Тропик Рака Тропик Рака \"Тропик Рака\". Роман Миллера, который современники называли непристойным и скандальным - мы же, потомки, можем назвать гениальным. Роман, в котором отчаянная \"ненормативность\" лексики - всего лишь обрамление для извечной истории \"кризиса середины жизни\" писателя-авангардиста, медленно шалеющего от безумия своих \"времен и нравов\"... История любви и ненависти, история творчество - и безумия... АСТ 978-5-17-063642-6
264 руб.
Russian
Каталог товаров

Тропик Рака

Временно отсутствует
?
  • Описание
  • Характеристики
  • Отзывы о товаре (1)
  • Отзывы ReadRate
"Тропик Рака". Роман Миллера, который современники называли непристойным и скандальным - мы же, потомки, можем назвать гениальным. Роман, в котором отчаянная "ненормативность" лексики - всего лишь обрамление для извечной истории "кризиса середины жизни" писателя-авангардиста, медленно шалеющего от безумия своих "времен и нравов"... История любви и ненависти, история творчество - и безумия...
Отрывок из книги «Тропик Рака»
Эти романы постепенно уступят место дневникам и автобиографиям, которые
могут стать пленительными книгами, если только человек знает, как выбрать из
того, что он называет своим опытом, то, что действительно есть его опыт, и
как записать эту правду собственной жизни правдиво.

Ральф Уолдо Эмерсон


1


Я живу на вилле Боргезе. Кругом -- ни соринки, все стулья на местах. Мы
здесь одни, и мы -- мертвецы.
Вчера вечером Борис обнаружил вшей. Пришлось побрить ему подмышки, но
даже после этого чесотка не прекратилась. Как это можно так завшиветь в
таком чистом месте? Но не суть. Без этих вшей мы не сошлись бы с Борисом так
коротко.
Борис только что изложил мне свою точку зрения. Он -- предсказатель
погоды. Непогода будет продолжаться, говорит он. Нас ждут неслыханные
потрясения, неслыханные убийства, неслыханное отчаяние. Ни малейшего
улучшения погоды нигде не предвидится. Рак времени продолжает разъедать нас.
Все наши герои или уже прикончили себя, или занимаются этим сейчас.
Следовательно, настоящий герой -- это вовсе не Время, это Отсутствие
времени. Нам надо идти в ногу, равняя шаг, по дороге в тюрьму смерти. Побег
невозможен. Погода не переменится.
Это уже моя вторая осень в Париже. Я никогда не мог понять, зачем меня
сюда принесло.
У меня ни работы, ни сбережений, ни надежд. Я -- счастливейший человек
в мире. Год назад, даже полгода, я думал, что я писатель. Сейчас я об этом
уже не думаю, просто я писатель. Все, что было связано с литературой,
отвалилось от меня. Слава Богу, писать книг больше не надо.
В таком случае как же рассматривать это произведение? Это не книга в
привычном смысле слова. Нет! Это затяжное оскорбление, плевок в морду
Искусству, пинок под зад Богу, Человеку, Судьбе, Времени, Любви, Красоте...
всему чему хотите. Я буду петь, пока вы подыхаете; я буду танцевать над
вашим грязным трупом...
Но чтобы петь, нужно открыть рот. Нужно иметь пару здоровых легких и
некоторое знание музыки. Не существенно, есть ли у тебя при этом аккордеон
или гитара. Важно желание петь. В таком случае это произведение -- Песнь. Я
пою.
Я пою для тебя, Таня. Мне хотелось бы петь лучше, мелодичнее, но тогда
ты. скорее всего, не стала бы меня слушать вовсе. Ты слыхала, как пели
другие, но тебя это не тронуло.
Сегодня двадцать какое-то октября. Я перестал следить за календарем. В
нем есть пробелы, но это пробелы между снами, и сознание скользит мимо них.
Мир вокруг меня растворяется, оставляя тут и там островки времени. Мир --
это сам себя пожирающий рак... Я думаю, что, когда на все и вся снизойдет
великая тишина, музыка наконец восторжествует. Когда все снова всосется в
матку времени, хаос вернется на землю, а хаос -- партитура действительности.
Ты, Таня, -- мой хаос. поэтому-то я и пою. Собственно, это даже и не я, а
умирающий мир, с которого сползает кожура времени. Но я сам еще жив и
барахтаюсь в твоей матке, и это моя действительность. Дремлю... Физиология
любви. Отдыхающий кит со своим двухметровым пенисом. Летучая мышь -- penis
libre. Животные с костью в пенисе. Следовательно, "костостой"... "К счастью,
-- говорит Гурмон, -- костяная структура утрачена человеком". К счастью?
Конечно, к счастью. Представьте себе человечество, ходящее с костостоем. У
кенгуру два пениса -- один для будней, другой для праздников. Дремлю...
Письмо от женщины, спрашивающей меня, нашел ли я название для моей книги.
Название? Конечно: "Прекрасные лесбиянки".
Ваша анекдотическая жизнь. Это фраза господина Боровского. Я завтракал
с ним в среду. Его жена -- высохшая корова -- во главе стола. Она учит
сейчас английский. И ее любимое слово -- "filthy", что значит "грязный",
"отвратительный", "мерзкий". Вам не понадобится много времени, что?"
разобраться, что это за язвы на заднице, эти Боровские. Но подождите...
Боровский носит плисовые костюмы и играет на аккордеоне. Неотразимое
сочетание, особенно если учесть, что он неплохой художник. Он уверяет, что
он поляк, но это, конечно, неправда. Он -- еврей, этот Боровский, и его отец
был филателистом. Вообще весь Монпарнас -- сплошные евреи. Или полуевреи,
что даже хуже. И Карл, и Пола, и Кронстадт, и Борис, и Таня, и Сильвестр, и
Молдорф, и Люсиль. Все, кроме Филмора. Генри Джордан Освальд тоже оказался
евреем. Луи Никольс -- еврей. Даже ван Норден и Шери -- евреи. Фрэнсис Блейк
-- еврей или еврейка. Титус -- еврей. Я засыпан евреями, как снегом. Я пищу
это для своего приятеля Карла, отец которого тоже еврей. Это все необходимо
понять.
Из всех этих евреев самая очаровательная -- Таня, и ради нее я бы сам
стал евреем. А почему нет? Я уже говорю, как еврей. Я безобразен, как еврей.
Кроме того, кто может ненавидеть евреев так, как еврей?
Жратва -- вот единственное, что доставляет мне ни с чем не сравнимое
удовольствие. А на нашей великолепной вилле Боргезе не найдешь даже
завалящей корочки. Я много раз просил Бориса заказывать хлеб к завтраку, но
он всегда забывает. Он, очевидно, завтракает не дома. Возвращаясь, он
ковыряет в зубах, и в его эспаньолке -- остатки яйца. Оказывается, он ходит
в ресторан из деликатности -- ему, видите ли, тяжело уписывать сытный
завтрак на моих глазах.
Взяв машинку, я перешел в другую комнату. Здесь я могу видеть себя в
зеркале, когда пишу. Таня похожа на Ирен. Ей нужны толстые письма. Но есть и
другая Таня. Таня -- огромный плод, рассыпающий вокруг свои семена, или,
скажем, фрагмент Толстого, сцена в конюшне, где закапывают младенца. Таня --
это лихорадка, стоки для мочи, кафе "Де ла Либерте", площадь Вогезов, яркие
галстуки на бульваре Монпарнас, мрак уборных, сухой портвейн, сигареты
"Абдулла", Патетическая соната, звукоусялители, вечера анекдотов, груди,
подкрашенные сиеной, широкие подвязки, "который час?", золотые фазаны,
фаршированные каштанами, дамские пальчики, туманные, сползающие в ночь
сумерки, слоновая болезнь, рак и бред, теплые покрывала, покерные фишки,
кровавые ковры и мягкие бедра... Таня говорит так, чтобы ее все слышали: "Я
люблю его!" И пока Борис сжигает свои внутренности виски, она произносит
целую речь, обращенную к нему: "Садитесь здесь ...О Борис... Россия... Что я
могу поделать?! Я полна ею!"
Ночью, глядя на эспаньолку Бориса, лежащую на подушке, я начинаю
хохотать... О Таня, где сейчас твоя теплая п...нка, твои широкие подвязки,
твои мягкие полные ляжки? В моей палице кость длиной шесть дюймов. Я
разглажу все складки и складочки между твоих ног, моя разбухшая от семени
Таня... Я пошлю тебя домой к твоему Сильвестру с болью внизу живота и с
вывернутой наизнанку маткой... Твой Сильвестр! Он знает, как развести огонь,
а я знаю, как заставить его гореть. Я вливаю в тебя горячие струи. Таня, я
заряжаю твои яичники белым огнем. Твой Сильвестр немного ревнует тебя? Он
что-то заподозрил? Что-то чувствует? Он чувствует в тебе. Таня, следы моего
большого члена. Я разутюжил твои бедра, разгладил все морщинки между ногами.
После меня ты можешь свободно совокупляться с жеребцами, баранами,
селезнями, сенбернарами. Ты можешь засовывать лягушек, летучих мышей и
ящериц в задний проход. Ты можешь срать, точно играть арпеджио, а на пупок
натягивать струны цитры. Когда я е... тебя, Таня, я делая это всерьез и
надолго. И если ты стесняешься публики, то мы опустим занавес. Но несколько
волосков с твоей п...нки я наклею на подбородок Бориса. И я вгрызусь в твой
секель и буду сплевывать двухфранковые монеты...
Проблема в том, что у Ирен не обыкновенное влагалище, а саквояж, и его
надо набивать толстыми письмами. Чем толще и длиннее, тем лучше: avec des
choses inouies[1] . Вот Илона -- это просто воплощенная манда. Я
знаю это, потому что она прислала нам несколько волосков с нее. Илона --
дикая ослица, вынюхивающая наслаждения. На каждом холме она разыгрывала
блудницу, а иногда и в телефонных будках и в клозетах. Она купила кровать
для короля Карола и кружку для бритья с его инициалами. Она лежала в Лондоне
на Тоттнем-роуд и, задрав юбку, дрочила. В ход шло все -- свечи, шутихи,
дверные ручки. Во всей стране не было ни одного фаллоса, который подошел бы
ей по размерам -- Ни одного. Мужчины влезали в нее целиком и сворачивались
калачиком. Ей нужны были раздвижные фаллосы -- не фаллосы, а
самрвзрывающиеся ракеты, кипящее масло с сургучом и креозотом. Она бы
отрезала вам член и оставила его в себе навсегда, если б вы ей только
позволили. Это была одна пизда из миллиона, эта Илона! Лабораторный
экземпляр -- и вряд ли на свете найдется лакмусовая бумага, с помощью
которой можно было бы воспроизвести ее цвет. К тому же она была врунья. Она
никогда не покупала кровать своему королю Каролу.

__________
[1] Неслыханных размеров (франц.).




Она короновала его бутылкой из-под виски по голове, и ее глотка была
полна лжи и фальшивых обещаний. Бедный Карол... он мог только свернуться
калачиком внутри нее и помереть там. Она вздохнула -- и он выпал. оттуда,
как дохлый моллюск. Огромные толстые письма, avec des choses inoui'es.
Саквояж без ручек. Скважина без ключа. У нее был немецкий рот, французские
уши и русская задница. Пизда -- интернациональная. Когда поднимался ваш
флаг, она краснела до макушки. Вы входили в нее на бульваре Жюля Ферри, а
выходили у Порт-де-Вилле. Вы набрасывали свои потроха на гильотинную повозку
-- красную повозку и, конечно, с двумя колесами. Есть одно место, где
сливаются ре-. ки Марна и Урк, где вода, сползши с плотины, застывает под
мостами точно стекло. Там сейчас лежит Илона, и канал забит стеклом и
щепками; плачут мимозы, и окна запотели туманным бздежом. Илона --
единственная из миллиона! П.. и стеклянная задница, в которой вы можете
прочесть всю историю средних веков.
Я условился сам с собой: не менять ни строчки из того, что пишу. Я не
хочу приглаживать свои мысли или свои поступки. Рядом с совершенством
Тургенева я ставлю совершенство Достоевского. (Есть ли что-нибудь более
совершенное, чем "Вечный муж"?) Значит, существуют два рода совершенства в
одном искусстве. Но в письмах Ван Гога совершенство еще более высокое. Это
-- победа личности над искусством.
Телефонный звонок прерывает мои размышления, которые я все равно не
довел бы до конца. Звонит некто, желающий снять квартиру...
Кажется, моя жизнь на вилле Боргезе подходит к концу. Ну что ж, я
возьму эти листки и пойду дальше. Жизнь будет продолжаться везде и повсюду.
Куда бы я ни пришел, везде будут люди со своими драмами. Люди как вши -- они
забираются под кожу и остаются там. Вы чешетесь и чешетесь -- до крови, но
вам никогда не избавиться от этих вшей. Куда бы я ни сунулся, везде люди,
делающие ералаш из своей жизни. Несчастье, тоска, грусть, мысли о
самоубийстве -- это сейчас у всех в крови. Катастрофы, бессмыслица,
неудовлетворенность носятся в воздухе. Чешись сколько хочешь, пока не
сдерешь кожу. На меня это производит бодрящее впечатление. Ни подавленности,
ни разочарования -- напротив, даже некоторое удовольствие. Я жажду новых
аварий, новых потрясающих несчастий и чудовищных неудач. Пусть мир катится в
тартарары. Пусть человечество зачешется до смерти.
Я живу сейчас в таком бурном темпе, что мне даже трудно делать эти
отрывочные заметки. После телефонного звонка явился какой-то господин с
женой. Пока велись переговоры, я поднялся наверх и прилег. Вытянувшись на
кровати, я думал о том, что мне делать. Не идти же назад в постель к этому
педерасту и всю ночь выковыривать хлебные крошки, попавшие между пальцами
ног. Какой тошнотворный маленький сукин сын! Если в мире есть кто-нибудь
хуже педераста, то это только скряга. Запуганный жалкий ублюдок, постоянно
живущий под страхом остаться без денег -- может быть, к восемнадцатому марта
и уж наверняка к двадцать пятому мая. Кофе без молока и без сахара. Хлеб без
масла. Мясо без соуса или вообще без мяса. И без того и без этого! Грязный,
паршивый выжига. Я однажды открыл его шкаф и нашел там деньги, запрятанные в
носок. Больше двух тысяч франков плюс еще чеки. Я бы простил даже это, если
бы не кофейная гуща на моем берете, отбросы на полу, не говоря уже о банках
с кольдкремом, сальных полотенцах и вечно засоренной раковине. Уверяю вас,
что от этого маленького подлеца шел смрад, пока он не обливался одеколоном.
У него были грязные уши, грязные глаза, грязная задница. Это был
расхлябанный, астматичный, завшивевший мелкий пакостник. Но я бы ему все
простил за приличный завтрак! Однако чего можно ждать от человека, у
которого запрятаны две тысячи франков в грязном носке и который отказывается
носить чистую рубашку и мазать хлеб маслом. Такой человек не только педераст
и скряга, но к тому же и слабоумный.
Впрочем, хватит о педерасте. Я должен держать ухо востро и знать, что
происходит внизу. Там -- некий мистер Рен с супругой. Они пришли посмотреть
квартиру. Они говорят, что хотели бы ее снять; слава Богу, пока только
говорят.
Борис зовет меня вниз, чтобы представить. Он потирает руки, точно
ростовщик. Они обсуждают рассказ мистера Рена, рассказ о хромой лошади.
-- А я думал, что мистер Рен -- художник...
-- Совершенно верно, -- говорит Борис, подмигивая мне. -- Но зимой он
пишет, и пишет удивительно неплохо.
Я стараюсь втянуть мистера Рена в разговор -- все равно о чем, пусть
даже о хромых лошадях. Но мистер Рен почти косноязычен.
Борис сует мне деньги, чтоб я сходил за выпивкой. Я пьянею, уже пока
иду за ней. И я точно знаю, что скажу, когда вернусь. Я иду по улице, и во
мне бульбулькает приготовленная речь вроде разболтанного смеха миссис Рен.
Мне кажется, что она в легком подпитии. В таком состоянии она, вероятно,
хороший слушатель. Выходя из винной лавки, я слышу звук текущей мочи. Весь
мир -- в текучем состоянии. Мне хочется, чтобы миссис Рен меня выслушала...
Зажав бутылку между ног и подставив лицо солнцу, плещущему в окно, я
снова переживаю прелесть тех первых тяжелых дней, когда я попал в Париж.
Растерянный и нищий, я бродил по парижским улицам, как неприкаянное
привидение на веселом пиру. Внезапно все подробности того времени всплывают
в памяти -- неработающие уборные; князь, чистящий мои туфли; кинотеатр
"Сплендид", где я спал на чужом пальто; решетки на окнах; чувство удушья;
жирные тараканы; пьянство и дуракаваляние. Танцы на улицах на пустой
желудок, а. иногда визиты к странным людям вроде мадам Делорм. Как я попал к
мадам Делорм, я сейчас даже не могу себе представить. Но как-то я все-таки
проскочил мимо лакея у дверей и горничной в кокетливом белом передничке и
вперся прямо во дворец в своих плисовых штанах без единой пуговицы на
ширинке и в охотничьей куртке. Даже и сейчас я вижу золото этой комнаты и
мадам Делорм в костюме мужского покроя, восседающую на каком-то троне,
золотых рыбок в аквариуме, старинные карты, великолепно переплетенные книги;
чувствую ее тяжелую руку на своем плече и помню, как она меня слегка даже
испугала своей тяжелой лесбийской ухваткой. Но насколько приятнее было
болтаться в человсчсской похлебке, льющейся мимо вокзала Сен-Лазар -- шлюхи
в подворотнях;
бутылки с сельтерской на всех столах; густые струи семени, текущие по
сточным канавам. Что может быть лучше, чем болтаться в этой толпе между
пятью и семью часами вечера, преследую ножку или крутой бюст или просто
плывя по течению и чувствуя легкое головокружение. В те дни я ощущал
странную удовлетворенность: ни свиданий, ни приглашений на обед, никаких
обязательств и ни гроша в кармане. Золотое время, когда у меня не было ни
одного друга. Каждое утро -- безнадежная прогулка в банк "Америкен
экспресс", и каждое утро -- неизменный ответ банковского клерка. Я ползал
тогда по городу, как клоп, собирая окурки, иногда застенчиво, а иногда и
нахально; сидел на садовых скамейках, втягивая живот, чтобы остановить его
нытье, или бродил По Тюильри, глядя на безмолвные статуи, вызывавшие у меня
эрекцию...
Всего только год назад Мона и я каждый вечер, расставшись с Боровским,
бродили по улице Бонапарта. Площадь Сен-Сюльпис, как и все в Париже, ничего
тогда для меня не значила. Я отупел от разговоров и от человеческих лиц,
меня тошнило от соборов, площадей, зоологических садов и прочей дребедени.
Сидя в красной спальне в неудобном плетеном кресле, от которого изнывала моя
задница, я поднимал книгу, смотрел на красные обои и слушал беспрерывный
говор вокруг... Я помню эту красную спальню и всегда открытый сундук с ее
платьями, разбросанными повсюду в кошмарном беспорядке. Красная спальня с
моими галошами, тростями, записными книжками, к которым я даже не
прикасался, и холодными мертвыми рукописями... Париж! Это был Париж кафе
"Селект", кафе "Дом", Блошиного рынка, банка "Америкен экспресс", Париж!
Тросточки Боровского, его шляпы, его гуаши, его доисторическая рыба и
доисторические же анекдоты. Из всего этого Парижа двадцать восьмого года
только один вечер отчетливо вырисовывается в моей памяти -- вечер, когда я
уезжал в Америку. Удивительная ночь с подвыпившим Боровским, дующимся на
меня за то, что я танцую с каждой потаскушкой. Но ведь мы уезжаем в Америку
завтра утром! Я говорил это каждой встречной бабе -- уезжаем завтра утром! Я
говорил это блондинке с агатовыми глазами. А пока я это говорил, она взяла
мою руку и зажала ее между своими ляжками. В уборной я стою над писсуаром с
монументальной эрекцией, и мой фаллос кажется мне одновременно и тяжелым и
легким, как кусок свинца с крыльями. И пока я вот так стою, вваливаются две
американки. Я вежливо приветствую их с членом в руке. Они подмигивают мне и
уходят. Уже в умывальной, застегивая ширинку, я снова вижу одну из них,
поджидающую свою подругу, которая все еще в уборной. Музыка долетает сюда из
зала, и каждую минуту может появиться Мона, чтобы забрать меня, или
Боровский со своей тростью с золотым набалдашником, но я уже в руках этой
женщины, она меня держит, и мне все равно, что произойдет дальше. Мы
заползаем в клозет, я ставлю ее у стены и пытаюсь вставить ей, но у нас
ничего не получается. Мы садимся на стульчак, пытаемся устроиться таким
способом, -- и опять безуспешно. Как мы ни стараемся, ничего не выходит. Все
это время она сжимает мой член в руке, как якорь спасения, но тщетно -- мы
слишком возбуждены. Музыка продолжает играть, мы вальсируем с ней из клозета
в умывальную и танцуем там, и вдруг я спускаю прямо ей на платье, и она
приходит от этого в ярость. Пошатываясь, я возвращаюсь к столу, а там сидят
румяный Боровский и Мона, которая встречает меня строгим взглядом. Боровский
говорит: "Слушайте, едем все завтра в Брюссель!" Мы соглашаемся. Когда я
вернулся в отель, у меня началась рвота. Я заблевал все -- кровать,
умывальник, костюмы и платья, галоши, нетронутые записные книжки и холодные
мертвые рукописи.

Оставить заявку на описание
?
Штрихкод:   9785170636426
Аудитория:   18 и старше
Бумага:   Офсет
Масса:   355 г
Размеры:   205x 130x 15 мм
Тираж:   1 500
Литературная форма:   Роман
Сведения об издании:   Переводное издание
Тип иллюстраций:   Без иллюстраций
Переводчик:   Егорова Елена
Отзывы Рид.ру — Тропик Рака
4 - на основе 1 оценки Написать отзыв
1 покупатель оставил отзыв
По полезности
  • По полезности
  • По дате публикации
  • По рейтингу
3
20.12.2010 01:03
В начале я была неприятно поражена ненормативным языком, грубой порнографией, которая присутствует в книге, но потом читала ее как завороженная. Потому что книга несмотря на сказанное, обладает определенной романтикой мне кажется, книга должна понравится тем, кому понравился "Праздник, который всегда с тобой" Хемингуэя и "Комната Джованни" Болдуина.
Нет 0
Да 1
Полезен ли отзыв?
Отзывов на странице: 20. Всего: 1
Ваша оценка
Ваша рецензия
Проверить орфографию
0 / 3 000
Как Вас зовут?
 
Откуда Вы?
 
E-mail
?
 
Reader's код
?
 
Введите код
с картинки
 
Принять пользовательское соглашение
Ваш отзыв опубликован!
Ваш отзыв на товар «Тропик Рака» опубликован. Редактировать его и проследить за оценкой Вы можете
в Вашем Профиле во вкладке Отзывы


Ваш Reader's код: (отправлен на указанный Вами e-mail)
Сохраните его и используйте для авторизации на сайте, подписок, рецензий и при заказах для получения скидки.
Отзывы
Найти пункт
 Выбрать станцию:
жирным выделены станции, где есть пункты самовывоза
Выбрать пункт:
Поиск по названию улиц:
Подписка 
Введите Reader's код или e-mail
Периодичность
При каждом поступлении товара
Не чаще 1 раза в неделю
Не чаще 1 раза в месяц
Мы перезвоним

Возникли сложности с дозвоном? Оформите заявку, и в течение часа мы перезвоним Вам сами!

Captcha
Обновить
Сообщение об ошибке

Обрамите звездочками (*) место ошибки или опишите саму ошибку.

Скриншот ошибки:

Введите код:*

Captcha
Обновить