Времена и темы Времена и темы В новой книге один из старейших прозаиков Бернгард Рубен рассказывает о длительном процессе познания и осмысления прожитой им эпохи. На примере героев своих документально-психологических произведений, а также на собственном жизненном опыте построено его повествование о сложном и противоречивом взаимодействии глубинной сущности человека с действительностью, подчиненной господствующим идейным установкам времени, что приводит к личным победам и поражениям, к свершениям и трагическим ошибкам. Время 978-5-9691-1418-0
509 руб.
Russian
Каталог товаров

Времена и темы

Временно отсутствует
?
  • Описание
  • Характеристики
  • Отзывы о товаре
  • Отзывы ReadRate
В новой книге один из старейших прозаиков Бернгард Рубен рассказывает о длительном процессе познания и осмысления прожитой им эпохи. На примере героев своих документально-психологических произведений, а также на собственном жизненном опыте построено его повествование о сложном и противоречивом взаимодействии глубинной сущности человека с действительностью, подчиненной господствующим идейным установкам времени, что приводит к личным победам и поражениям, к свершениям и трагическим ошибкам.
Отрывок из книги «Времена и темы»
…Первый костер для Зощенко в ЦК КПСС, как уже говорилось, был разожжен в конце 1943 года. Опираясь на свой заработанный перед властью потенциал, Зощенко обратился тогда к Сталину с объяснительным письмом, в котором сообщал, что самая главная философская и идейная часть повести оказалась не напечатанной, а произведение его в целом прославляет разум и науку и тем самым противостоит фашизму… Ответа он не получил, но, достаточно сильно опалив грозно раскритикованного и зло осмеянного автора, выставив его напоказ, костер погасили. Опробование было произведено.
А через год с небольшим после Великой Победы появилось разгромное для художественной литературы и зачинное для всей сферы культуры постановление ЦК ВКП(б) «О журналах “Звезда” и “Ленинград”». Весь основной поток оголтелой критики и личного поношения направлялся на Зощенко и Ахматову: в послевоенном идеологическом наступлении Сталина внутри собственной страны эти две фигуры оказались незаменимы.

О Михаиле Михайловиче Зощенко в постановлении было — черным по белому — написано: …Грубой ошибкой «Звезды» является предоставление литературной трибуны писателю Зощенко, произведения которого чужды советской литературе… Редакции «Звезды» известно, что Зощенко давно специализировался на писании пустых, бессодержательных и пошлых вещей, на проповеди гнилой безыдейности, пошлости и аполитичности, рассчитанных на то, чтобы дезориентировать нашу молодежь и отравить ее сознание. Последний из опубликованных рассказов Зощенко «Приключения обезьяны» («Звезда» №5—6 за 1946 г.) представляет пошлый пасквиль на советский быт и на советских людей. Зощенко изображает советские порядки и советских людей в уродливо карикатурной форме, клеветнически представляя советских людей примитивными, малокультурными, глупыми, с обывательскими вкусами и нравами. Злостно хулиганское изображение Зощенко нашей действительности сопровождается антисоветскими выпадами. Предоставление страниц «Звезды» таким пошлякам и подонкам литературы, как Зощенко, тем более недопустимо, что редакции «Звезды» хорошо известна физиономия Зощенко и недостойное поведение его во время войны, когда Зощенко, ничем не помогая советскому народу в его борьбе против немецких захватчиков, написал такую омерзительную вещь, как «Перед восходом солнца», оценка которой, как и оценка всего литературного «творчества» Зощенко, была дана на страницах журнала «Большевик»… На Зощенко и Ахматову («и им подобным») в этом постановлении открыто, гласно налагался тотальный запрет печататься, их выбрасывали из литературы. И такой приговор даже не казался тогда наихудшим. Все дышали воздухом насилия, утвердившегося за минувшие четверть века.
Но публичное шельмование Зощенко и Ахматовой началось еще за несколько дней до появления в печати постановления ЦК, когда в Ленинград прибыл член Политбюро и секретарь ЦК ВКП(б) по идеологии и пропаганде Жданов. Он выступал там с докладами перед партийным активом города и на общем собрании ленинградских писателей, дабы сориентировать, нацелить, поднять партийную и писательскую общественность на полное одобрение начатой кампании, от которой сразу дохнуло памятным 37-м годом. Ни Зощенко, ни Ахматову не позвали на это собрание писателей. Они уже стали изгоями. Вся обрушившаяся на Зощенко хула повергла его в замешательство — он искренне считал себя советским человеком и писателем, вкладывая в это понятие свою приверженность идее народного блага. Единственной возможностью найти правду в сложившихся обстоятельствах, дать свое собственное чистосердечное объяснение с надеждой, что тебя услышат и поймут, было, по его убеждению и советам друзей, обращение к Сталину. И Зощенко опять пишет ему
Письмо…

Путы времени
В дни похорон Сталина я, старший лейтенант, служивший в гвардейской столичной дивизии, находился в воинском оцеплении у здания Дома союзов и смог беспрепятственно пройти внутрь, в знаменитый Колонный зал, где был установлен гроб с телом Вождя. С тех пор — уже более полувека — у меня сохраняются одиннадцать блокнотных листков, заполненных мелким почерком, на которые, отстранившись от удивления, я смотрю как на документ времени, эпохи, и в этом качестве привожу их здесь, в своих нынешних записках.
Только сейчас, вечером 10 марта, пришел домой впервые за эти пять дней. Как скорбно медленно они тянулись — эти траурные дни — и как беспощадно и неумолимо быстро они пронеслись... И вот мы уже проводили в последний путь Иосифа Виссарионовича Сталина, и откровенная действительность заставляет привыкать каждого к совершенно невозможной для нас мысли, что Сталина нет с нами.
Я родился, когда вся забота о народе, и в том числе обо мне, легла на плечи товарища Сталина. И все 27 лет своей жизни я связывал имя Сталина со всеми делами, которые происходили в стране. Сталинские пятилетки, Сталинская Конституция, Великая Отечественная война — речь Сталина 3 июля, битва под Москвой, Сталинград, Курск, Десять Сталинских ударов, разгром Японии, — послевоенный план восстановления и развития страны, стройки коммунизма, борьба с засухой, полезащитные лесонасаждения, борьба за мир во всем мире...

Везде, всюду — рука, ум, воля, любовь Сталина.
В жизни своей я испытал два великих потрясения — Великая Отечественная война и смерть товарища Сталина. Первое потрясение я перенес с полной внутренней уверенностью в нашей победе. Я с самого начала войны, через самые тяжелые дни 1941—1942 годов пронес, может быть, еще наивную, но безусловную веру в победу, ибо знал, что руководит всем и отвечает за все — Сталин. Перенести смерть товарища Сталина помогает мне сейчас сознание того, что есть партия, партия Ленина — Сталина. Сталин умер, но дело его живет. Дело Сталина непобедимо, ибо оно — правое дело. И вооруженные теорией, практикой, которые дал нам Сталин, его личным примером, мы пойдем по пути, указанному вождем, и дойдем до победы — до коммунизма. Но в эти дни вместе с уверенностью в нашей победе все мы ощущаем себя осиротевшими, потерявшими любимого и дорогого отца.

Сталин и смерть — это несовместимые понятия.
Утром 6 марта в 7 часов я услышал по радио сообщение о смерти тов. Сталина. Я знал, что его положение безнадежно. За эти дни — 3, 4, 5 марта — я научился ненавидеть такие слова, как «кислородная недостаточность», «аритмия», «сопорозное (глубокое бессознательное) состояние». Но мы все ждали чуда. И никто не мог
допустить мысли, что Сталин умрет. Я услышал по радио скорбный голос диктора, и до меня не сразу дошло, что говорится о смерти Сталина. Я услышал рыдания мамы на диване — и тоже до меня со всей силой еще не дошло, что Сталин умер: я не мог просто ни морально, ни умственно до конца воспринять эту весть. 27 лет я, живой и здоровый, жил вместе со Сталиным, читал Сталина, слушал, что скажет Сталин, был спокоен, потому что Сталин в Кремле... Я просто не мог переломить ни ум, ни сердце — как это так: я жив, жизнь идет, а Сталин мертв... Мысли остановились, и я понял, что в этот момент ни о чем не думаю, — самое страшное состояние — в голове пустота. Но вот пустота эта чем-то еще неясным для сознания стала наполняться. Я вышел на улицу и увидал траурные флаги. В этот миг я представил себе портрет Сталина и ужаснулся — невозможно было в сознании соединить портрет Сталина с траурными
лентами вокруг. Но первое, что я увидел, придя в полк, — портрет Сталина в траурных лентах. Портрет этот висел и вчера, и позавчера на большом щите, где вывешивались бюллетени о его здоровье. Теперь все было снято. Один портрет в траурном обрамлении. А в голове у меня, где-то в глубине, сначала тихо, потом шире и сильнее что-то звучало, звучало, и звуки становились отчетливее, скорбные звуки похоронного марша... Весь день потом — что бы ни делал — я чувствовал и слышал звуки скорби и печали — похоронный марш Шопена. У нас в полку было много работы в те дни — полк должен был проходить по Красной площади в день похорон.
8 марта я был в Колонном зале. 7 часов вечера. Пользуясь своей военной формой и тем, что в оцеплениях и на постах стояли наши солдаты, я подошел к Колонному залу. Вся Москва была в те дни и ночи у дверей Дома союзов. Длинный, бесконечный живой поток двигался от Курского вокзала по Садовому кольцу до улицы Чехова. Оттуда по Пушкинской улице к Колонному залу. Люди по 12 часов стояли, шли и шли, чтобы прийти в Колонный зал.
Весь Дом союзов — в венках. Венки снаружи, всё в венках внутри. Иду по лестнице вверх, на второй этаж. Красный шелк тяжелыми темными складками свешивается с потолка, протянут вместе с черным крепом от люстр к углам. Еще из двери я увидал гроб с телом Сталина. Неподвижное лицо, седые волосы, руки сложены. У гроба на шелковых подушках — маршальская звезда, ордена, медали. Гроб наклонен, и мертвое лицо Сталина хорошо видно. Вот в этот момент, когда между мной, живым и здоровым, и лежащим в гробу товарищем Сталиным возникла таинственная сверхъестественная грань, за которую не может проникнуть мысль живого человека и с которой не может примириться его чувство, — в этот момент я впервые понял (не умом, а всем существом, душой), что Сталин умер, что случилось это совершенно невозможное трагическое событие.
Я оглянулся вокруг и увидел людей, которые, очевидно, долгое время уже находились у гроба. То остро-болезненное ощущение и скорбное внимание, которое выражалось на наших лицах, тех, кто какие-то две минуты проходил мимо гроба, у них отсутствовало, ушло. Я увидел кинорежиссера Герасимова. Он стоял в стороне и смотрел куда-то в сторону от гроба. Кто-то подошел к нему, и он повернулся, перемолвился с ним. И тут я опять с новой силой, во второй раз и уже окончательно поверил, что Сталин умер.

Они, живые, стоявшие у гроба и около, продолжали жить, чувствовать, двигаться, они были способны на действия. И хотя все их соображения и чувства, взгляды и движения были направлены на то место, где стоял гроб, были связаны с этим местом, меня вдруг поразила мысль, что все они уже не ждут никакого движения, никакого действия от мертвого неподвижного тела. Я вдруг подумал, что если бы Сталин был сейчас жив, то не было бы ни этого шествия, ни музыки, ни Колонного зала; что если бы он был сейчас жив, — все вокруг смотрели бы на него и ждали бы, что он сделает, что он скажет, куда он двинется. И никто не подошел бы к Герасимову, и Герасимов бы не смотрел в этот миг в сторону. Если бы Сталин сейчас был жив — все делалось бы по его воле, а не по воле тех, кто стоял у гроба и вокруг и исполнял свои обязанности, обязанности живых по отношению к мертвому...
Неумолима смерть. И даже гений не в силах побороть ее. Человек умирает. И тогда продолжают жить его дела, его мысли, его сердце, его пример. Венки, венки... Я
бросаю последний, прощальный взгляд на гроб с телом Сталина. Мартовские сумерки на улице. Тихо. Ни гудков автомобилей, ни разговоров. Только люди, чуть ссутулившиеся от смерти близкого родного человека, идут по улицам. Смерть Сталина — горе каждой семьи, горе всех трудящихся, мое личное горе, личная утрата. И в тишине я снова слышу траурный марш, звучащий в моем мозгу, музыку, которой живые соединяются со смертью... 9 марта я был на Красной площади. На бронетранспортерах мы проехали мимо Мавзолея, отдавая последние воинские почести своему Генералиссимусу.

Оставить заявку на описание
?
Штрихкод:   9785969114180
Масса:   298 г
Размеры:   205x 133x 17 мм
Отзывы
Найти пункт
 Выбрать станцию:
жирным выделены станции, где есть пункты самовывоза
Выбрать пункт:
Поиск по названию улиц:
Подписка 
Введите Reader's код или e-mail
Периодичность
При каждом поступлении товара
Не чаще 1 раза в неделю
Не чаще 1 раза в месяц
Мы перезвоним

Возникли сложности с дозвоном? Оформите заявку, и в течение часа мы перезвоним Вам сами!

Captcha
Обновить
Сообщение об ошибке

Обрамите звездочками (*) место ошибки или опишите саму ошибку.

Скриншот ошибки:

Введите код:*

Captcha
Обновить