Безумие Дэниела О`Холигена Безумие Дэниела О`Холигена Роман \"Безумие Дэниела О'Холигена\" впервые знакомит русскоязычную аудиторию с творчеством австралийского писателя Питера Уэйра. Гротеск на грани абсурда увлекает читателя в особый, одновременно завораживающий и отталкивающий, мир. Амфора 978-5-367-01205-7
414 руб.
Russian
Каталог товаров

Безумие Дэниела О`Холигена

  • Автор: Питер Уэйр
  • Твердый переплет. Плотная бумага или картон
  • Издательство: Амфора
  • Серия: Фрам
  • Кол. страниц: 448
  • ISBN: 978-5-367-01205-7
Временно отсутствует
?
  • Описание
  • Характеристики
  • Отзывы о товаре
  • Отзывы ReadRate
Роман "Безумие Дэниела О'Холигена" впервые знакомит русскоязычную аудиторию с творчеством австралийского писателя Питера Уэйра. Гротеск на грани абсурда увлекает читателя в особый, одновременно завораживающий и отталкивающий, мир.
Отрывок из книги «Безумие Дэниела О`Холигена»
Дэниел О'Холиген лежал неподвижно, словно мертвец на палубе, под распластанной парусиной рухнувшего шезлонга. И лишь незадолго до того, как снизошло на него внезапное умиротворение, чувство безопасности, теплоты и благословенной укромности, он смог простить шезлонг. Хотелось забыть неловкие попытки его расставить, шквал вращающихся планок, внезапно выпростанных, чтобы боднуть его в живот и, беспомощного, подбросить к небу согласно мрачным законам рычага, а потом навалиться, как беспощадный борец, алчущий легкой победы.
Увы, опять неудача; но ведь лучше попытаться и проиграть, чем проиграть, даже не пытаясь? Он знал, что не лучше, ибо достичь без усилий поражения, как и достичь без усилий чего бы то ни было, парадоксальным образом представляло бы собой выдающийся успех. Дэниел О'Холиген задумался над идеальной неудачей, а в его время земля медленно проворачивалась сквозь очередной воскресный вечер, и, фильтруясь сквозь полосатую парусину упавшего шезлонга, солнечный свет омывал его мир яркими лучами основных цветов.
Единственное, что омрачало столь ясную и счастливую перспективу, — приглушенный гул, который проникал из внешнего мира и напоминал о том, что рано или поздно придется вновь погрузиться во вскипающие кошмары Дня открытых дверей и попытать счастья с диковатыми вкраплениями городского населения, рыскающего по кампусу.
В плотном гомонящем потоке он различал голоса своих университетских коллег, которые лжесвидетельствовали в рупоры, вознося славу степеням и дипломам «Золотого Запада». Высшее образование распродавалось в киосках, палатках и ларьках, паршой покрывших Центральную площадь. Не слишком популярный товар — точные и гуманитарные науки — находился на специальной распродаже «Только сегодня!» со вступительными требованиями, усеченными до такого уровня, на котором уже не говорят «нет». Непрерывная какофония то и дело акцентировалась отдаленными хлопками и грохотом — это кудесники прикладной науки изумляли и стращали свою оторопевшую аудиторию, демонстрируя ей напряжение, возгорание и энергию. Дэниела до сих пор не покидала надежда, что в один прекрасный День открытых дверей все университетские ученые-прикладники взлетят на воздух в результате какой-нибудь чудесной пиротехнической трагедии.
Где-то справа отвратительный хор музыкального факультета низводил беззащитный отрывок из Шуберта до такой бессмыслицы контрапункта, что звуки первых же тактов навсегда пресекали наслаждение последующими. Неподалеку от того места, где лежал Дэниел, дети, насупившись, наблюдали дурацкую пиесу, разыгрываемую сотрудниками «Золотого Запада».
Черт возьми, как он ненавидел Дни открытых дверей: восемь напряженных часов бегства от человеческих нелепостей, характерных для этого провинциального городка, для этого безлюдного края, покинутого прогрессом где-то на полпути от очаровательного местечка, которым он был когда-то, к оживленному мегаполису, которым он никогда не будет.
Послышались шаги, и Дэниел замер под парусиной. Лопнул воздушный шарик. Испуганно заверещал ребенок. Крикнул подросток. Родители постращали и наказали. Дэниел испугался вдруг, как бы его не затоптали, но вскоре все умолкли, и он с облегчением вздохнул. Еще пять минут под шезлонгом, чтобы собраться с силами, и придется выбираться на белый свет.
Хотя очки и соскочили от толчка, Дэниел О'Холиген сумел-таки сфокусировать взгляд в паре дюймов от своего носа, где происходила активная деятельность в почве и среди травинок, ибо его падение на землю вызвало великий хаос в насекомом царстве, где он массивно приземлился. Тысячи лохматых щупалец и дрожащих антенн, бесчисленные хоботки, щупики, усики и жгутики сучили в воздухе, собирая срочные данные, покуда обитатели производили переучет в своей вселенной после наигорестнейшего события. Обезумевшими от страха фасеточными глазами они распознали, что на их землю сверзился великий бог вместе с таинственным радужным покровом. Сотни убитых и покалеченных. Разрушены обширные общественные постройки, тоннели, питомники, жилые кварталы. Потрясение сменилось лихорадкой, вскипающие волны муравьев носились без видимой причины туда-сюда, героически перетаскивая взад-вперед предметы во много крат больше себя. Блохи кусали друг друга, сконфуженные пауки кидались во все стороны света и, оказавшись в окружении беспорядочных скопищ гнид, принимались суетливо описывать бесконечные круги.
Бог обозрел вызванное им смятение и постарался успокоить одержимых насельников травяного царства. «Да не устрашитесь, — сказал он. — Я явился меж вас, дабы доставить весть о предстоящем в этом семестре путешествии по волшебным полям, лесам и уделам Средневековья».
Только одно создание, казалось, прислушалось к словам Дэниела. Зеленый трипе*, более внимательный, чем остальные, спустился с травинки и настойчиво наблюдал за ним, покуда не был схвачен и раскушен случившимся поблизости богомолом. Богомол не спускал с бога дерзкого взора, праздно разрывая трипса на части. Он вовсе не был голоден, но поступок его оказал благоприятное воздействие на окружающих, и общая истерия прекратилась.
Жизнь насекомых понемногу вошла в норму. Пауки и муравьи заспешили по своим делам, устыдившись былого смятения, большинство блох и гнид пали жертвой измождения. Выполз червяк, что-то срыгнул и удалился туда, откуда приполз.
Время шло, и Дэниел зевнул под солнечным теплом, бальзамом, проливающимся сквозь парусину, обезболивающим и усыпляющим. Бог глубоко вздохнул. Ах, как бы он хотел провести здесь весь остаток воскресного дня!
Чтобы отвлечься от внешнего шума, Дэниел выкопал для дохлого срипса могилу. Ловко прижав головореза-богомола сучком, он умыкнул у него останки погибшего и принялся составлять из самых сообразительных муравьев похоронную процессию. Вскоре, к бешенству плененного богомола, недоеденные части трипса весьма торжественно повлекли. Череда аккуратно устроенных препятствий направляла скорбящих, и когда траурный кортеж прибыл к небольшой ямке, Дэниел конфисковал трипса и уложил его в могилу. Этот поступок изрядно озадачил скорбящих, и бог постарался облегчить их нарастающую неуверенность панихидой по усопшему, что потребовало его незамедлительного посмертного крещения. Бог остановился на имени Фабиан как, вероятно, наиболее правильном и достаточно нейтральном, дабы избежать в случае ошибки ненужных обид и кривотолков.
«Возлюбленные мои, когда тот из нас, кто был дорог многим и с кем расправились с такой незамысловатой жестокостью, внезапно призван, — здесь бог пронзил взглядом хмурого богомола, — мрачное чувство безысходности и тщеты бытия проникает в ткань нашей повседневной жизни. Однако, скажу я вам, и останки Фабиана будут мне верным свидетелем, в этом фатальном мире успех и неуспех — бессмысленные критерии. Единственное, что имеет значение, — это триумф всего, что возвышенно, над всем, что посредственно. Возвышенное поражение намного превосходит посредственный успех и гораздо реже его, ибо мир засорен посредственностью, случайное соединение которой со склонностью к тяжкому труду обрекает самых упорных на успех, невзирая на его ничтожное качество.
С другой стороны, возвышенное предприятие, благородная мысль, дерзновенное деяние уже являются сообразно своей сущности таковыми, независимо от их успеха или неуспеха, и совершенно не зависят от нали чия результата. Величественная дамба смелой конструкции, героически перекинутая через дикую предательскую реку, остается таковой, даже если она обрушится и смоет тех, кому призвана была служить, с земли в океан».
При этих словах богомол ускользнул из-под сучка. Метнувшись к могиле, он эксгумировал трипса, вызывающе вандалическим жестом откусил ему голову и убежал прочь, стиснув в жвалах то немногое, что от него уцелело. Дэниел принялся уже сколачивать из участников похоронной процессии отряд преследователей, как вдруг упавший шезлонг был с него поднят и радужные чары оказались напрочь разбиты ничем не сдерживаемым потоком яркого света, порывом васи-лискова дыхания и хорьей мордочкой Нила Перкиса.
— Ты в порядке, Дэниел?
— Перкис, ты только что растоптал похороны.
— Извини.
— Ничего страшного, ритуал вчерне уже завершен.
Нил Перкис собрал шезлонг и установил его.
— Лучше бы устроил свою экспозицию.
— Вот моя экспозиция, Нил. — Дэниел О'Холиген указал на шезлонг и мандолину, прислоненную к столбику с табличкой.
— Здесь не самое удачное место. Средневековая литература должна находиться в павильоне факультета коммуникации, а не скрываться за ним. Люди тебя не заметят, Дэниел.
— Слава Аллаху! — Дэниел осторожно опустился в шезлонг.
— Я имею в виду абитуриентов и их родителей.
— Я тоже. Заесь мое убежище, Перкис, в этом свих нувшемся мире.
Дэниел извлек из своего одеяния толстый журнал «Медиевист», открыл на случайной странице и углубился в чтение.
Перкис, непроницаемый для намеков, оглядел небольшую полулежащую фигуру.
— Я никак не могу себе представить...
— Я знаю, Нил. Это твой самый серьезный недостаток.
— Нет, я имею в виду, кто ты такой?..
— Кто я такой! Опять экзистенциализм, Нил? Должен предупредить тебя в последний раз: ты слишком интеллектуально вял, чтобы с пользой трудиться над чем-либо, кроме своей лженауки семиотики. До скорого.
— Нет, я просто хочу знать, кого ты пытаешься изобразить? Эта краска на лице, эта загадочная одежда...
— Ты не знаешь, Нил? Неужели не знаешь?
Нил Перкис, изо всех сил стараясь знать, рассматривал рассевшуюся перед ним хрупкую конструкцию. Большая часть Дэниела была упакована в красно-желтое клетчатое трико с грязными желто-лиловыми лентами, привязанными к запястьям и щиколоткам. Туфли из обмякшего синего шелка с заостренными носами и болтающимися на концах колокольчиками, свисали с края шезлонга. На другом конце тела, на расстоянии каких-то пять футов, располагалась замечательная Дэниелова голова, покрытая бледной, как рисовый пудинг, веснушчатой кожей, — ворчливая бес форменная масса, из которой торчала сердитая поросль бороды, бровей и волос На передней части головы было оттиснуто лицо стрелка «Шин фейн»*, с чертами, отто ченными в тысяче потасовок. Это было не столько лицо, сколько промежуток, выхваченный между рыжими волосами, кусок открытого пространства, из которого на Перкиса таращились два серо-зеленых глаза — по причине мощных, без оправы линз, они казались тревожно выпученными, как будто их хозяин страдал базедовой болезнью или буйным помешательством. В пользу последнего свидетельствовали широкие мазки румян, цинковых белил и пурпурного грима, образующие слой флюоресцентной жирной грязи на большей части лица. Все это увенчивал красного шелка шутовской колпак, расшитый бубенцами, которые, как сообразил Перкис, неким образом были связаны с трико, лентами и синими туфлями.
— И все-таки я не могу понять.
— Ну же, Нил! Мой облик до боли правдоподобен.
— Что-нибудь из Уолта Диснея? — обеспокоился Перкис.
— Спасибо, Перкис. Ты свободен.
Фантастическое лицо исчезло за «Медиевистом».
В поисках дальнейших подсказок Перкис проэкзаменовал прочие принадлежности экспозиции «Средневековая литература». Рядом с шезлонгом, косо вогнанная в землю, торчала подпорка для помидорной рассады и прикнопленная к ней картонка со словами «Средневековая литература», написанными настолько небрежно, что их было почти не разобрать. На подпорку опиралась мандолина.
— Но почему мандолина, Дэниел?
— А почему бы и нет?
— Один из семи гномов?
Ответа не последовало, и Перкис отбыл к своему се миотическому стенду в павильоне факультета коммуникации. В удовлетворительно опустевшем ландшафте Дэниел замкнул свои глаза, уши и мысли для окружающей действительности и вернулся к статье «Рыцарские турниры в песнях и легендах Средневековья» патриарха университетских медиевистов Туда Кнутсена из Стокгольмского университета.
Дэниел был поглощен чтением, однако время от времени выпуклые зеленые глаза некрупного преподавателя вскидывались и обводили узкий проем между павильоном факультета коммуникации и палаткой факультета образования — единственным местом, откуда внезапно могли возникнуть злонамеренные нарушители.
Группы пересекали этот промежуток, не замечая его, удачно скрытого павильоном коммуникации — большим, обшарпанным тентом, происхождение которого выдавали изображенные на выцветших наружных росписях клоуны. Внутри павильона мускусное зловоние от пота дикого зверя смешивалось с миазмами, восходящими от юнцов, которые, отпихивая друг друга, рылись в лживых брошюрах, восхвалявших журналистику, межличностное общение, анализ текста, теорию радиовещания, способы выражения и прочие предметы, чье существование Дэниел считал для себя оскорбительным. Старый цирк был на славу укомплектован клоунами; его коллеги-преподаватели обстреливали простаков-родителей мечтами о должностном статусе и грудами преступно неправдоподобной статистики, маскирующей горестные перспективы карьеры, жалованья и репутации выпускников «Золотого Запада». Фигурка вздохнула и откинулась в шезлонге. Вероятно, это будет самый обычный День открытых дверей и ни одного вопроса о средневековой литературе он ни от кого не получит. Дэниел из принципа отказался присоединиться к своим коллегам в павильоне факультета коммуникации, но ютился, тем не менее, рядом с ним, чтобы его не приняли за часть экспозиции расположенного неподалеку факультета образования. Его отвращение к специалистам по образованию было столь велико, что однажды ему даже приснилось, что залы Нюренбергского суда вновь распахнулись под международным давлением, дабы допросить, публично высмеять и казнить преподавателей факультета образования «Золотого Запада» за преступления против человечества, а именно за программу подготовки школьных учителей. Дэниел ловко нырнул за «Медиевиста», заприметив невнятно бормочущий квартет, сбившийся с курса на павильон коммуникации. Лишь двое из них имели достоверно определимый пол: пара сумрачнолицых женщин, возмутительно толстых, спеленутых в синтетические ткани и дешевый трикотаж.

Подозрительное, давно нуждающееся в эпиляции лицо старшей было охвачено плотным, свирепым перманентом, тогда как прическа младшей могла быть разве что наказанием за сотрудничество с нацистами. Мать и дочь, — дедукти-ровал Дэниел образцы местной женственности, сцепившиеся в поединке за первенство в вопиюще дурном вкусе. Две другие персоны покрупнее забрели ему в тыл, соревнуясь, как видно, за минимальный IQ, и по их пустым глазам и спотыкающейся поступи Дэниел понял, что ему лучше всего бежать. Наверняка отец и сын. Парень заслуживал более высокой оценки за свой разинутый рот и аденоидалыюе выражение, отец же нес печать глубочайшего замешательства на обветренном лице, из которого толстый язык и впрямь свисал наружу. Черт возьми! Они заметили его. Они при ближаются! Дэниел сжался за «Медиевистом», не в силах унять тревогу.
— Это что это тут? — провизжал мерзкий перманент. Ее волосами вполне можно было драить кастрюли.
— Читайте надпись, — отрезал Дэниел.
— Не могу, — парировала она.
Неграмотная! Бог мой! Значит, это скотоводы с западных холмов, с сознанием столь чахлым и ущербленным поколениями кровосмесительных браков, что они не способны думать ни о чем более облагораживающем, чем прирост веса скота для бойни. Дэниел ждал целую минуту, скрытый журналом, но подошедшие не шелохнулись.
— А ты, это, кто? — провыл отец, как будто обращаясь к инопланетянину.
— А кого я вам напоминаю?
— Деда Мороза! — завопила услужливая девица.
— Какая-то, типа, космическая штука, — нечленораздельно прогудел юнец через свои аденоиды. Они, конечно, скоро уйдут, но что если начнет собираться толпа? Этого ему не вынести. Где же Алисон?
— А какой за это приз? — потребовал перманент. — Мы не хотим больше люля-кебабов. Если опять кебабы, я не стану отгадывать.
Дэниел возблагодарил бога за экспозицию факультета биологии.
- Да-да, люля-кебабы, если отгадаете. Дюжина ке бабов! - воскликнул он. Когда он снова поднял взгляд, все четверо уже ретировались. Апельсиновый сок и люля-кебабы - жемчужины нынешнего года в короне факультета биологии, и хотя их связь с предметом не совсем очевидна, другие факультеты безмерно завидовали. Биологи всегда такие изобретательные.

Оставить заявку на описание
?
Штрихкод:   9785367012057
Аудитория:   Общая аудитория
Бумага:   Газетная
Масса:   396 г
Размеры:   205x 132x 25 мм
Оформление:   Частичная лакировка
Литературная форма:   Авторский сборник
Сведения об издании:   Переводное издание
Тип иллюстраций:   Без иллюстраций
Переводчик:   Шимановская В.
Отзывы
Найти пункт
 Выбрать станцию:
жирным выделены станции, где есть пункты самовывоза
Выбрать пункт:
Поиск по названию улиц:
Подписка 
Введите Reader's код или e-mail
Периодичность
При каждом поступлении товара
Не чаще 1 раза в неделю
Не чаще 1 раза в месяц
Мы перезвоним

Возникли сложности с дозвоном? Оформите заявку, и в течение часа мы перезвоним Вам сами!

Captcha
Обновить
Сообщение об ошибке

Обрамите звездочками (*) место ошибки или опишите саму ошибку.

Скриншот ошибки:

Введите код:*

Captcha
Обновить