или e-mail
Периодичность
При каждом поступлении товара
Не чаще 1 раза в неделю
Не чаще 1 раза в месяц
Мы перезвоним

Возникли сложности с дозвоном? Оформите заявку, и в течение часа мы перезвоним Вам сами!

Captcha
Обновить
Сообщение об ошибке

Обрамите звездочками (*) место ошибки или опишите саму ошибку.

Скриншот ошибки:

Введите код:*

Captcha
Обновить