Синдром Синдром Молодая женщина покончила с собой, и ее сестра Эйдриен имеет все основания винить в этой гибели ее психоаналитика - доктора Дюрана. Но Дюран уверен: самоубийства не было. Было холодное, жестокое убийство, за которым кроется тайна. Эйдриен придется поверить ему и помочь найти истину, - иначе они станут следующими жертвами убийцы... АСТ 5-17-035734-6, 978-5-17-035734-5
137 руб.
Russian
Каталог товаров

Синдром

Временно отсутствует
?
  • Описание
  • Характеристики
  • Отзывы о товаре
  • Отзывы ReadRate
Молодая женщина покончила с собой, и ее сестра Эйдриен имеет все основания винить в этой гибели ее психоаналитика - доктора Дюрана.
Но Дюран уверен: самоубийства не было. Было холодное, жестокое убийство, за которым кроется тайна. Эйдриен придется поверить ему и помочь найти истину, - иначе они станут следующими жертвами убийцы...
Отрывок из книги «Синдром»
Пора создать независимую структуру, третий класс индивидуумов (после администраторов и ученых), который возьмет на себя задачу предотвращения ошибок цивилизации и будет уничтожать причины конфликтов в зародыше. Надо объединить людей, стремящихся отбраковывать «порченые яблоки» при появлении на них первых пятен… Орган подобного рода не может быть явным. Он должен либо быть отдельной самодостаточной единицей, либо высочайшие власти человечества наделят его безграничными полномочиями.

Доклад Чарльтона Куна «Невидимая Империя», представленный директору Управления стратегических служб Уильяму Доновану (цитируется по книге «Последний герой» Энтони Кейва Брауна)


Пролог
Цюрих, 16 июня 1996 года

В парке было хорошо: тихо и безмятежно. Утро выдалось солнечное, повсюду царила нега, легкий бриз колыхал поверхность неоново-синего озера – совсем как у Сёра на картине «Воскресная прогулка на острове Гранд-Жатт». За одним малым исключением: художник изобразил разгар дня. Но как и на полотне, ничто вокруг не предвещало беды.

Лью Макбрайд возвращался домой после трехкилометровой пробежки по пешеходной аллее в большом парке, окаймляющем берега Цюрихского озера – от шумной Бельвю-плац до самого пригорода. Он неторопливо трусил в рассеянной тени листвы, размышляя о картине Сёра. Великий пуантилист заселил свое замечательное полотно респектабельными месье в цилиндрах, воспитанными детьми, женщинами в платьях с турнюрами и зонтиками от солнца в руках. Художник запечатлел людей, что жили две мировые войны назад, задолго до комедийных шоу и «мыльных опер», до Интернета и этнических чисток. Время изменилось, и иными стали воскресные прогулки.

Начнем с того, что добрая половина слабого пола болтает по мобильным телефонам, носит колечки в пупках и катается на роликах, с гиканьем проносясь мимо парней с футбольными мячами, дремлющих «гастарбайтеров» и обменивающихся ласками в густой сочной траве влюбленными. От Альп веет свежестью и прохладой, воздух чист и сладок, хотя ветерок и доносит легкий аромат марихуаны.

Лью нравился Цюрих – появилась возможность попрактиковаться в немецком, который он начал учить еще в старших классах. Выбор на этот язык пал не случайно: как раз в ту пору Лью бредил одной немочкой, приехавшей по программе обмена студентами. Уже потом Макбрайд занялся испанским, кое-что перенял у французов и даже немного понимал креольский диалект. Однако первым оказался все-таки немецкий, благодаря Ингрид. Фигура у нее была – только держись. Улыбаясь воспоминаниям, Льюис в ровном темпе миновал пристань: на волнах покачивались пришвартованные парусники.

Окружающие звуки создавали только слабый фон – Макбрайд слушал плейер. Марго Тиммонс выводила старую песню Лу Рида о какой-то девушке – а может, женщине: «Джейн… милая Джейн…»

Музыка, книги и бег заменяли Лью никотин и другие тайные страстишки: без них он становился беспокойным и даже чувствовал себя чуть-чуть несчастным. Из-за своих хобби он так до сих пор и не осуществил давнюю мечту купить парусную шлюпку – не смог себе этого позволить. Все в квартире Макбрайда в Сан-Франциско свидетельствовало о его одержимости музыкой и чтением. На подоконниках, у стереопроигрывателя и огромного дивана высились горы книг и компакт-дисков: блюзы, Делилло, опера, меланхоличная музыка португальских эмигрантов с замешенными на африканских мелодиях гитарными ритмами, рок и госпелы – религиозные песни североамериканских негров, работа Четвина о Патагонии, толстенная монография Огберна о предполагаемой личности Шекспира и десятки произведений о шахматах. Наверное, Макбрайд все-таки больше предпочитал читать о шахматах, чем играть в них. (Исключение составляли только шахматные сражения с Пти Пьером в Олоффсоне на Гаити, когда они часами просиживали над старой игровой доской, потягивая ром.)

Лью взгрустнулось при воспоминании о тех временах, о Гаити и старых друзьях…

На бегу Макбрайд взглянул на часы и ускорил шаг. До встречи в Институте оставалось чуть меньше полутора часов, а опаздывать он не любил. (Если быть до конца откровенным, одна мысль о том, чтобы заставить кого-то ждать, сводила Лью с ума).

Штаб-квартира Института всемирных исследований – небольшого, но авторитетного «мозгового центра», существующего благодаря финансовым вливаниям с обеих сторон Атлантического океана – располагалась в Кюсснахте, примерно в двадцати минутах ходьбы от отеля, где остановился Макбрайд. Как и многие фонды, учрежденные в первые послевоенные годы, этот Институт создавался с целью воплотить неясную, извечно ускользающую мечту о всеобщем благоденствии. На ежегодных конференциях горстке молодых дарований, чьи научные интересы совпадали с идеями фонда, присуждались стипендии.

Обширная тематика исследований варьировалась от возникновения военизированных формирований в Центральной Африке и роли Интернета в современном исламе до вырубки мангровых лесов в Непале. Среди прочих было и исследование Макбрайда, напрямую связанное с терапевтическими практиками, используемыми в анимистических религиях. Когда «холодная война» ушла в прошлое, руководство фонда стало склоняться к мнению, что конфликты следующих поколений будут представлять собой столкновения «ослабленной напряженности», в большинстве случаев на почве этнических и религиозных разногласий.

Макбрайд, обладатель ученых степеней в клинической психологии и новой истории, путешествовал по миру на протяжении почти двух лет. За это время он написал целый ряд статей об используемых бразильскими целителями технологиях массового кодирования, о техниках введения пациентов в транс на церемониях вуду и роли «лечебных трав» в ритуалах кандомблийских жрецов.

Два его доклада опубликовал «Нью-Йорк таймс мэгэзин», после чего последовало предложение написать книгу. Теперь же финансирование очередного исследования Макбрайда подходило к концу. Через три месяца он должен был подать заявку на стипендию, от чего по некотором размышлении решил отказаться. Льюису надоели постоянные разъезды и хотелось всецело посвятить себя написанию книги. И поскольку как раз в то время фонд пригласил его в Цюрих на семинар, он счел это приглашение прекрасной возможностью известить руководство о своем намерении.

Иными словами, все в его жизни складывалось благополучно и обещало дальнейшие перемены к лучшему. И если бы встреча прошла, как запланировал Макбрайд, он успел бы на шестичасовой рейс в Лондон. А приехав туда, сходил бы поужинать с Джейн. С настоящей Джейн, которую он не видел уже несколько месяцев.

«Милая Джейн, милая Джейн…»

Перспектива свидания ускоряла его шаг, и Макбрайд прибыл в свой номер в гостинице «Флорида» чуть ли не на десять минут раньше ожидаемого. Таким образом, он выиграл достаточно времени, чтобы сходить в душ, побриться, одеться и даже упаковать видавший виды брезентовый вещмешок.

Макбрайду предстояла встреча с самим директором фонда Гуннаром Опдаалом – процветающим, свободным от национальных предрассудков хирургом-норвежцем, который в свое время оставил медицину ради филантропии. Еще в Калифорнии, переговорив с директором по телефону, Льюис понял, что тот рассчитывает на продолжение сотрудничества и в следующем году. Поэтому возможность пообщаться с начальством с глазу на глаз была кстати: всегда лучше объясняться лично, к тому же неплохо бы выразить признательность руководству Института за помощь. А дальше, управившись с делами, Макбрайд планировал вылететь домой с обязательной остановкой у Джейн.

Штаб-квартира Института размещалась во внушительном особняке конца XIX – начала XX века, выстроенном каким-то швейцарским промышленником. (Позже промышленник повесился на люстре в фойе собственного детища, безвозвратно изуродовав этот предмет интерьера). Особняк представлял собой высокое трехэтажное здание с рифлеными под старину стеклами. На медных водостоках восседали готические горгульи, на подоконниках стояли цветочные ящики с пышной растительностью, а из черепичной крыши выглядывала троица дымоходов.

Небольшая латунная табличка на массивной двери у парадного входа провозглашала название Института на немецком, французском и английском языках. Висевшая над фрамугой из освинцованного стекла видеокамера внутреннего слежения повернула вниз глазок и пристально уставилась на Макбрайда. Тот несколько раз нажал на кнопку звонка, и вот наконец…

– Лью!

Дверь распахнулась. Массивная фигура Гуннара Опдаала, который возвышался даже над немаленьким – метр девяносто – Макбрайдом, заслонила внутреннее пространство холла. Длинноногий, крепко сбитый Опдаал недавно отметил свое пятидесятилетие. Он двигался с грациозной развязностью стареющего атлета, коим, кстати, и являлся: много лет назад норвежец «взял бронзу» в соревнованиях по скоростному спуску. По странному стечению обстоятельств отец Макбрайда завоевал серебро на тех же Олимпийских играх в Саппоро. В семьдесят втором он стал первым биатлонистом, который увез такую медаль в Америку. Узнав об этом, Опдаал снисходительно улыбнулся: «Норвегия – хозяйка биатлона, иначе и быть не может».

Директор фонда пожал посетителю руку и дружески похлопал его по плечу.

– Как доехал? Проблем в дороге не возникло? – поинтересовался скандинав, пропуская гостя в зал и прикрывая за собой дверь.

– Еще сказывается смена часовых поясов, – пожаловался Макбрайд. – А так ничего, прекрасно долетел.

– Как тебе «Флорида»? – спросил Опдаал и с некоторым смущением принял вещмешок Льюиса.

– Роскошный отель!

Норвежец хохотнул:

– Номера большие, согласен. Но роскошными я бы их не назвал.

Молодой исследователь тоже рассмеялся:

– Главное – не дорого.

Опдаал неодобрительно покачал головой:

– В следующий раз советую остановиться в «Цум Шторхен», а уж остальное – забота фонда. Я же говорил тебе, и не раз: создавать условия для ученых – наша прямая обязанность.

Макбрайд смущенно кивнул, пожав плечами, и осмотрелся. Штаб-квартира Института почти не изменилась с тех пор, как он был здесь последний раз: персидские ковры на мраморных полах, рельефные потолки, холсты с цветами и пейзажами на обитых дубом стенах, журналы на деревянных антикварных столиках.

И хотя прежде Льюису довелось побывать здесь лишь два раза, он удивился царящей в здании тишине. Заметив замешательство гостя, Опдаал похлопал его по плечу и махнул в сторону лестницы.

– Мы здесь одни! – воскликнул он, жестом приглашая молодого ученого следовать за ним.

– Во всем здании? – удивился тот.

– Конечно, сегодня же суббота. У нас по выходным на работу ходит лишь босс, и то потому, что у него нет другого выбора!

– Как же так? – поинтересовался Макбрайд, поднимаясь вслед за норвежцем по лестнице. – Неужели…

– Потому что я здесь живу, – объяснил директор.

Хозяин повел американского гостя на третий этаж.

– А я думал, у вас квартира в городе, – заметил Льюис.

Опдаал покачал головой, и лицо его посерьезнело.

– Нет. Здесь, как говорится, мой второй дом. – Он задержался на лестничной площадке и, обернувшись, пояснил: – Жена предпочитает жить в Осло. Ненавидит Швейцарию, говорит, здесь все слишком буржуазно.

– А по мне так в этом и заключается прелесть страны, – возразил Макбрайд.

– Согласен, только у каждого ведь все равно свой взгляд на такие вещи.

– А дети?

– Разлетелись по всему миру: один сын в Гарварде, другой – в Дубае, дочь – в Ролле.

– В колледже?

– Да. Полжизни провожу в небе.

– А остальное время?

Опдаал слегка улыбнулся и направился дальше, вверх по лестнице.

– Остальное время я выбиваю деньги для Института или втыкаю флажки на карту, отслеживая перемещения вашей ученой братии.

Теперь усмехнулся Макбрайд и, не останавливаясь, сострил по поводу того, что совсем запыхался.

– Я всегда считал, что в таких зданиях предусмотрены лифты, – заметил он.

– Здесь есть лифт, но по выходным я им не пользуюсь, – объяснил директор фонда. – Не дай Бог, отключат электричество, и тогда… Ну, ты представляешь.

Прежде Льюис встречался с боссом и его помощниками в конференц-зале на втором этаже, и потому его заинтересовало, как выглядят жилые помещения наверху. Спутники поднялись на третий этаж и приблизились к стальной, необычайно громоздкой двери, совершенно не вписывавшейся в общий интерьер здания.

Опдаал нажал три или четыре кнопки на блестящем кодовом замке, и дверь пружинисто отворилась, издав металлический щелчок. Директор фонда закатил глаза:

– Уродство.

– Хм… впечатляет, – ответил Макбрайд.

Норвежец заговорщически усмехнулся.

– Одно время здесь снимал помещение некий частный банк. О его клиентуре ходили такие слухи, что, думаю, большая дверь была весьма кстати.

Они зашли внутрь: просторный, удобный офис с яркими лампами под потолком и современной обстановкой так не походил на помещения первого этажа. Здесь стояли стенки с книгами и кожаный диван, на журнальном столике из оргстекла – массивный серебряный поднос с чашками, блюдцами и дымящимся чайником.

– Чаю? – предложил Опдаал гостю.

Тот кивнул: «Да, спасибо», и зашел за письменный стол, чтобы полюбоваться чудесным видом из окна: за деревьями просматривалось прозрачное, словно отполированное озеро, на котором искрилась блестящая водная рябь.

– Восхитительное зрелище, – сказал Макбрайд.

Опдаал согласно кивнул, разливая по чашкам чай.

– С сахаром?

– Нет, добавьте немного молока, – ответил Макбрайд и тут, заметив компьютер на столе директора, склонил набок голову и нахмурился. – А где диск «А»? – поинтересовался он.

– Извини, что?

– Флоппи-дисковод, для дискет.

– Ах ты об этом, – ответил босс. – Здесь нет дисковода.

Макбрайд искренне удивился:

– Как?

Опдаал равнодушно пожал плечами.

– Следим за тем, чтобы информация не вышла за пределы этих стен. А так она уж точно не попадет в чужие руки. – Норвежец протянул гостю чашку и, усаживаясь за письменный стол, жестом пригласил того располагаться на диване.

Директор фонда отхлебнул чаю и воскликнул:

– Итак, ты прекрасно потрудился!

– Что ж, спасибо, – ответил Макбрайд.

– Я не преувеличиваю, Льюис. Мне известно, как тяжело работать в таких местах, как Гаити. Гнусный остров, а без подготовки туда соваться вообще опасно.

– Что ж, я рискнул.

– И все-таки уверен, – продолжил директор, чуть подавшись вперед и откашлявшись, – тебе не терпится узнать, ради чего ты здесь?

Льюис переменил позу и улыбнулся:

– На этот счет у меня есть некоторые предположения: через пару месяцев заканчивается финансирование моей работы.

Директор кивнул, давая понять, что догадка верна, хотя к настоящей причине и не имеет никакого отношения:

– Да-да, правильно. Только я пригласил тебя не поэтому.

– Не поэтому? – Макбрайд поднял на босса удивленный взгляд.

– Да.

В коридоре что-то застрекотало, и собеседники обернулись на шум.

– Лифт? – удивился Лью.

Норвежец кивнул, и на его лбу стала заметна глубокая вертикальная морщина.

– Но вы же говорили…

– Наверное, кто-то из персонала, – предположил Опдаал. – Вероятно, забыли что-нибудь.

Затем шум смолк, открылся лифт, и немного погодя в кабинет постучали.

– Тебя не затруднит? – Директор указал в сторону двери.

Макбрайд нахмурился: ведь Опдаал утверждал, будто в здании никого, кроме них, нет, и лифтом советовал не пользоваться, – но решил исполнить просьбу босса.

– Да-да, сейчас, – сказал Лью, встал с дивана и направился к двери. Открыл ее и…

Все произошло в доли секунды – достаточно, чтобы дать себе отчет в происходящем, но слишком быстро, чтобы отреагировать. Макбрайд увидел человека в костюме хирурга и противогазе. Затем струя газа из пульверизатора ударила Льюису в лицо. Сноп искр. Темнота.

Вне всякого сомнения, его везли в машине «скорой помощи»: на потолке бежали по кругу отсветы красных огней маячка. Рядом сидел какой-то человек в костюме хирурга и рассматривал Лью с выражением умеренного любопытства на лице.

Макбрайд захотел спросить, что с ним произошло, но говорить он не мог: во рту пересохло, язык точно одеревенел. Он попытался что-то сказать, но прозвучало нечто невнятное, словно он был пьян. Через некоторое время Макбрайд оставил попытки издать членораздельный звук и попробовал сосредоточиться на недавнем происшествии: «Человек в маске, видимо, из какой-то спасательной службы. Наверное, произошла утечка газа или что-то в этом роде. А как же тогда баллончик в руке? Что все это значит?»

Льюис попытался приподнять голову, хотел сесть – но не смог. Он оказался пристегнут ремнями к каталке и безвольно лежал на спине, усталый и апатичный. Судя по ощущениям, ему вкололи транквилизатор, причем довольно сильный – не исключено, что тирозин. Лью закрыл глаза и подумал: «При таких обстоятельствах я должен бы испытывать страх – это здоровая реакция».

Они ехали уже около часа, и за все это время водитель так и не включил сирену – только маячок. Каждый раз, когда Макбрайд поднимал дрожащие веки, на потолке сменялись огни: красный, желтый, опять красный.

Странно: где бы они ни находились, дорога оставалась свободна. Машина «скорой помощи» двигалась со скоростью, одинаковой в течение длительного времени, словно по пустынной пригородной автотрассе. Это совершенно не увязывалось со здравым смыслом – в Цюрихе полно больниц, так зачем выезжать из города? Если случилось ЧП – а это не что иное, как ЧП, потому что иначе…

По мере того как ослабевало действие транквилизатора, где-то глубоко в груди Макбрайда начало пробуждаться беспокойство.

А потом внезапно прибыли к конечной цели, в место, о котором Льюис не имел ни малейшего представления. По гравию захрустели шины, автомобиль остановился, и маячок потух. Кто-то хлопнул дверцей так, что кабина содрогнулась, послышалась немецкая речь со швейцарским акцентом, рывком открылись задние двери. Макбрайда обдало струей свежего воздуха, и каталка, на которой он лежал, двинулась с места.

– Где я? – спросил Лью, осматриваясь: машина стояла перед необычным зданием явно современной постройки. Прямо перед глазами смутно вырисовалось лицо:

– Не говорить.

Затем они оказались внутри помещения: длинный коридор, залитая ярким светом комната, где Макбрайда оставили одного почти на полчаса. Во рту становилось все суше, и Льюис широко открытыми глазами смотрел на часы, висевшие под самым потолком на стене, покрытой эмалированной плиткой.

– Ты очень храбрый. – Голос принадлежал Опдаалу и исходил откуда-то из-под его внимательных глаз – остальная часть лица была скрыта марлевой повязкой.

Действие транквилизатора сошло на нет, и Макбрайд обнаружил, что может без труда говорить.

– Что происходит? – спросил он и, поняв, что ответа не последует, перефразировал вопрос: – Что вы делаете?

– Укол, – обратился Опдаал к кому-то другому.

Появилась игла – Макбрайд видел ее целую секунду, что-то кольнуло в вену пониже локтевого сустава – и все вокруг стало замедляться. Казалось, сердце дрогнуло и остановилось, как если бы Льюиса с силой ударили в грудь. Он перестал дышать. Охваченный паникой, Лью стал рефлекторно биться, пытаясь разорвать стягивавшие тело ремни. Он просто так не сдастся! Но ремни не поддавались, или… И тут пленник понял, в чем дело: он не связан, а парализован, обездвижен, как бабочка под стеклом.

Опдаал склонился к нему так близко, что Макбрайд ощутил на лице дыхание недавнего собеседника. Острый кончик скальпеля коснулся горла над самой грудиной и рассек кожу.

«Чш-ш-ш, – прошептал норвежец, хотя Льюис не издал ни звука. – Все будет в порядке».

Но все было далеко не в порядке: Макбрайд умирал. С тем же успехом он мог находиться под водой, оказаться замурованным в цемент или погребенным заживо. Лью уже обезумел от нехватки воздуха, когда ощутил, как что-то вошло в рану на горле. Неизвестный предмет врезался все глубже по мере того, как Опдаал методично толкал его. Затем где-то за спиной заработала механическая помпа, и Макбрайд снова задышал. Или аппарат начал делать это за него – Лью не мог сказать наверняка.

Хирург проверил реакцию зрачков на свет, просветив пациенту голову, казалось, до самого затылка, при этом оставаясь невидимым. Затем безвольное тело Макбрайда усадили почти прямо. Мгновение спустя к операционному столу кто-то подвез медицинский аппарат, и тут же другая машина, размером со средний холодильник, застрекотала, включаясь в работу. В первом приборе Льюис узнал операционный микроскоп и предположил, что второй – флюороскоп, способный генерировать активное рентгеновское излучение в ходе операции.

Норвежец снова показался в поле зрения, и к изголовью операционного стола подкатили телевизионный монитор. Прибор стоял на небольшой подставке и ярко светился. Взгляд молодого ученого автоматически обратился к нему, и к горлу подступила тошнота: в человеке на экране, с торчащей из шеи трахеотомической трубкой, Льюис узнал себя.

– Все будет в порядке, – пообещал Опдаал, – не надо волноваться. – С этими словами хирург протянул руку к стальному подносу с инструментом и пояснил: – Тебе вкололи восемь миллиграммов векурониума – вот почему ты обездвижен. Препарат парализует… – Врач помедлил. – Но, должен тебя огорчить, анестетическим действием он не обладает. – Затем кивнул в сторону небольшого экрана у стола. – Заранее извиняюсь за то, что ты увидишь, – сказал он Макбрайду, – но без монитора нам не обойтись.

Проговорив это, Опдаал обернулся к медсестре и дал знак начинать. Та, не проронив ни слова, склонилась над пациентом и, крепко сжав пальцами его верхнюю губу, оттянула ее назад.

Престарелый скандинав нагнулся к лицу своего недавнего подопечного и провел скальпелем по тому месту, где губа соединялась с десной, под самым носом. А дальше взгляд парализованного Лью приковало ужасное зрелище на мониторе: хирург принялся аккуратно отделять лицо оперируемого от черепа, стягивая с него кожу, точно перчатку, – чтобы обнажить прямой путь к мозгу.

Глава 1
7 октября 2000 года, Флорида

Дорога зачаровывала. Нико ехала вдоль побережья на юг и смотрела вперед, не в силах отвести взгляд от горизонта и почти не слушая радио, которое, кстати, передавало песни времен ее детства. Темно-красный «БМВ» модели «Z-3» катился на новеньких шинах «Мишлен» под звуки потрясающей аудиосистемы, казалось, настроенной на ее воспоминания. Никки сняла очки от солнца и включила круиз-контроль – спешить некуда.

Она задала режим поиска, и магнитола стала переключаться с канала на канал, предлагая на выбор разную музыку – от кантри до шлягеров прошлых лет. Яркая зелень олеандров разделяла пополам шоссе, вьющееся по прокаленной солнцем равнине – плоской, точно бильярдный стол, пленительной и заброшенной одновременно. Старенькие двойные дома на колесах пристроились у дороги под густыми кронами раскидистых дубов, поросших испанским бородатым мхом. Тут и там виднелись флаги Конфедерации, розовые пластмассовые фламинго на газонах – любимое украшение американцев, похоронные бюро, платные интернаты для престарелых и придорожные киоски, торгующие вареным арахисом с традиционным острым соусом «Каджан».[1]

«Флорида», – подумала Нико и, недовольно покачав головой, закатила глаза под модными очками «Рэй-Бэнс».

Все очарование здешних мест заключалось в освещении и ярко-голубом небе, в намеке на синеющий у горизонта Мексиканский залив и в самой Нико, которая подобно быстрой и дорогой машине, что неслась вперед, тоже была шедевром.

Из Вашингтона в Орландо она приехала на поезде, но в конечном пункте назначения пересела в заранее заказанный «БМВ», к тому времени уже стоявший на спецпарковке. Разумеется, Нико предпочла бы добраться сюда по воздуху, тем более что летать ей нравилось. Однако при сложившихся обстоятельствах выбирать не приходилось: перелет отпадал в основном из-за багажа. По шоссе «I-4» Нико направилась в сторону Тамиами-трейл и сразу при выезде из Тампы повернула на южное направление. Вот она, изнаночная сторона Флориды: придорожные магазинчики, кемпинги для трейлеров, парковки и бензоколонки.

Впрочем, окрестности стали меняться, едва Нико съехала с автомагистрали на Тамиами и направилась на запад к насыпному шоссе, соединяющему остров Анны-Марии с материком. Здесь все было знакомо. Вдоль дороги бежали привычные вывески на филиалах известных магазинов, закусочных и заправок: «Шоуни», «Уол-март», «Эксон». У светофора Нико мельком посмотрела вправо, и ее взгляду предстало довольно неприглядное зрелище: на тротуаре сидела неряшливого вида женщина, а рядом стояла тележка из супермаркета, доверху груженная полиэтиленовыми пакетами с каким-то хламом.

Поражала и прикрепленная к тележке картонка с каракулями следующего содержания:

«МАФИОЗНЫЕ ПОДОНКИ СЕКРЕТНЫХ СЛУЖБ

УБИЛИ ДИАНУ ДЖЕКА И АДЛАЯ

РАБЫ МАЗЕРА И ЭЛЬФА[2]

ТЫ С НИМИ!»

Загорелся зеленый, и Нико поехала дальше, оставляя позади окружающую дикость – по крайней мере сумасшедшую на тротуаре, а вместе с ней и нищенскую жизнь материка.

Путь вел в цитадель богачей – остров на границе шельфового рифа в нескольких милях к северу от Сарасоты, к роскошной песчаной косе, усыпанной плавательными бассейнами с бирюзовой водой и изумрудно-зелеными площадками для гольфа. На мерцающем песке побережья, который с высоты птичьего полета казался золотым ореолом вокруг острова, гордо высились многоэтажные элитные высотки, перемежающиеся с шикарными виллами на миллионы долларов.

По крайней мере такие картины, навеянные фотографиями и рекламными брошюрами, вставали в воображении Нико, которой прежде не доводилось бывать в этом удивительном месте. Лонгбоут-Ки, мечта старой финансовой аристократии.

При виде указателя на «Ла-Ризорт» Нико свернула на бульвар, который привел ее к парадной двери приземистой виллы с выкрашенными в абрикосовый цвет стенами. Заглушив двигатель, Никки вышла из машины и предстала перед восхищенным взглядом коридорного.

– Вселяетесь?

– Надеюсь, – ответила она и, бросив пареньку ключ, легко взбежала по ступенькам к дверям конторы.

Изнутри раздался громкий радостный возглас: «О, приветствую!» Клерк за стойкой, в отличие от Нико, был одет с расчетом на кондиционер: белая рубашка, галстук, зеленовато-пастельные брюки и блейзер.

– Брр, – поежилась Никки с мимолетной улыбкой.

Клерк засмеялся и протянул гостье карточку регистрации. Как и коридорный, парень за стойкой администратора выглядел молодо и привлекательно: светлые, коротко стриженные волосы, огонек в голубых глазах. На левом кармане яркой фланелевой куртки красовалась эмблема курорта «Ла-Ризорт»: розово-кремовая орхидея в обрамлении пальмовых ветвей.

– Бронь?

– Ага… – расслабленно протянула гостья. – Нико Салливан. Николь.

– Заполните форму, – попросил клерк, – а я тем временем сниму данные с вашей кредитки. Когда закончим, Тревис поможет с багажом.

Взяв с демонстрационного стенда брошюрку, клерк перевернул ее вверх ногами и провел шариковой ручкой линию от «Вы находитесь здесь» к зданию, помеченному как «Башня Флэглера». Затем набрал что-то на клавиатуре компьютера, потянулся под стол и извлек оттуда белую пластиковую карточку, где на фоне символа курорта красовалась фамилия Нико.

– Это ваш ключ-карта, – пояснил клерк. – Можете пользоваться им в любом месте на всей территории курорта: напитки, одежда, уроки гольфа – на ваш выбор. Предъявляете ключ – и сделка совершена.

– Спасибо! – ответила Нико, протянула руку за карточкой и лучезарно улыбнулась.

Впрочем, паренек за стойкой не спешил отдавать ключ. Он придержал его в пальцах на секунду дольше, чем нужно, заигрывая с постоялицей.

– Какие-нибудь вопросы? – проговорил клерк.

Нико мелодично засмеялась, чуть потянула на себя ключ-карту, и служащий отпустил.

– Если что-нибудь надумаю, – сказала Никки, – позвоню.

– Всегда рад помочь.

Нико провела пальцами по выбитому на карточке имени и подняла глаза:

– Номер выходит на пляж, если не ошибаюсь?

– Совершенно верно.

– Значит, увижу закат…

Клерк кивнул.

– Очень хорошо, – проговорила Никки, – впереди прекрасные вечера.

– Вы не будете разочарованы.

Когда несколько минут спустя Нико вышла из офиса отеля, ее ждал коридорный с багажом на тележке. Рядом, в тени раскидистой бугенвиллеи стоял припаркованный «БМВ».

– Авто что надо, – заметил коридорный.

– Спасибо.

Вместе они направились по пешеходной дорожке к «Башне Флэглера», болтая о недвижимости и погоде. Уже в вестибюле, когда Никки с коридорным остановились, ожидая лифта, зазвонили ее наручные часы. Раздалось настойчивое электронное чириканье, напоминающее о необходимости принять лекарство.

Коридорный улыбнулся:

– Избавьтесь от них.

– Я бы с радостью.

– Мы же во Флориде! Тут не назначают важных встреч! Здесь ты просто… плывешь по течению.

Никки вежливо посмеялась – но правда состояла в том, что у нее-то как раз и были неотложные дела: ежедневно в четыре – свидание с ноутбуком, дважды в день – с пилюлями. Лекарство представляло собой смесь солей лития. Дюран сказал, что их используют при лечении «биполярного расстройства» или маниакальной депрессии – попросту говоря, Никки страдала перепадами настроения. Как и все нормальные люди, она переживала свои взлеты и падения. Только вот взлетала Нико на самую орбиту, а падала так, что могла заработать антракоз, которым болеют разве что шахтеры. Литий же помогал ей держаться посередине между этими двумя крайностями – совсем неплохо, если вам нравится тихое, размеренное течение жизни.

Правда, подобное существование совсем не привлекало Николь. Она принадлежала к числу молодых особ, обожающих крайности. Хотя, говоря по правде, сейчас она чувствовала себя хорошо: рядом – добрый, свойский Тревис, они ждут лифта, и ничего страшного не происходит.

Отчего-то сам собой возник вопрос: почему бы не последовать примеру местного люда и просто не поплыть по течению, как выразился коридорный? Акцентировать позитивное, игнорировать негативное. Это ведь не впервые…

Никки тронула кнопку на часах и отключила сигнал. С постукиванием разъехались двери лифта, молодые люди зашли, подъемник неторопливо пополз вверх и, дрогнув, остановился на восьмом этаже. Пара поворотов по коридору на открытом воздухе – и они оказались у двери номера 806-Е. Сопровождающий вставил ключ-карту в замок и, дождавшись, когда на панели загорится зеленый, толкнул дверь рукой. Он придержал ее, пропуская в номер Никки.

– Ух ты! – выдохнула Нико, вбегая в гостиную и осматриваясь. – Здорово!

И впрямь номер был хорош: большой, просторный, обстановка в нежно-голубых и розовых тонах, длинная лоджия с ротанговой мебелью и впечатляющий вид на залив. Нико открыла балконные двери и вышла на солнце.

– Хотите, пройдемся, покажу местные достопримечательности, – предложил коридорный, складывая багаж на откидную полку возле двери.

– Спасибо, не беспокойтесь, – ответила Нико, возвращаясь в номер. – Я разберусь.

Коридорный пожал плечами и осветил ее широкой мальчишеской улыбкой, в которой чувствовалось чуть-чуть больше, чем нужно, практики.

– Как угодно.

Парень и не надеялся, что его предложение примут всерьез. Он хорошо знал, какая разновидность гостей любит ходить и любоваться красотами. Эта же постоялица, классная, как фруктовый лед на палочке в своем шербетово-зеленом открытом платье без рукавов, явно относилась к другому типу.

Нико улыбнулась, сунула коридорному в ладонь пятидолларовую купюру и проводила его к двери.

– Спасибо за помощь, – сказала она, закрывая за служащим отеля дверь, затем развернулась и подошла к футляру, где хранились компьютер и таблетки.

Порывшись в содержимом, Никки извлекла две оранжевые бутылочки из пластмассы. Та, в которой умещался месячный запас лития, оказалась почти пуста, и девушка с запоздалым сожалением вспомнила, что дома в аптечке остались еще три таких же, только целых.

Во втором пузырьке находилось лекарство, которому Нико присвоила шуточное название «Плацебо 1», надписав это слово под штампом фармацевта: «326 Николь Салливан. Принимать по предписанию врача». Препарат считался экспериментальным и даже не производился в Штатах. У него даже названия не было – только номер. Это лекарство не значилось в научном каталоге химсоединений «Мерк индекс» и не продавалось в аптеках. Поэтому его приходилось покупать за границей или выписывать по почте три-четыре раза в год, в зависимости от обстоятельств.

Пилюли словно отделяли Нико от самой себя, а тело становилось актером в пьесе, которую она наблюдала со стороны. Вероятно, в этом и заключался психотерапевтический эффект: увидеть себя такой, какой тебя видят другие. И не только – после приема «Плацебо 1» становились возможными самые удивительные вещи. Облегчался контроль над эмоциями, все реакции казались взвешенными и своевременными настолько, что при желании Нико могла бы пройти по стальному тросу от своего балкона до здания напротив. Никки с радостью принимала такое необычное состояние, благодарно ощущая свободу, не известную нормальным людям.

К тому же если от лития можно растолстеть, как только перестанешь следить за собой, то у нового лекарства побочных эффектов почти не было. Существовало лишь одно «но»: когда Николь принимала «Плацебо», что-то происходило с ее памятью. К примеру, она хорошо помнила, что случилось минуту или час назад, а вот с событиями прошлых дней возникали сложности. Впрочем, Никки так и не решила, чем считать подобное явление: отличительной особенностью препарата или простым техническим дефектом.

Открыв дверцу мини-бара, она достала бутылку воды с Эвианского водопада и открутила крышку. Вытряхнула из каждого пузырька по пилюле и, выпив лекарство, отправилась осмотреться в номере.

Все радовало глаз: большая чистая комната обставлена стильно и со вкусом. Никки нравилось окружающее – приветственная корзина фруктов, тяжелый белый махровый халат и прозрачное мыло в ванной, маленький набор для шитья и бутылочка шампанского на полпорции, лежавшая в холодильнике. Вино хоть и калифорнийское, но все равно хорошее – «Домене Карнерос». Приятный напиток.

Ознакомившись с жилищем, Нико распаковала одежду и разложила ее по шкафам. Потом разделась и стала примерять приобретенные накануне купальники, поворачиваясь перед высоким, во всю стену, зеркалом, укрепленным в нише возле ванной комнаты. Сначала ее выбор пал на черный классический купальный костюм с закрытым животом, скромный и не вызывающий, но после она передумала и предпочла ему лимонно-желтое бикини. «Вроде мне прятать нечего», – подумала девушка и потянулась за парой кожаных сандалий.

Выйдя на балкон, Нико встала у перил и залюбовалась видом на побережье. У самого корпуса гостиницы размещался плавательный комплекс с джакузи и баром у воды, чуть поодаль, между бассейном и заливом, на ветру шуршала листьями полоса пальм, а за ними радужными бликами искрилось море.

Пилюли начали действовать: Никки ощутила, что воздух у самой кожи точно растворился. Она перегнулась через перила и отпустила руки, смутно припоминая, что боится высоты. Вернее – боялась. Теперь же не осталось и намека на страх. Точно она стояла не на балконе высотки, а на полу в гостиной собственного номера.

Внизу, на пляже, смотрители методично складывали и ставили в ряд ярко-синие купальные кабинки – собственность курорта. Нико смотрела, не отводя глаз, на белую кружевную пену прибоя, с приглушенным ревом накатывающую на берег и отступающую. Снизу доносился визг купающихся в бассейне детей.

Вернувшись в номер, девушка вынула из кожаного футляра ноутбук и поставила его рядом с телефоном на столе в гостиной. С помощью кабеля подключилась к линии, затенила экран, спасаясь от бликов, и нажала кнопку выключателя. С минуту процессор проходил обычную рутину загрузки, и когда машинка приготовилась к работе, Нико щелкнула по значку интернет-провайдера «Америка онлайн». Послышались знакомый шорох и гудки – модем и сервер обменивались протоколами, – и вот она в сети.

«Так, письмо…»

По привычке Нико щелкнула на значке почтового ящика, чтобы узнать, от кого послание.

«7 октября. Эйдриен. “Где ты, Никки?”»

«Сестренка», – подумала Николь и, проигнорировав сообщение, задала адрес:

«www.programm.org».

После недолгого ожидания в левом нижнем углу экрана мелькнули слова: «Узел найден».

«Загрузка документа

1% 2% 12% 33%».

«Почему так долго?»

«Открытие страницы».

И – почти пустой экран с такой знакомой, черным по белому, надписью:

«Невозможно открыть страницу

Описание: неизвестен адрес электронного ресурса

www.programm.org

Версия 1.1.7».

Нико извлекла из кармана футляра прозрачный пластиковый лист, приложила его к экрану монитора – подошло один к одному. Трафарет-накладка на экран, походившая на некое подобие календаря, состояла из двух осей: вертикальной, разделенной на двенадцать равных долей, и горизонтальной, с градацией в тридцать одно деление. Вместе они образовывали решетку с 372 ячейками – на каждый день в году плюс семь лишних. Нико протащила курсор на ячейку, соответствующую текущей дате «7 октября», щелкнула мышкой, а затем пометила таким же образом другую, которая совпадала с датой ее рождения «11 февраля». На экране зависли маленькие песочные часы. Теперь трафарет только мешал, и Никки сняла его.

Сайт всегда загружался ровно минуту. Девушка следила за карабкающейся внизу страницы синей полоской, и вот – готово:

«Привет, Нико».

Под приветствием мигал курсор. Никки глубоко вздохнула, коснулась клавиш «Ctrl-F5», и тут началось: замелькали картинки, слова и… Присутствовало еще что-то – едва уловимый звук, который нельзя услышать, но можно почувствовать. Изображения прокручивались, сменяя друг друга с ошеломляющей скоростью, и казалось невероятным, что Никки успевает за ними следить. А ведь это удавалось ей без особого труда. Она неподвижно сидела в кресле и впитывала информацию, и лишь в глазах мелькали цветные искорки отражений.

Никки провела на курорте уже три ночи, а он так и не появился. Каждый вечер она спускалась на пляж и ждала его, но этого человека все не было. Лекарство уже начало утомлять: если принимать его слишком долго, начинаешь забывать себя.

По-иному, наверное, и не выразишься. В ее жизни уже существовали периоды, когда она ощущала свою личность, будто фантом потерянной конечности. Сложно представить, что крошечная пилюля может так воздействовать на человека, но факт оставался фактом.

«Не волнуйся. Тебе сказали, что он приедет, а они еще никогда не ошибались. Просто жди».

Никки взглянула на часы: 19.15 – и посмотрела в окно, туда, где небо только-только зарделось красным. Четвертый закат.

Подхватив полотенце, она спустилась на лифте на цокольный этаж и направилась, минуя зону отдыха с бассейнами, к небольшому деревянному мостику, ведущему на пляж.

Сезон еще не начался – всего-то начало октября, – и поэтому отдыхающих было немного. Парочка ребятишек в бассейне сражались друг с другом какими-то предметами, похожими на большие пенопластовые макаронины. В шезлонгах возлежали их мамаши с книжками в руках. Чуть поодаль две натертые маслом девчонки-подростки лежали на животах с развязанными тесемками топов. Нико подумала, что подружки заснули, потому что загорать под таким солнцем просто смехотворно.

Бассейн и прилегающую к нему зону накрыла тень, под водой засверкали таинственные огоньки, а по краям террасы начали зажигаться фонари. Продавец из обслуги деловито убирал с небольшого стенда шляпы, солнцезащитные очки, надувные игрушки и кремы для загара. Женщина лет под пятьдесят в бордовом купальнике осторожно спускалась в джакузи у бассейна – послышалось ее удовлетворенное «Уф-ф!».

Пляж оказался почти безлюдным. Видимо, отдыхающие либо уже ужинали, либо ушли переодеваться к вечерней трапезе.

И тут Нико увидела его…

На краю дощатых мостков в кресле-каталке сидел старик – там, где настил расширялся и образовывал платформу над ведущей к песку лестницей. Плечи его укутывала шаль, а глаза остановились на буреющем горизонте. Рядом стоял, облокотившись на перила, медбрат-ямаец, погруженный в музыку, которая раздавалась в наушниках его «Уолкмана». «Регги», – подумала Нико, уловив привычный ритм на фоне приглушенной плоской мелодии.

Берег был почти пуст. Кроме ямайца и старика, Никки заметила неторопливо бегущего вдоль линии прибоя человека да парочку, склонившую головы в поисках раковин.

И все. Нико осталась наедине с Нико, один на один. Ее полотенце упало на песок, и она вступила в теплые воды залива. Николь побрела навстречу заходящему солнцу, которое, казалось, балансировало на темном ободе горизонта, окрашивая небо цветом миллиона глянцевых новогодних открыток.

«Она на небесах», – подумала Никки, наблюдая, как девушка с ее фигурой и лицом входит в море. Отмель – здесь было не глубже чем по колено – тянулась на целую милю в океан. Нико отступала все дальше и дальше в море, видя, как ее отражение уменьшается в глазах старика. Наконец ее шаги замедлились, и вот она остановилась, опускаясь на колени. Откинулась на руки, нежась в теплых водах залива и слушая крики кружащих над головой чаек. Казалось, она надолго замерла в одной позе, обратив закрытые глаза к небу, затем развернулась на левой руке и одним движением встала на ноги – так быстро, что если бы кто-то взглянул на нее со стороны, то вздрогнул бы от неожиданности.

Тяжело переставляя ноги, Николь вернулась на берег, подхватила полотенце и поднялась по ступеням на мосток. Проходя мимо старика, девушка застенчиво улыбнулась и стеснительно поздоровалась. Ямаец ее даже не заметил – весь ушел в меланхоличную мелодию Боба Марли. Медбрат стоял на месте с закрытыми глазами и, покачивая плечами в такт музыке, тихо напевал: «Нет, женщина, не плачь…»

В ванне у калитки Нико ополоснула ноги, надела шлепанцы на ремешке и прошла по террасе к лифту.

Уже в номере она достала из холодильника бутылку шампанского, открыла ее с тихим хлопком и наполнила высокий фужер из тех, что стояли в застекленном шкафчике на кухне. Пригубила вино. Вкусное, даже очень.

Устроившись на диване, Никки поставила шампанское на журнальный столик и вынула из футляра ноутбук. Подсоединила его к телефону, подождала, пока загрузится центральный процессор, и с помощью пластикового трафарета направилась на секретный сайт, что посещала днем раньше. Как обычно, подвела курсор к прямоугольнику с датой, затем пометила число своего рождения, и…

«Привет, Нико».

Курсор беззвучно мигал, ожидая ответа.

Опустив пальцы на клавиатуру, она набрала: «Картинку, пожалуйста».

В тот же миг в центре монитора повисли, точно паук на конце невидимой нити, крошечные песочные часы. Через некоторое время экран полоса за полосой начал заполняться фотографией старика. Того самого, что сидел в инвалидном кресле восьмью этажами ниже.

Теперь, когда вероятность ошибки была исключена, Нико направилась к складной полке в шкафу. Здесь лежали ее вещи: потрепанный кожаный чемодан для одежды и водонепроницаемый, цвета зеленого лайма, футляр из армированного пластика с пенопластом внутри. Никки покрутила колесики на кодовом замке, язычки пружиной вышли из пазов, и футляр открылся.

Нико хозяйским взглядом окинула «инструмент».

Его части покоились в специально подогнанных пенопластовых отсеках и в сборе представляли собой самую совершенную снайперскую систему из тех, что можно купить за деньги. 24-миллиметровое дуло с цилиндрическим затвором, издав убедительный щелчок, соединилось с матово-черным стеклокевларовым стволом. Оптический прицел «Льюпольд» крепился на стволе с помощью колец и оснований в паре с биквадратным лазером. Упор обеспечивался раскладной харрисовской сошкой, а беззвучность выстрела гарантировал бельгийский геликоидальный глушитель, ввинчивавшийся в двадцатидюймовый ствол винтовки.

Нико с легкостью собрала систему – сказывалась практика, на все ушло около тридцати секунд – и испробовала спуск. Затем вставила в паз округлый патрон с тефлоновым покрытием и отправила его на место. В сборе – с глушителем, оптическим прицелом и лазером – винтовка весила почти одиннадцать фунтов, и поэтому для точности выстрела штатив был необходим.

Выйдя на балкон, Нико заметила, что солнце уже почти ушло под воду, а на фоне темнеющего, окрасившегося в синюшно-черный цвет неба тусклой полосой кровоточил горизонт. В вечернем бризе трепетала листва десятка подсвеченных снизу пальм.

Впрочем, старик оказался на прежнем месте: сидел в кресле, радуясь последнему вздоху уходящего дня.

Лежа на животе, Нико просунула дуло винтовки сквозь балюстраду на краю балкона и установила оружие на сошку, сняв вес с рук. Посмотрела в прицел и включила лазер: лучик кроваво-красного света замер между четвертым и шестым позвонками старика. От конца ствола до жертвы пулю отделяло менее двухсот ярдов, для Нико – легкая цель даже в сумерках, и все-таки алая точка дрогнула на спине мишени. Палец согнулся на курке, подтягивая его к Никки. Казалось, прошла вечность. Затем винтовка спазматично ударила в плечо девушки, и раздался звук – будто в соседнем номере кто-то откупорил бутылку шампанского. Старик дернулся вверх и замер, точно пронзенный разрядом электричества, но тут же обмяк, завалившись в кресло. В том, что его позвоночник перебит надвое, сомнений не оставалось.

Ни дыма, ни вспышки, которую мог бы заметить нечаянный свидетель. Нико стреляла субконичным патроном, и единственным звуком, который мог бы ее выдать, был звук хлопнувшейся в спину старика пули.

Хотя и это не имело значения. Все равно никто не обратил внимания – ни потерявшийся в песне Боба Марли ямаец, ни дети в бассейне, чей смех позвякивал в сумрачном небе, как музыка.

Нико села на пол и разобрала оружие. Шито-крыто. Поднялась на ноги и уложила части винтовки в футляр набора для подводного плавания, на их привычное место. Наконец покрутила латунные колесики кодового замка и пригубила шампанское. Теперь можно и расслабиться: с бокалом в руке она вышла на балкон, села в ротанговое кресло и стала ждать начала светопреставления.

Пока результаты ее действий оставались незамеченными: ямаец, прикрыв глаза, ритмично кивал в такт одинокому концерту «Уолкмана»; пара, искавшая раковины, и бегун давным-давно скрылись из виду; девчонки перестали загорать. Дама из джакузи, тяжело переставляя ноги, направлялась к лифтам. Ребятня все еще плескалась в бассейне, не обращая внимания на призывы матери, стоявшей над ними с полотенцем в руках и умолявшей вылезти из воды. Прошла минута, две, пять… Солнце зашло за горизонт, и в небе осталось лишь несколько тонких красных полос. Наконец, будто только теперь осознав, что почти наступила ночь, ямаец снял наушники, крепко схватил ручки кресла и покатил старика по мостку, так и не заметив, что его подопечный мертв.

Однако это не укрылось от глаз плещущихся в бассейне ребятишек. Нико увидела то же, что и дети: бездыханный старик тяжело обвис в кресле, глаза закатились, а на груди – там, где пуля, прорвав в шали дыру, выскочила и упала несчастному на колени, – расцвел кровавый бутон.

Какая-то маленькая девочка завизжала, и мать сделала ей замечание, решив, что дети балуются. Никки стояла на краю балкона, потягивая шампанское, и слушала, как женщина выговаривает дочери: «Ну все, Джесси, мое терпение лопнуло. Последний раз я тебя…» Тут голос оставил ее, дыхание пресеклось, и дама глотнула воздух. Затем последовал второй судорожный вдох, будто кто-то собирался с силами, готовясь закричать, – и ночь пронзил вопль ужаса.

Нико ушла с балкона, взяла пульт и включила телевизор. Удобно устроившись на диване, она принялась скользить по каналам, пока не нашла любимое шоу: канал 67, любительские состязания по серфингу с их весельем и морскими брызгами.

Десять минут спустя рев сирен огласил округу: примчались «скорая помощь» и три полицейские машины. Вскоре на террасу пробежала съемочная группа телевизионщиков в погоне за сенсационными кадрами: окровавленное кресло-каталка, старик, которого увозят на тележке, и медбрат-ямаец, сидящий на складном стуле, закрыв лицо руками.

Поблизости, перешептываясь и качая головами, стояли несколько постояльцев отеля с тропическими напитками в руках.

Прошло больше часа, прежде чем полицейский постучал в дверь Нико, чтобы поинтересоваться, не заметила ли она чего-нибудь подозрительного. Никки ответила, что не в курсе происходящего, и спросила, из-за чего весь сыр-бор.

– Стреляли в человека, – объяснил полицейский. – На променаде.

– Шутите!

– Нет.

– Но я ничего не слышала. Только когда «скорая» приехала, поняла: что-то стряслось.

– Никто не слышал, – подтвердил полицейский. – Пока, во всяком случае.

– Надеюсь, этому несчастному помогут.

Коп отрицательно покачал головой.

– Неужели он умер? – поразилась Нико.

– Боюсь, что да, – ответил полисмен. – Убит. Можно сказать, его пристрелили.

– Здесь, на курорте? О ужас!

Полицейский хохотнул, будто собеседница поделилась с ним чем-то забавным.

– «Ужас» – еще мягко сказано.

– То есть как?

Инспектор казался крайне растерянным.

– Не в моей компетенции распространяться о таких вещах, но это крайне глупый поступок.

– О чем вы?

– Нелепое убийство.

– Почему вы так считаете?

– Старика звали Крейн. Ему стукнуло восемьдесят два, он лечился от рака – да его все здесь знают, местная знаменитость.

– И что?

– А то, что, по словам медбрата, Крейну оставалось жить полгода – год от силы. Какой смысл? – С горестной ухмылкой коп покачал головой.

Оставить заявку на описание
?
Штрихкод:   9785170357345, 9780007863778, 5170357346
Аудитория:   Общая аудитория
Бумага:   Газетная
Масса:   240 г
Размеры:   164x 108x 22 мм
Тираж:   16 000
Литературная форма:   Роман
Сведения об издании:   Переводное издание
Тип иллюстраций:   Без иллюстраций
Переводчик:   Казанская Мария
Отзывы
Найти пункт
 Выбрать станцию:
жирным выделены станции, где есть пункты самовывоза
Выбрать пункт:
Поиск по названию улиц:
Подписка 
Введите Reader's код или e-mail
Периодичность
При каждом поступлении товара
Не чаще 1 раза в неделю
Не чаще 1 раза в месяц
Мы перезвоним

Возникли сложности с дозвоном? Оформите заявку, и в течение часа мы перезвоним Вам сами!

Captcha
Обновить
Сообщение об ошибке

Обрамите звездочками (*) место ошибки или опишите саму ошибку.

Скриншот ошибки:

Введите код:*

Captcha
Обновить