После дождика в Четверг После дождика в Четверг \"\"\"После дождика в четверг\"\" - знаменательное произведение в творчестве Владимира Орлова. Это роман о становлении человека в совсем непростое время, о выборе места в этой жизни, о первых победах и разочарованиях. В сборник вошли также эссе \"\"И наступило - \"\"после войны…\"\", \"\"Таинственный мир Натальи Нестеровой\"\" \"\"Распятие и воскресение Татьяны Назаренко\"\" \"\"Романтика латиноамериканской прозы\"\" и \"\"Далеко ли поплыли каравеллы\"\".\" АСТ 978-5-17-063342-5
69 руб.
Russian
Каталог товаров

После дождика в Четверг

После дождика в Четверг
Временно отсутствует
?
  • Описание
  • Характеристики
  • Отзывы о товаре
  • Отзывы ReadRate
"""После дождика в четверг"" - знаменательное произведение в творчестве Владимира Орлова. Это роман о становлении человека в совсем непростое время, о выборе места в этой жизни, о первых победах и разочарованиях.
В сборник вошли также эссе ""И наступило - ""после войны…"", ""Таинственный мир Натальи Нестеровой"" ""Распятие и воскресение Татьяны Назаренко"" ""Романтика латиноамериканской прозы"" и ""Далеко ли поплыли каравеллы""."
Отрывок из книги «После дождика в Четверг»
ПОСЛЕ ДОЖДИКА В ЧЕТВЕРГ


Роман


1


В окно смотрела лошадиная морда.
Терехов отодрал голову от подушки.
Он не удивился бы, если бы увидел, как по склону сопки, прямо перед их
общежитием, под соснами, проехал, урча, трактор, или старенький воронежский
экскаватор, или дребезжащий вагон трамвая. Даже если бы нырнул в распадок
самодовольный сверкающий поезд метро, он и тогда глазом бы не моргнул, а
продолжал спать, потому что благодушествовало воскресенье и можно было спать
хоть до ужина. Но секунду назад он услышал конский топот, и звук этот в их
поселке, привыкшем к машинам, так удивил его, что Терехов сбросил одеяло и
соскочил с кровати.
Он натягивал выцветшие тренировочные брюки, спешил, никак не мог ногой
попасть в левую штанину, злился, а по коридору уже бежал кто-то, хлопал
дверьми, спрашивал Терехова, и кто-то кричал, указывал на третью дверь
справа.
Дверь отворилась резко. Незнакомый приземистый парень, в меховом
треухе, надвинутом на лоб назло дождливому июню, в кирзовых сапогах, подошел
к Терехову, буркнул что-то и сунул ему в руки аккуратный пакет, склеенный из
газеты.
- Вы Терехов? - спросил он запоздало.
- Я, - сказал Терехов.
Парню было лет тринадцать, он смотрел хмуро, молча переступал с ноги на
ногу, словно движением этим и мрачным выражением лица хотел сказать, что ему
надо спешить, что впереди у него дела более важные и срочные и что он,
Терехов, мог бы побыстрее ковыряться с этим паршивым пакетом.
- Он ответ просил... - сказал парень.
Пакет был от Ермакова. Вчера днем кофейная пронырливая "уазка" с
красными крестами на радиаторе и на спине увезла прораба Ермакова в больницу
села Сосновки, на ту сторону Сейбы. Ермаков был бледный, кашлял, матерился
непривычно тихо и улыбался виновато, когда вспоминал о своей температуре:
"Надо же, тридцать девять с половиной... прихватила, сушеная палка!.."
В пакет были вложены два листка бумаги в линейку и пять канцелярских
кнопок.
По первому листку торопились крупные ермаковские буквы: "Ищут
воспаление легких. К великой радости, начались еще и приступы язвы. Придется
тебе командовать. Не тужи. Выдержу. Тереби начальство. Отсыпайся по
воскресеньям. Пять кнопок я посылаю для того, чтобы ты сегодня же мог
пришпилить приказ к доске объявлений. Может быть, одна из кнопок сломается.
Жму руку. Ермаков".
Приказ был отпечатан машинкой на втором листке и сообщал, что бригадир
третьей бригады Терехов Павел Андреевич назначается исполняющим обязанности
прораба участка Сейба.
"Ну вот, - подумал Терехов. - Большая радость. Не было печали!.." Он
расстроился, потому что все было некстати: и болезнь Ермакова, и его
сегодняшнее назначение, и вообще все было некстати. Он и сам не понял, что
он имел в виду под этим "вообще все", он только вспомнил, что вчера
произошло что-то скверное и досадное, и выбросить из жизни это скверное и
досадное было нельзя.
- Он просил ответ, - сказал парень.
- Да... Я сейчас... - пробормотал Терехов. - А почему он тебе машину не
дал?
- Меня послал доктор...
Терехов сунул руку в ящик стола, стал двигать цветными карандашами и
кисточками, вытащил толстый красный карандаш, подумал: "Начальственный,
очень нужен для авторитета" - и написал на обороте листка в линейку:
"Выздоравливай, Александрыч. Глотай таблетки. За нас будь спокоен".
Записка нырнула в карман синей куртки, парень повернулся молча и пошел
к двери, стараясь быть взрослым и деловитым.
- Погоди, - сказал Терехов. - Как он там?
Парень остановился на секунду, пожал плечами удивленно, словно сказал:
"А я почем знаю?" или "А что с ним такое может случиться?", и вышел из
комнаты, хлопнув дверью.
Терехову уже не раз приходилось сталкиваться с жителями Сосновки, села
старого, кержацкого, выросшего, может быть, еще во времена протопопа
Аввакума, рядом со скитом, и он знал эту манеру всех сосновских, взрослых и
пацанья, молчать и хмуриться при встрече с незнакомыми. Терехов быстро
натянул сапоги и, сам не зная зачем, пошел за парнем сонным еще коридором,
темным и узким.
Голую спину и грудь его тут же исколол холодный дождь, он моросил всю
ночь не переставая, и терпения у него оставалось еще, наверное, на несколько
дней. Сопки, дальние и ближние, казались мокрыми, и серые куски тумана,
оторвавшиеся от серого неба, - куски грязной небесной ваты - лежали на них.
Все: и длинные щитовые дома поселка, и штабеля досок и бревен, и деревья,
поднимавшиеся от Сейбы к общежитиям, а потом выше, в серые куски ваты,
казались потерявшими цвет и размытыми дождем. И даже вода в ручье, бежавшем
к Сейбе, обычно прозрачная, игравшая в радугу солнечными лучами, была мутной
и грязной и била, суетясь, в камни на берегах и корни деревьев.
Терехов ежился, мотал головой, сбрасывая с коротких волос капли, ему
хотелось сбежать в сонное тепло общежития, но парень подвел лошадь к ручью,
и Терехов уже не мог оторвать от нее глаз.
Лошадь пила воду. Приземистая, гривастая, она наклонила голову к мутной
воде, шея ее напряглась, а ноги, короткие и сильные, вросли в жижистую
землю. Парень трепал ее по загривку и шептал ей что-то ласково и
таинственно, словно колдовал, словно только для нее и мог найти и слова и
улыбку. Терехов смотрел на мокрые бока и спину лошади, коричневые, отмытые
дождем, видел, как вздрагивали под тугой кожей начиненные энергией мускулы,
и завидовал сосновскому парню. Так и в детстве он, выросший в фабричном
городке, завидовал деревенским мальчишкам, гонявшим коней в ночное на
Острецовские и Ольговские луга. И каждый раз, когда он видел ребят,
разъезжавших верхом, ему казалось, что он лишен чего-то извечного и
прекрасного и этого извечного и прекрасного не смогут заменить никакие
радости, связанные с машинами, и что он утерял умение, переданное ему
предками, и всегда в таких случаях он испытывал необъяснимую тоску и стыд.
Парень вывел лошадь на дорогу и тут же, словно кто-то невидимый
подсадил его, оказался в седле. Терехов быстро пошел за ним и крикнул:
- Погоди!
- Ну? - обернулся парень.
- Нет, езжай, - махнул рукой Терехов, так и не придумав слов, которые
могли бы задержать нарочного из Сосновки и остановить время.
Парень, наклонившись, сказал что-то лошади, похлопал рукой по ее спине,
его треух вздрогнул, и вздрогнули его плечи, и лошадь пошла по грязной,
бурой дороге, а потом побежала, понеслась, и замелькали ее упругие
коричневые ноги, мокрые, блестящие, быстрые, замелькали под зелеными
ветками, и капли и куски грязи летели от них в стороны, а парень в синей
куртке сидел на мокрой спине лошади лихо, ловко, чертом, словно был
привинчен к ней или отлит вместе с ней на Каслиновом заводе, и движение
лошади и его было так красиво, что Терехов стоял и смотрел на них и не
обращал внимания на холодные струи, бежавшие по его груди и спине.
Терехов решил наплевать на дождь и холод и облиться водой не из
рукомойника в коридоре, как он делал обычно, а прямо из мутного ручья. Он
плескал воду ладонями на грудь и на спину, она обжигала, и Терехов смеялся и
фыркал от удовольствия.
Ему было радостно и от этой ледяной, обжигающей воды, и оттого, что он
чувствовал себя здоровым и сильным, чувствовал каждый свой мускул, и оттого,
что секунду назад он любовался движением по дороге лошади и парня, и даже
оттого, что он и сейчас еще ощущал запах этой лошади, пившей в двух шагах от
него воду.
Он разминался под соснами, сбрасывавшими тяжелые холодные капли,
придумывал упражнения потруднее, нарочно, чтобы почувствовать еще резче, как
сильны его мускулы, а поделав упражнения, стал прыгать и бегать рывками
вдоль общежития, и даже намокшие сапоги, к которым прилипла грязь, не мешали
ему. Он смахивал ладонью со лба и носа дождевые капли, подпрыгивая, шлепал
руками по сосновым веткам и прыгал снова, пока не вспомнил, что день вчера
был дрянной и ничего не изменилось.
Он опустил руки и понял вдруг, что ему противен этот колющий мерзлый
дождь и противно серое, тоскливое небо. Руки и грудь его тут же покрылись
гусиной кожей, а для того, чтобы разогреться, нужно было продолжить зарядку.
Но желание прыгать и приседать в грязи под дождем пропало, и Терехов,
наклонив голову, думая о вчерашнем, побрел в общежитие.
Событий вчера произошло много, и ничего, кроме огорчений, они ему не
принесли. Но среди них одно особенно расстроило его и вот теперь не давало
покоя. И он понимал, что его расстроило, и все же пытался обмануть себя,
иначе объяснить свое дурное настроение.
Хорошего и впрямь случилось мало. Болезнь скрутила вчера Ермакова, и
Терехову было жаль прораба, человека пожилого, искалеченного в войну,
уставшего в последние сумасшедшие недели. Без особой радости Терехов подумал
о том, что теперь на его плечи взвалены хлопоты поселка, отрезанного от
начальства и цивилизации тридцатью километрами размытой дороги.
Невеселой получилась и встреча с начальником поезда Будковым,
неизвестно как сумевшим пробраться на Сейбу из своей таежной столицы. Будков
был встревожен то ли болезнью прораба, то ли еще чем, подбадривал Терехова,
таскал его на мост и просил за мостом следить. Будков, несмотря на их
прежние стычки, Терехову нравился, и вчера Терехову хотелось сказать
начальнику поезда что-нибудь доброе, успокоить его, но на шутки Будкова он
отвечал ворчанием, и теперь ему было стыдно.
Тяжелым был у него вчера разговор с тремя парнями-дезертирами,
сбегавшими в трудную пору со стройки. Парни были отличными рабочими, очень
нужными сейчас, и все же они бежали, и никакие душеспасительные разговоры не
могли тут помочь.
Кроме всего прочего, Терехов повздорил с лохматым неудачником
Тумаркиным, трубачом, которого он переносил с трудом из-за его каждодневных
несчастий. И мало приятного было сознавать, что хорошие рабочие уезжают, а
остается Тумаркин с длинными, костлявыми, ничего не умеющими руками и с
трубой, надоевшей, как песня "Тишина".
Были вчера и другие события, вызвавшие у Терехова раздражение и досаду,
а под вечер от Рудика Островского Терехов узнал, что Олег Плахтин и Надя
решили сочетаться законным браком и подали заявление в Сосновский сельсовет.
Олег и Надя были его лучшие друзья, самые близкие, все на Сейбе уже давно
догадывались об их отношениях, и Терехов расплылся в улыбке, выслушав
Рудика. Однако было странным, что новость эту ему пришлось узнать от Рудика.
Сегодня Терехов уговаривал себя не думать об этом, и все же перед глазами
стояло вчерашнее лицо Олега, как будто незнакомое, и Терехов видел снова,
как дергалось левое веко Олега и его левая щека.
"Ну и что! Ну и что тут такого? - подумал Терехов. - Ну, волновался
человек..."
- Терехов! Павел! Иди кидать железку!
Он был уже у крыльца общежития, и парни, окружившие штангу, окликнули
его. Терехов, любивший возиться по утрам со штангой и двухпудовиком, помотал
головой и пошел в свою комнату.
Он открыл дверь и увидел Олега. Плахтин стоял у этажерки и отбирал
книги.
- Доброе утро, - улыбнулся Плахтин.
- Здравствуй, - сказал Терехов.
- Ты чего такой мрачный? - удивился Плахтин.
- Мрачный? - спросил Терехов. - Устал, наверное.
Он снял с гвоздика желтое вафельное полотенце и стал медленно растирать
кожу. Кожа горела, и было приятно.
- Забираю вещи, видишь, - Плахтин показал на открытый чемодан, - книжки
и еще кое-что. Знаешь, мы ведь решили с Надей пожениться... Заявление вчера
подали...
- Слышал, слышал, - стараясь предупредить Олегово объяснение, заговорил
Терехов.
- Ты чем-то расстроен, - сказал Олег, - я ведь вижу...
- Ничем я не расстроен, - буркнул Терехов.
- Ты обиделся? - спросил вдруг Олег.
- На кого?
- На меня и на Надю... Мы ничего не сказали...
- Какие тут могут быть обиды!
- Я ведь вижу...
- Слушай, перестань! - раздраженно сказал Терехов.
Он даже сам удивился, что может говорить таким неприязненным, даже
враждебным тоном с Олегом, как с чужим, и, смутившись, протянул ему
ермаковский приказ.
Олег рассмотрел листок и покачал головой:
- Да-а-а... Большой начальник...
Терехов подошел к стулу и стал надевать рыжую ковбойку. Ковбойка была
сшита из грубой, шершавой ткани, способной пойти на мешки для гвоздей. Он
надевал ее лениво, потому что спешить было некуда.
- Слышал радио? - сказал Олег. - Было новое покушение на де Голля.
- Страшно меня волнует де Голль, - сказал Терехов.
- На этот раз хотели из пулемета...
- А-а! - Терехов поморщился. - У французов все серьезное кончилось в
девятнадцатом веке. Теперь осталась одна оперетта.
Он ворчал, словно злился на французов, словно всерьез верил, что им
осталась одна оперетта. А злился он на себя, потому что соврал Олегу, да и
себе самому, - вовсе не ермаковский приказ был причиной его расстройства.
- Вот и все, - Олег взял набитый чемодан и пошел к двери. - Слушай,
приходи к нам. И Надя просила. А то будешь скучать. У нас веселее...
- Вам теперь хорошо, - сказал Терехов.
- Да, нам хорошо, - сказал Олег. И вдруг щека его снова задергалась.
Он быстро открыл дверь и сказал уже с порога:
- Я не прощаюсь. Ты заходи...
- Ладно...
Терехов застегнул длинную, как удар рыцарского меча - от шеи и до
пояса, молнию лыжной куртки, причесался - перед зеркалом поводил янтарной
полиэтиленовой щеткой по мокрым волосам, и надо было идти в столовую. Он
сунул в карман листок с приказом Ермакова и пять серебристых канцелярских
кнопок.

Оставить заявку на описание
?
Содержание
После дождика в четверг (Роман) c. 7-380
Слова в паузах
И наступило - "после войны..." (Эссе) c. 382-391
Таинственный мир Натальи Нестеровой (Эссе) c. 392-396
Распятие и воскресение Татьяны Назаренко (Эссе) c. 397-417
Романтика латиноамериканской прозы (Эссе) c. 418-424
Далеко ли поплыли каравеллы (Эссе) c. 425-445.
Отзывы
Найти пункт
 Выбрать станцию:
жирным выделены станции, где есть пункты самовывоза
Выбрать пункт:
Поиск по названию улиц:
Подписка 
Введите Reader's код или e-mail
Периодичность
При каждом поступлении товара
Не чаще 1 раза в неделю
Не чаще 1 раза в месяц
Мы перезвоним

Возникли сложности с дозвоном? Оформите заявку, и в течение часа мы перезвоним Вам сами!

Captcha
Обновить
Сообщение об ошибке

Обрамите звездочками (*) место ошибки или опишите саму ошибку.

Скриншот ошибки:

Введите код:*

Captcha
Обновить