Сыновья Сыновья \"Жемчужина мирового исторического романа. Увлекательная хроника одного из самых неоднозначных периодов истории Римской империи. Герои, противостоящие всей мощи регулярной римской армии, ведут отчаянную борьбу за независимость Иудеи. Их отвага граничит с обреченностью. Но мужество их не знает себе равных…\" АСТ 978-5-17-063482-8
152 руб.
Russian
Каталог товаров

Сыновья

Сыновья
Временно отсутствует
?
  • Описание
  • Характеристики
  • Отзывы о товаре
  • Отзывы ReadRate
"Жемчужина мирового исторического романа.
Увлекательная хроника одного из самых неоднозначных периодов истории Римской империи. Герои, противостоящие всей мощи регулярной римской армии, ведут отчаянную борьбу за независимость Иудеи. Их отвага граничит с обреченностью. Но мужество их не знает себе равных…"
Отрывок из книги «Сыновья»
ЧАСТЬ ПЕРВАЯ. ПИСАТЕЛЬ


Когда писатель Иосиф Флавий узнал от своего секретаря, что император
при смерти (*1), ему удалось сохранить невозмутимость. Он даже принудил
себя работать, как обычно. Хорошо, правда, что секретарь сидел у
письменного стола, а Иосиф ходил взад и вперед позади него. Видеть перед
собой нынче это спокойное, вежливо-насмешливое лицо ему было бы трудно.
Но, как и всегда, он не потерял власти над собой, выдержал, только через
час заявил, что на сегодня - довольно.
Однако едва Иосиф остался один, как взгляд его горячих, удлиненных глаз
посветлел, он глубоко вздохнул, просиял. Веспасиан при смерти. Его
император. Он произнес вслух по-арамейски несколько раз с глубоким
удовлетворением:
- Он умирает, император. Теперь он умирает, мессия, владыка всего мира,
мой император.
Он имел право назвать его "мой император". Они были связаны друг с
другом с первой встречи, когда после падения своей последней крепости
Иосиф, пленный генерал повстанческой иудейской армии, изголодавшийся и
обессиленный, предстал перед римлянином Веспасианом. При воспоминании об
этой встрече Иосиф сжал губы. Он тогда приветствовал в этом человеке
мессию, будущего императора. Мучительное воспоминание. Может быть, в нем
говорила горячка жестоких лишений, или это был только хитрый маневр,
внушенный чувством самосохранения? Тщетные вопросы. События подтвердили
его пророчество, бог подтвердил.
Он мысленно видел его, этого старика, лежавшего теперь при смерти,
видел жестокое выражение длинных губ, крупный голый крестьянский череп,
хитрые, озорные, беспощадные глаза. Любит ли он этого императора? Иосиф
силится быть справедливым. Он, иудейский полководец, передался на сторону
римлян, которые пошли войной на его страну. Он неустанно служил
посредником между Римом и своими соплеменниками, несмотря на чудовищные
поношения, которым подвергался с обеих сторон. Затем своей великой книгой
об Иудейской войне он содействовал умиротворению евреев восточной части
империи. И это было необходимо, ибо после разрушения Иерусалима и храма в
них зародилось опасное стремление снова восстать против победителей.
Вознаградил ли его умиравший сейчас человек за эти великие услуги? Он
даровал Иосифу почетную одежду, годовое содержание, поместье, полосу
пурпура, золотое кольцо знати второго ранга и право пожизненного
пользования тем домом, в котором Веспасиан жил когда-то сам. Да, на первый
взгляд кажется, что римский император Веспасиан уплатил еврейскому
государственному деятелю, генералу и писателю Иосифу бен Маттафию весь
свой долг до последнего сестерция. И все-таки теперь, когда Иосиф сводит
счеты с умирающим, его взгляд мрачен, его худое лицо фанатика полно
ненависти. Он приподнимает привешенный у пояса золотой письменный прибор -
подарок наследного принца Тита, машинально постукивает им о деревянный
стол. Император унижал его все вновь и вновь особенным, очень мучительным
способом. Швырнул ему девушку Мару, которой сам натешился досыта, принудил
его жениться на этом отбросе, хотя знал, что такая женитьба означает для
Иосифа утрату иерейского сана и отлучение. Пока Иосиф был при нем,
Веспасиан непрестанно мучил его грубыми, мужицкими, злыми шутками, может
быть, именно потому, что Иосиф владел силами и способностями, которых
Веспасиан был лишен, и император это знал. В общем, император обращался с
Иосифом так же, как вел себя искони в отношении Востока высокомерный Рим.
Восток был древнее, его цивилизация - старше, он имел более глубокие связи
с богом. Востока боялись, - он влек к себе и внушал страх. В нем
нуждались, его использовали, а в благодарность и в отместку - то
благоволили к нему, то презирали.
Иосиф вспомнил свою последнюю встречу с императором. Он стиснул зубы с
такой силой, что скулы его костистого, смугло-бледного лица выступили
вдвое резче. Это было на торжественном приеме у Веспасиана, перед самым
отъездом в его последнюю безуспешную лечебную поездку.
- Скоро мы получим новое издание вашей "Иудейской войны", доктор Иосиф?
- спросил его тогда император, и многие это слышали. - Будьте на этот раз
справедливее к вашим евреям, - добавил он своим хриплым скрипучим голосом.
- Я разрешаю вам быть справедливым. Мы теперь можем себе это позволить.
Какова наглость! Попросту отбросить его, как продажное орудие, его
книгу, как неуклюжую лесть! Лицо Иосифа покраснело, сильнее застучал он по
столу письменным прибором. Он так и слышит высокомерно-добродушные
интонации старика: "Я разрешаю вам быть справедливым". Хорошо, что рот,
произносивший подобные слова, больше уже не найдет случая произносить их.
Иосиф пытается представить себе, как мучительно искажен сейчас этот рот,
может быть, он широко открыт, может быть, плотно сжат, но, во всяком
случае, судорожно борется за последний вздох. Нелегко будет умирать его
императору. Он так полон жизни, и ему, наверно, трудновато расставаться с
этой жизнью. Да и нельзя было бы примириться, если бы ему была дарована
легкая смерть.
"Я разрешаю вам быть справедливым". Хорошо, пусть книга Иосифа
послужила к укреплению римского господства, удержала иудеев Востока от
нового восстания. Разве это не было в высшем смысле "справедливо"? Евреи
побеждены окончательно. Так изобразить их великую войну, чтобы
безнадежность нового восстания стала очевидной каждому, - разве это не
большая заслуга перед еврейством, чем перед римлянами? Ах, он слишком
хорошо знает, какой это соблазн - отдаться национальному высокомерию. Он
сам уступил этому чувству, когда вспыхнуло восстание. Но то, что он тогда
понял бесполезность столь смелого и буйного начинания, растоптал в себе
патриотическое пламя и последовал велениям разума, это было поистине
лучшим деянием его жизни, и деянием в высшем смысле справедливым.
Кто еще, как не он, смог бы написать книгу об Иудейской войне? Он
пережил эту войну и как сторонник Иерусалима, и как сторонник Рима. Он
себя не щадил, он досмотрел всю войну до ее горького конца, чтобы написать
свою книгу. Он не закрывал глаз, когда римляне сжигали Иерусалим и храм,
дом Ягве, самое гордое здание в мире. Он видел, как его соплеменники
умирали в Кесарии, в Антиохии, в Риме, как они терзали друг друга на
арене, как их топили, сжигали, травили дикими зверями на потеху
улюлюкающим зрителям. Он был единственным евреем, смотревшим, как входили
в Рим триумфальным шествием разрушители Иерусалима и как они тащили за
собой достойнейших его защитников, исполосованных бичами, жалких,
обреченных на смерть. Он это вынес. Ему было предназначено записать все,
как оно было, чтобы люди поняли смысл этой войны.
Можно написать ее историю смелее, яснее, независимее, нежели он
написал. Он делал уступки, вычеркнул не одно резкое слово, не одно
страстное исповедание, так как оно могло вызвать недовольство в
Веспасиановом Риме. Но что было лучше: добиться при некоторых компромиссах
хотя бы частичного успеха или сохранить верность принципам и не сделать
ничего?
Какое счастье, что старик умирает и его место займет Тит, друг Иосифа,
друг иудейки Береники! "Иудейка взойдет на Палатин, и тогда, - о ты,
всеблагой и величайший император Веспасиан, знай, что только тогда моя
"Иудейская война" окажет свое поистине "справедливое" воздействие. Иосиф
бегает по комнате, заранее наслаждается успехом. Машинально хватается за
густую черную треугольную бороду, которая спускается под его бритой нижней
губой тугими, холеными завитками. Он мурлычет тот древний однообразный
распев, на который в годы ранней юности, еще в Иерусалимском университете,
его учили скандировать слова Библии. Его худощавое лицо сияет гордостью и
счастьем.
Он может быть доволен достигнутым. Ему пришлось пройти через
бесчисленные мытарства, судьба трепала его больше, чем кого бы то ни было,
но, в сущности, каждая новая волна возносила его все выше. И теперь, в
сорок два года, в полном расцвете сил, он знает точно, что он может. И это
немало. Он был солдатом, был политическим деятелем; теперь он писатель, и
к тому же - по призванию, он - человек, творящий мысли, которые ведут и
солдата и политика. Ему передают язвительные, насмешливые отзывы его
греческих коллег, они издеваются над его убогим греческим языком. Пусть
издеваются. Его труд написан, мир признал этот труд. Когда он читает
отрывки из своих книг, то, несмотря на плохой греческий язык, все лучшее
римское общество теснится вокруг него, чтобы послушать. "К семидесяти семи
обращено ухо мира, и я один из них", - слышатся ему древние высокомерные
слова давно умолкшего священника. Он доволен.
Он недоволен. Его удлиненные горячие глаза мрачнеют. Он думает о тех,
кто его не признает.
Прежде всего - о Юсте, своем друге-враге, о Юсте Тивериадском, который
стоит на его пути как вечный укор со времени его первых попыток пробиться
в жизни. Какова теперь, когда Иудея политически побеждена, задача
иудейского писателя - это они оба прекрасно понимают. Победоносный Рим
должен быть побежден изнутри, духовно. Показать дух иудаизма во всем его
величии и мощному Риму, и этим прославленным, ненавистным грекам так,
чтобы они преклонились перед ним, - вот в чем теперь миссия иудейского
писателя. В ту минуту, когда Иосиф впервые взглянул с Капитолия на город
Рим, он почувствовал это. К сожалению, не он один, - почувствовал и Юст.
Да, этот Юст давно претворил свои ощущения в ясную мысль: "Бог теперь в
Италии". Иосиф уже не помнит точно, кто именно впервые произнес эти слова:
он сам или тот, другой. Но без Юста они вообще не существовали бы.
Как всегда, перед ними обоими стоит одна и та же задача: показать
западному миру сущность иудаизма, его дух, столь трудный для понимания,
столь часто скрытый под нелепыми на первый взгляд обычаями. Но только
метод Юста гораздо жестче, прямолинейнее. Этот человек но желает понять,
что без компромиссов - к римлянам и грекам не подойдешь. Когда Иосиф
наконец благополучно закончил семь книг своей "Иудейской войны", Юст и
тогда, среди бурного одобрения столицы, только улыбнулся убийственно
дерзкой улыбкой: "Я не знаю никого, кто бы лучше умел находить трамплин
для своей карьеры, чем вы", - зачеркнув этими словами труд всей жизни
Иосифа. И затем этот дерзновеннейший человек, которого, если бы не Иосиф,
уже и на свете-то не было бы, принялся писать заново Иосифову "Иудейскую
войну", какой она виделась ему, Юсту. Пусть! Иосиф не боится. Книга будет
такая же, как те несколько тощих книжонок, которые опубликовал Юст:
резкая, ясная, отшлифованная и не оказывающая никакого воздействия. Его же
собственная книга - хоть и на убогом греческом языке и с компромиссами -
выдержала испытание. Она подействовала, будет действовать, останется.
Но довольно о Юсте. Он - далеко, в своей Александрии, и пусть там
остается. Иосиф садится за письменный стол, берет рукопись Финея, своего
секретаря. Как обычно, его раздражает беглый, неряшливый почерк этого
субъекта. Разумеется, суть книги не в технике письма; но Иосиф привык к
той тщательности, с какой обычно изготовляются свитки священных еврейских
книг (*2), и он сердится.
Он быстро пробегает написанное. Да, безукоризненный греческий язык у
Финея, что и говорить! Иосифу не обойтись без его помощи. Иосиф живо и
свободно владеет арамейским и еврейским, а вот его греческому языку
недостает нюансов. Он заплатил за раба Финея очень дорого и скоро понял,
что второго такого сотрудника ему не найти. Никто лучше Финея не умел
угадывать, чего именно хочет Иосиф. Однако Иосиф скоро увидел также и то,
что Финей, гордый своим эллинством, в глубине души презирает все
еврейское. И секретарь по-своему дает это понять. Как часто, почти
издеваясь, показывает он, с какой гибкостью способен проследить все
оттенки мысли Иосифа и затем придать какой-нибудь фразе окончательную
шлифовку, которой жаждет Иосиф. Но потом, именно тогда, когда Иосиф со
всей пылкостью стремится выразить мысль или чувство в наиболее отделанной
форме, Финей отказывает ему в помощи, хитрец прикидывается дураком, ищет
усердно и услужливо и ничего не находит, наслаждается его бессильным
барахтаньем в поисках нужного слова и в конце концов оставляет его в
полном замешательстве. Несмотря на все услуги, Иосиф охотнее всего выгнал
бы его из своего дома.
Но этого нельзя. Он не в состоянии отвязаться от него, так же, как и от
Юста. Дорион, жена Иосифа, уже не может обходиться без этого человека, она
сделала его воспитателем маленького Павла, и мальчик тоже влюблен в грека
по уши.
"Семидесяти семи принадлежит ухо мира, и я один из них". Все называют
его счастливцем. Он - великий писатель в стране, где, после императора,
чтут больше всего писателя. Но этот великий писатель теперь уже не может
достичь того, чего он достиг прежде, когда только начинал и был еще не
искушен. Тогда у него нашлись силы, чтобы преодолеть отчужденность между
ним и Дорион. Тогда, в Александрии, они были одно: он и Дорион, жена его.
Как далеко это прошлое! Сколь многое изменилось за эти десять лет! Она
- снова та же египетская гречанка, что и прежде, а он - еврей.
Но теперь, когда на престол взойдет Тит и наступит великая перемена,
разве не могут вернуться времена Александрии? Дорион любит успех, Дорион
не умеет отделять мужчину от его успеха. Она, наверное, еще ничего не
знает о том, что скоро император умрет. Сейчас Иосиф пойдет к ней и сам
сообщит о счастливой перемене. Она будет сидеть перед ним, узкая, длинная,
- ее тело осталось нежным, оно не обезображено, хотя она и родила ему
детей, - она закинет назад желто-бронзовую голову, чуть посапывая коротким
носиком. Тонкими пальцами будет она машинально гладить своего кота
Кроноса, своего любимого кота, которого Иосиф терпеть не может и которого
она считает богом, как считала некогда богом благополучно околевшую кошку
Иммутфру. Он пылко желает ее, представляя себе вот такой, с мелкозубым
ртом, глуповато приоткрытым от удивления, задумчивую, в позе маленькой
девочки. Дорион - ребенок, она сохранила способность неудержимо
радоваться, словно ребенок. Видишь, как радость в ней рождается, как она
растет, как начинает сначала радоваться рот, затем глаза, затем лицо,
наконец, все тело. Она великолепна, когда радуется.
И все-таки он не пойдет к ней, чтобы сообщить радостную новость. Это
было бы слишком дешевым торжеством, это было бы признанием того, насколько
он в ней нуждается, а он должен быть с ней осторожен, он не смеет давать
себе воли, у него есть желания, с которыми она не хочет считаться.
Показать ей свою огромную жажду - значит показать свою подчиненность.
Все же ему стоит огромных усилий не пойти к ней. Он обладал
бесчисленными женщинами, он моложав, в нем есть что-то особенное, он силен
и элегантен, ему сопутствуют слава и успех, женщины бегают за ним. Но лишь
с того времени, как он знает Дорион, он знает, что такое любовь и что
такое желание, и все стихи "Песни песней" получают ныне свой смысл только
через нее. Ее кожа благоухает, как сандаловое дерево; ее дыхание,
доносящееся из выпуклого жадного рта, подобно воздуху галилейской весны.
Мало существует женщин, которых он способен любить дольше, чем
продолжается физическая близость с ними. От всех женщин в мире мог бы он
отказаться, но он не представляет себе жизни без женщины по имени Дорион.
Они - одно целое. Она - его жена, созданная из ребра его, и она это
чувствует. Чем только она не пожертвовала ради него. Сейчас же после
свадьбы он был вынужден с ней расстаться, чтобы в свите наследного принца
отправиться под стены Иерусалима и видеть падение города. А как
мужественно она держалась, когда он наконец вернулся лишь для того, чтобы
снова отослать ее! Никогда не забудет он, как она молча стояла тогда перед
ним. Легко и чисто поднимались над крутой детской шеей очертания длинной,
узкой головы с большим ртом. Она смотрела на него в упор глазами цвета
морской воды, постепенно темневшими. Он видел ее кожу, он знал, что эта
кожа сладостна, шелковиста и очень холодна. В ней была вся сладость мира -
в этой его жене Дорион, которая без конца ждала его, и вот он вернулся, и
она стояла перед ним и была вся - желание. Но он помнил о своей книге,
этой проклятой книге, ради которой столько взял на себя, и, если бы он не
стал писать ее сейчас же, она исчезла бы из его памяти навеки. Он должен
был сказать об этом Дорион, он должен был отослать ее. А она стояла перед
ним, слушала его, не удерживала, не возразила ни единого слова. Она даже
не сказала ему, что, пока он был под Иерусалимом, она родила ему сына.
Теперешняя Дорион была совсем иная, чем та. За пятнадцать месяцев, что
он писал свою книгу, эту благословенную, проклятую книгу, она снова
превратилась в насмешливую, высокомерную Дорион былых лет, в
александрийскую девушку, холодную и любопытную, начиненную легковесными
образами греческих басен. Такой пришла она к нему, когда он, закончив свою
книгу, снова призвал ее. Она стала несговорчивой, придирчивой. Теперь,
заявила она, когда введен постыдный налог на евреев (*3), она отменила
свой переход в иудейство и вовсе не намерена подвергнуть маленького Павла
обрезанию. Между ними разгорелся бурный спор. Он не хотел допустить, чтобы
его сына воспитывали, как грека, чтобы его сын оставался вне общины
избранных, верующих в единого бога. Но его брак, как брак полноправного
римского гражданина с женщиной, не имеющей права римского гражданства,
считался только наполовину законным. Павел подлежал опеке матери, считался
египетским греком так же, как и она. Без ее согласия Иосиф не мог сделать
его евреем. Было бы нетрудно добиться узаконения брака, благодаря чему
мальчик тоже был бы причислен к знати второго ранга, как и отец. Сколько
раз он уговаривал Дорион согласиться на это. Он все подготовит, ей
придется только один раз пойти в суд. Но Дорион отказывалась. Тогда, в
Александрии, она требовала, чтобы он добился права римского гражданства.
Она поставила условием их брака, чтобы он совершил невозможное и в десять
дней стал римским гражданином. А теперь она предпочитала остаться
неполноправной гражданкой, только бы мальчик и дальше находился под ее
опекой и не сделался евреем.
Павел. Иосиф горячо привязан к нему. Но Павел - сын своей матери. Его
сердце обращено к греку, к рабу, которому он, Иосиф, дал свободу. Мальчик
любит его, этого проклятого Финея. Когда Иосиф пытается подойти к сыну
ближе, тот замыкается, становится вежливым и чужим: вероятно, он стыдится
своего отца, оттого что тот - еврей. Сам он - грек, маленький Павел.
Но теперь, при Тите, все должно измениться, и разве Иосиф наконец не
разрушит стены, стоящей между ним и мальчиком? Это должно ему удаться. Он
поднимется еще выше, окружит себя еще большим успехом, и Дорион даст себя
убедить, поможет ему. Она поймет, что теперь писатель Иосиф Флавий не
может испортить будущее своего сына, даже если сделает из него еврея.
Иосиф полон надежд. Ему сорок два года, он в расцвете сил. Веспасиан
умирает. Императором будет Тит, друг Иосифа. Иосиф добьется того, чего
хочет, вытравит из своей жизни то, что ему мешает. Он напишет свою
"Всеобщую историю еврейского народа", эту книгу, о которой он грезит, а
Юст будет молчать и не найдет никаких возражений. И он, Иосиф, вернет себе
Дорион и сделает своего сына евреем и гражданином вселенной, своим первым
учеником и апостолом.
Иосиф развернул свиток пергамента, покрытый неряшливым почерком Финея.
Финей, грек, ненавидящий евреев, стоит на его пути, его нужно убрать.
Трудно будет Иосифу справляться без него. Иосиф написал "Псалом гражданина
вселенной". Вполголоса бормочет он по-еврейски стихи "Псалма":

О Ягве! Расширь мое зренье и слух,
Чтобы видеть и слышать дали твоей вселенной.
О Ягве! Расширь мое сердце,
Чтобы постичь вселенной твоей многосложность.
О Ягве! Расширь мне гортань,
Чтобы исповедать величье твоей вселенной!

Внимайте, народы! Слушайте, о племена!
"Не смейте копить, - сказал Ягве, - духа, на вас излитого,
Расточайте себя по гласу господню,
Ибо я изблюю того, кто скуп,
И кто зажимает сердце свое и богатство,
От него отвращу свой лик.

Сорвись с якоря своего, - говорит Ягве, -
Не терплю тех, кто в гавани илом зарос,
Мерзки мне те, кто гниет среди вони безделья.
Я дал человеку бедра, чтобы нести его над землей,
И ноги для бега,
Чтобы он не стоял, как дерево на своих корнях.

Ибо дерево имеет одну только пищу,
Человек же питается всем,
Что создано мною под небесами.
Дерево знает всегда лишь подобие свое,
Но у человека есть глаза, чтобы вбирать в себя чуждое ему.
И у него есть кожа, чтобы осязать и вкушать иное.

Славьте бога и расточайте себя над землями,
Славьте бога и не щадите себя над морями.
Раб тот, кто к одной земле привязал себя!
Не Сионом зовется царство, которое вам обещал я, -
Имя его - вселенная".

Это хорошие стихи, они выражают именно то, что он хочет сказать. Но они
написаны по-еврейски, и в существующем переводе они звучат бедно и
немузыкально. Свое воздействие на мир они могут оказать, лишь когда и в
греческом тексте зазвучит музыка, музыка, лившаяся со ступеней храма Ягве.
Триста лет тому назад Священное писание было переведено на греческий язык;
тогда над переводом работали семьдесят два богослова, которым его
доверили; они работали как затворники, строго разъединенные, и все же в
конце концов текст каждого дословно совпал с текстом остальных, и возникло
великолепное произведение. Но таких чудес больше не происходит. Он не
найдет семидесяти двух людей, которые перевели бы его псалом. Он не найдет
ни одного, кроме, быть может, этого Финея, да и Финей должен был бы
приложить всю свою добрую волю и все свои силы.
И все-таки псалом существует, хоть и на плохом греческом языке. Теперь,
когда Тит станет императором, писатель Иосиф Флавий может себе позволить
снова быть доктором Иосифом бен Маттафием. Он выразит свои чувства чище,
глубже, более по-еврейски, хотя бы и на худшем греческом языке. Он
откажется от Финея. Хватит с него Финея. Вопреки всему настанет час, когда
все народы поймут его псалом.
Вечером этого дня император Тит Флавий Веспасиан лежал в спальне своего
старомодного деревенского дома близ города Коссы. Когда он почувствовал,
что его конец близок, он приказал отнести себя в полученное по наследству
от бабушки этрусское имение, в котором вырос. Он любил этот крестьянский
закопченный дом, который строили поколения и к которому каждое делало
пристройки. Веспасиан ничего не изменил, оставил дом таким же неудобным и
темным, каким тот был шестьдесят лет назад, в дни его детства. Потолок был
низкий, почерневший, дверь большой комнаты без окон широко распахивалась
прямо на огромный, осененный древним дубом двор, по которому разгуливала
свинья с поросятами. Широкая кровать, возвышавшаяся всего на несколько
ладоней над полом, была вделана в невысокую нишу. Это было каменное ложе,
устланное толстым слоем шерсти, покрытое грубым деревенским холстом.
И вот теперь на эту простую спальню были устремлены взоры великого
города Рима, и не только Рима, но Италии и ближних провинций, ибо весть о
близкой кончине императора разнеслась словно на крыльях.
Возле императора находилось всего несколько человек: его сын Тит,
лейб-медик Гекатей, адъютант Флор, камердинер, парикмахер; кроме того,
Клавдий Регин, придворный ювелир, сын сицилийского вольноотпущенника и
еврейки, великий финансист, с которым император охотно советовался по
вопросам экономики. Веспасиан вызвал этого человека к своему смертному
ложу. А своего младшего сына Домициана строго-настрого приказал не
допускать.
Семь часов вечера, но сегодня 23 июня, и стемнеет еще не скоро.
Император, лежавший на своей грубой кровати, казался страшно худым.
Судороги и понос, мучившие его целый день, поутихли, но тем мучительнее
было ощущение слабости. Он думал о том, что сейчас же после смерти сенат
объявит его блаженным и причислит к сонму богов. Его длинные губы
скривились усмешкой, он обратился к врачу, слегка задыхаясь, так как ему
трудно было говорить:
- А что, доктор Гекатей, теперь уж ничего не попишешь, теперь я стану
богом? Или вы думаете, мне придется подождать, пока стемнеет?
Все с тревогой посмотрели на доктора Гекатея, ожидая его ответа.
Гекатей славился своей прямотой. Он сказал и сейчас без всяких недомолвок:
- Нет, ваше величество. Я думаю, что вам не придется ждать ночи.
Веспасиан громко засопел.
- Ну, так вот, - сказал он, - действуйте, дети мои.
Он отдал приказ, когда приблизится смертный час, одеть его, побрить,
причесать. Он не придавал особого значения внешнему виду человека, но
считал, что сенат и римский народ имеют право требовать от императора,
чтобы он умер прилично. Тит приблизился, широкое мальчишеское лицо
тридцатидевятилетнего сына было озабоченно. Он знал, как трудно будет
умирающему выдержать купанье и одевание. Но Веспасиан сделал отрицающий
жест:
- Нет, мой мальчик, дисциплина необходима.
Он попытался улыбнуться адъютанту Флору. Дело в том, что Флор, всегда
стоявший на страже приличий, страдал от пренебрежения императора к внешним
формам, от его грубого диалекта. Еще три дня назад, когда Веспасиан назвал
городок Коссу, куда хотел отправиться, "Кауза", Флор не удержался, чтобы
его не поправить, сказав, что город называется не Кауза, а Косса, на что
император ответил адъютанту Флору:
- Да, я знаю, Флаур.
- Дисциплина необходима, - повторил он с некоторым трудом на диалекте.
- Не правда ли, Флаур?
Умирающего выкупали. Иссохший старик, - грубая, морщинистая кожа,
покрытые грязно-белыми волосами живот и грудь, - висел, пыхтя, на руках
своих приближенных. Его вытерли, парикмахер склонился над ним с бритвой.
Это был хороший парикмахер, он учился у первоклассного египетского
мастера, но в качестве придворного парикмахера бедняга имел мало
возможностей показать свое мастерство. Вместо прекрасного галльского мыла
ему приходилось пользоваться дешевой лемносской глиной, ибо император
считал мыло слишком дорогим и после купания не позволял натирать себя
настоящим нардовым бальзамом (*4), а требовал ужасную неаполитанскую
имитацию. Сегодня парикмахеру было разрешено употреблять все самое
драгоценное. Из маленькой коробочки - алебастр и оникс - подарок провинции
Вифинии (*5), он вынул бальзам, ту драгоценнейшую в мире мазь, которую
вывозили ничтожнейшими порциями из глубин Аравии. В мире существовали
только две коробочки с таким бальзамом, и обе принадлежали еврейской
принцессе Беренике. Одну из них она много лет назад подарила принцу Титу,
и он отдал ее сегодня в распоряжение парикмахера. Низкая крестьянская
горница была полна благородного аромата, к которому временами примешивался
доносившийся со двора запах свиней.

Оставить заявку на описание
?
Отзывы
Найти пункт
 Выбрать станцию:
жирным выделены станции, где есть пункты самовывоза
Выбрать пункт:
Поиск по названию улиц:
Подписка 
Введите Reader's код или e-mail
Периодичность
При каждом поступлении товара
Не чаще 1 раза в неделю
Не чаще 1 раза в месяц
Мы перезвоним

Возникли сложности с дозвоном? Оформите заявку, и в течение часа мы перезвоним Вам сами!

Captcha
Обновить
Сообщение об ошибке

Обрамите звездочками (*) место ошибки или опишите саму ошибку.

Скриншот ошибки:

Введите код:*

Captcha
Обновить