Авиатор Авиатор Новый роман от автора бестселлера «Лавр», обладателя премии «Большая книга» и «Ясная Поляна», финалиста «Русского Букера». Самый ожидаемый русский роман 2016 года, по версии Forbes и Meduza. На обложке рисунок культового художника Михаила Шемякина, созданный специально для этой книги. Евгений Водолазкин — прозаик, филолог. Автор бестселлера «Лавр» и изящного historical fiction «Соловьев и Ларионов». В России его называют «русским Умберто Эко», в Америке — после выхода «Лавра» на английском — «русским Маркесом». Ему же достаточно быть самим собой. Произведения Водолазкина переведены на многие иностранные языки. Герой нового романа «Авиатор» — человек в состоянии tabula rasa: очнувшись однажды на больничной койке, он понимает, что не знает про себя ровным счетом ничего — ни своего имени, ни кто он такой, ни где находится. В надежде восстановить историю своей жизни, он начинает записывать посетившие его воспоминания, отрывочные и хаотичные: Петербург начала ХХ века, дачное детство в Сиверской и Алуште, гимназия и первая любовь, революция 1917-го, влюбленность в авиацию, Соловки… Но откуда он так точно помнит детали быта, фразы, запахи, звуки того времени, если на календаре — 1999 год?.. АСТ 978-5-17-096655-4
259 руб.
Russian
Каталог товаров

Авиатор

Временно отсутствует
?
  • Описание
  • Характеристики
  • Отзывы о товаре
  • Отзывы ReadRate
Новый роман от автора бестселлера «Лавр», обладателя премии «Большая книга» и «Ясная Поляна», финалиста «Русского Букера». Самый ожидаемый русский роман 2016 года, по версии Forbes и Meduza. На обложке рисунок культового художника Михаила Шемякина, созданный специально для этой книги.
Евгений Водолазкин — прозаик, филолог. Автор бестселлера «Лавр» и изящного historical fiction «Соловьев и Ларионов». В России его называют «русским Умберто Эко», в Америке — после выхода «Лавра» на английском — «русским Маркесом». Ему же достаточно быть самим собой. Произведения Водолазкина переведены на многие иностранные языки.
Герой нового романа «Авиатор» — человек в состоянии tabula rasa: очнувшись однажды на больничной койке, он понимает, что не знает про себя ровным счетом ничего — ни своего имени, ни кто он такой, ни где находится. В надежде восстановить историю своей жизни, он начинает записывать посетившие его воспоминания, отрывочные и хаотичные: Петербург начала ХХ века, дачное детство в Сиверской и Алуште, гимназия и первая любовь, революция 1917-го, влюбленность в авиацию, Соловки… Но откуда он так точно помнит детали быта, фразы, запахи, звуки того времени, если на календаре — 1999 год?..
Отрывок из книги «Авиатор»
Говорил ей: в холода носи шапку, ина-
че отморозишь уши. Посмотри, го-
ворил, сколько сейчас прохожих без
ушей. Она соглашалась, мол, да-да,
надо бы, но не носила. Смеялась над
шуткой и продолжала ходить без
шапки. Такая вот картинка всплыла
в памяти, хотя о ком здесь идет речь — ума не
приложу.
Или, допустим, вспомнился скандал — безобраз-
ный, изнурительный. Непонятно где разыгравший-
ся. Обидно то, что начиналось общение хорошо,
можно сказать, доброжелательно, а потом слово за
слово все переругались. Главное, самим же потом ста-
ло удивительно — почему, зачем?
Кто-то заметил, что часто так бывает на помин-
ках: часа полтора говорят о том, каким покойник
был хорошим человеком. А потом кто-то из при-
шедших вспоминает, что был покойник, оказывает-
ся, не только хорошим. И тут, как по команде, мно-
гие начинают высказываться, дополнять — и мало-
помалу приходят к выводу, что был он, вообще-то,
первостатейным мерзавцем.
Или совсем уж фантасмагория: кому-то дают по
голове куском колбасы, и вот этот человек катится по
наклонной плоскости, катится и не может остано-
виться, и от этого качения кружится голова…
Моя голова. Кружится. Лежу на кровати.
Где я?
Шаги.
Вошел неизвестный в белом халате. Стоял, поло-
жив руку на губы, смотрел на меня (в дверной щели
еще чья-то голова). Я же, в свою очередь, смотрел на
него — не открываясь как бы. Из-под неплотно сом-
кнутых ресниц. Он заметил их дрожание.
— Проснулись?
Я открыл глаза. Приблизившись к моей кровати,
неизвестный протянул руку:
— Гейгер. Ваш врач.
Я вытащил из-под одеяла правую руку и почув-
ствовал бережное рукопожатие Гейгера. Так касают-
ся, когда боятся сломать. На мгновение он оглянул-
ся, и дверь захлопнулась. Не отпуская моей руки,
Гейгер наклонился ко мне:
— А вы — Иннокентий Петрович Платонов, не
так ли?
Я не мог этого подтвердить. Если он так говорит,
значит, имеет на то основания. Иннокентий Петро-
вич… Я молча спрятал руку под одеяло.
— Вы ничего не помните? — спросил Гейгер.
Я покачал головой. Иннокентий Петрович Пла-
тонов. Респектабельно. Немного, может быть, лите-
ратурно.
— Помните, как я сейчас подошел к кровати? Как
назвал себя?
Зачем он так со мной? Или я действительно со-
всем плох? Выдержав паузу, говорю скрипуче:
— Помню.
— А до этого?
Я почувствовал, как меня душат слезы. Они вы-
рвались наружу, и я зарыдал. Взяв с прикроватного
столика салфетку, Гейгер вытер мне лицо.
так мало событий, о которых стоит помнить, а вы
расстраиваетесь.
— Моя память восстановится?
— Очень на это надеюсь. У вас такой случай, что
ничего нельзя утверждать наверное. — Он поставил
мне градусник. — Знаете, вы вспоминайте поболь-
ше, здесь важно ваше усилие. Нужно, чтобы вы сами
всё вспомнили.
Вижу волосы в носу Гейгера. На подбородке ца-
рапины после бритья.
Спокойно смотрит на меня. Высокий лоб, пря-
мой нос, пенсне — будто кто-то его нарисовал.
Есть лица настолько типичные, что кажутся выду-
манными.
— Я попал в аварию?
— Можно сказать и так.
В открытой форточке воздух палаты смешивает-
ся с зимним воздухом за окном. Становится мут-
ным, дрожит, плавится, и вертикальная планка рамы
сливается со стволом дерева, и ранние сумерки —
где-то я уже это видел. И влетающие снежинки ви-
дел. Тающие, не долетев до подоконника… Где?
— Я ничего не помню. Только мелочи какие-то —
снежинки в больничной форточке, прохлада стекла,
если к нему прикоснуться лбом. Событий — не
помню.
— Я бы мог вам, конечно, напомнить что-то из
происходившего, но жизнь во всей полноте не пере-
скажешь. Из вашей жизни я знаю только самое
внешнее: где вы жили, с кем имели дело. При этом
мне неизвестна история ваших мыслей, ощуще-
ний — понимаете? — Он вытащил у меня из под-
мышки градусник. — 38,5. Многовато.
Понедельник
Вчера еще не было времени. А сегодня — понедельник.
Дело было так. Гейгер принес карандаш и толстую
тетрадь. Ушел. Вернулся с подставкой для письма.
— Всё, что произошло за день, записывайте.
И всё, что из прошлого вспомните, тоже записывай-
те. Этот ежедневник — для меня. Я буду видеть, как
быстро мы в нашем деле продвигаемся.
— Все мои события пока что связаны с вами. Зна-
чит, писать про вас?
— Abgemacht. Описывайте и оценивайте меня
всесторонне — моя скромная персона потянет за со-
бой другие нити вашего сознания. А круг вашего
общения мы будем расширять постепенно.
Гейгер приладил подставку над моим животом.
Она печально приподнималась с каждым моим вздо-
хом, словно сама вздыхала. Гейгер поправил. От-
крыл тетрадь, вставил мне в пальцы карандаш — что,
вообще говоря, лишнее. Я хоть и болею (спрашива-
ется — чем?), но руками-ногами двигаю. Что, соб-
ственно, записывать — ничего ведь не происходит
и ничего не вспоминается.
Тетрадь огромная — хватило бы для романа.
Я кручу в руке карандаш. Чем же я все-таки болею?
Доктор, я буду жить?
— Доктор, какое сегодня число?
Молчит. Я тоже молчу. Разве я спросил что-то
неприличное?
— Давайте так, — произносит наконец Гейгер. —
Давайте вы будете указывать только дни недели. Так
мы легче поладим со временем.
Гейгер — сама загадочность. Отвечаю:
— Abgemacht.
Смеется.
А я взял и записал всё — за вчера и за сегодня.
Вторник
Сегодня познакомился с сестрой Валентиной.
Стройна. Немногословна.
Когда она вошла, прикинулся спящим — это
уже входит в привычку. Потом открыл один глаз
и спросил:
— Как вас зовут?
— Валентина. Врач сказал, вам нужен покой.
На все дальнейшие вопросы не отвечала. Стоя
спиною ко мне, драила шваброй пол. Торжество рит-
ма. Когда наклонялась, чтобы прополоскать в ведре
тряпку, под халатом проступало ее белье. Какой уж
тут покой…
Шучу. Сил — никаких. Утром мерил температу-
ру — 38,7, Гейгера это беспокоит.
Меня беспокоит, что не получается отличать вос-
поминания от снов.
Неоднозначные впечатления сегодняшней ночи.
Лежу дома с температурой — инфлюэнца. Бабушки-
на рука прохладна, градусник прохладен. Снежные
вихри за окном — заметают дорогу в гимназию,
куда я сегодня не пошел. Там, значит, дойдут на пе-
рекличке до “П” (скользит по журналу, весь в мелу,
палец) и вызовут Платонова.
А Платонова нет, докладывает староста класса,
он остался дома в связи с инфлюэнцей, ему, поди,
“Робинзона Крузо” читают. В доме, возможно,
слышны ходики. Бабушка, продолжает староста,
прижимает к носу пенсне, и глаза ее от стекол вели-
ки и выпуклы. Выразительная картинка, соглашается
учитель, назовем это апофеозом чтения (оживление
в классе).
Суть происходящего, говорит староста, если
вкратце, сводится к следующему. Легкомысленный
молодой человек отправляется в морское путеше-
ствие и терпит кораблекрушение. Его выбрасывает
на необитаемый остров, где он остается без средств
к существованию, а главное — без людей. Людей нет
вообще. Если бы он с самого начала вел себя благо-
разумно… Я не знаю, как это выразить, чтобы не
впасть в менторский тон. Такая как бы притча о блуд-
ном сыне.
На классной доске (вчерашняя арифметика)
уравнение, доски пола хранят влагу утренней убор-
ки. Учитель живо представляет себе беспомощное
барахтанье Робинзона в его стремлении достичь бе-
рега. Увидеть катастрофу в ее истинном размахе ему
помогает картина Айвазовского “Девятый вал”.
Молчание потрясенного учителя не прерывается ни
единым возгласом. За двойными рамами едва слыш-
ны колёса экипажей.
Я и сам нередко почитывал “Робинзона Крузо”,
но во время болезни не очень-то почитаешь. Резь
в глазах, строки плывут. Я слежу за бабушкиными
губами. Перед тем как перевернуть страницу, она
подносит к губам палец. Иногда прихлебывает
остывший чай, и тогда на “Робинзона Крузо” летят
едва заметные брызги. Иногда — крошки от съеден-
ного между главами сухаря. Выздоровев, я внима-
тельно перелистываю прочитанное и вытряхиваю
хлебные частицы, высохшие и сплющенные.

Оставить заявку на описание
?
Штрихкод:   9785170966554
Аудитория:   18 и старше
Бумага:   Офсет
Масса:   495 г
Размеры:   205x 135x 25 мм
Тираж:   15 000
Литературная форма:   Роман
Тип иллюстраций:   Без иллюстраций
Отзывы
Найти пункт
 Выбрать станцию:
жирным выделены станции, где есть пункты самовывоза
Выбрать пункт:
Поиск по названию улиц:
Подписка 
Введите Reader's код или e-mail
Периодичность
При каждом поступлении товара
Не чаще 1 раза в неделю
Не чаще 1 раза в месяц
Мы перезвоним

Возникли сложности с дозвоном? Оформите заявку, и в течение часа мы перезвоним Вам сами!

Captcha
Обновить
Сообщение об ошибке

Обрамите звездочками (*) место ошибки или опишите саму ошибку.

Скриншот ошибки:

Введите код:*

Captcha
Обновить