Западня Западня «Западня» – один из ярчайших романов эпического цикла Эмиля Золя «Ругон-Маккары». Потрясающая история «крестного пути» затерянной в Париже женщины, пережившей и счастье, и благополучное спокойствие, и исступленную, губительную страсть, и, наконец, падение на дно нищеты и унижения. История, от которой поистине невозможно оторваться! АСТ 978-5-17-062832-2
75 руб.
Russian
Каталог товаров

Западня

Временно отсутствует
?
  • Описание
  • Характеристики
  • Отзывы о товаре (2)
  • Отзывы ReadRate
«Западня» – один из ярчайших романов эпического цикла Эмиля Золя «Ругон-Маккары». Потрясающая история «крестного пути» затерянной в Париже женщины, пережившей и счастье, и благополучное спокойствие, и исступленную, губительную страсть, и, наконец, падение на дно нищеты и унижения. История, от которой поистине невозможно оторваться!
Отрывок из книги «Западня»
I


Жервеза ждала Лантье до двух часов ночи. Наконец, продрогнув в одной
кофточке у окна, она повалилась поперек кровати вся в слезах и забылась
лихорадочно-возбужденным сном. Вот уже с неделю Лантье, выходя из
"Двуголового Теленка", где они обедали, отправлял ее с детьми спать, а сам
пропадал где-то до поздней ночи, будто бы в поисках работы. Нынче вечером,
когда Жервеза караулила его, ей показалось, что она видела, как он входил в
танцульку "Большой Балкон", который полыхал своими десятью окнами, заливая
морем света черную полосу внешних бульваров. Позади Лантье она заметила
маленькую Адель, полировщицу, обедавшую в одном ресторане с ними; она шла за
Лантье следом, в пяти или в шести шагах, растопырив локти; казалось, она
только что выпустила его руку, чтобы не проходить вдвоем под ярким светом
фонарей, горевших у входа.
В пять часов утра Жервеза проснулась, разбитая, окоченевшая, и
разразилась рыданиями: Лантье все еще не возвратился. В первый раз он не
ночевал дома. Она села на край кровати, под лоскутом полинялой ткани,
свисавшей со стержня, прикрепленного к потолку веревочками. Мутным от слез
взглядом Жервеза медленно обвела свою жалкую комнату, - ореховый комод без
ящика, три соломенных стула и маленький засаленный столик, на котором стоял
потрескавшийся кувшин. Железная кровать, поставленная для детей,
загораживала комод и занимала почти две трети комнаты. Сундук Жервезы и
Лантье с откинутой крышкой зиял в углу: он был почти пуст. На дне его из-под
грязных носков и сорочек виднелась старая мужская шляпа. На спинках стульев
у стены висели истрепанные штаны и рваная шаль - последнее тряпье, которого
не брали даже старьевщики. На камине, между двумя непарными цинковыми
подсвечниками, лежала пачка нежно-розовых ломбардных квитанций. Это была
лучшая комната в номерах, во втором этаже, с окнами на бульвар.
Дети спали рядышком на одной подушке. Восьмилетний Клод, выпростав
ручки из-под одеяла, тихонько посапывал, а Этьен, которому было только
четыре года, обнимал брата за шею, улыбаясь во сне. Когда заплаканные глаза
матери остановились на детях, она снова разразилась рыданиями и уткнулась в
платок, чтобы заглушить всхлипывания. Туфли свалились с ее ног; она даже не
заметила этого, босиком подошла к окну и снова, как ночью, стала ждать,
жадно вглядываясь в далекие тротуары.
Номера находились на бульваре Шапель, налево от заставы Пуассоньер. Это
был старый двухэтажный дом с прогнившими от дождей ставнями, до половины
выкрашенный в темно-красный цвет. Между двумя окнами, над фонарем с
разбитыми стеклами, было написано большими желтыми буквами: "Гостиница
Гостеприимство, содержатель Марсулье". Прижимая платок к губам, Жервеза
вглядывалась вдаль, запрокидывая голову, так как ее слепил свет фонаря. Она
смотрела направо, в сторону бульвара Рошешуар, где мясники в окровавленных
фартуках толпились у боен, откуда ветер доносил временами резкий запах
животных. Она смотрела влево, окидывая взором длинную ленту улицы,
упиравшейся прямо против нее в белую громаду строящейся больницы
Ларибуазьер. Она медленно скользила взглядом по городской стене, за которой
ночами раздавались крики о помощи, она вглядывалась во все закоулки, в
темные углы, черные от сырости и грязи, страшась обнаружить где-нибудь труп
Лантье с распоротым животом. Поверх бесконечной стены, опоясывавшей город
пустынной серой полосой, уже растекался яркий свет, воздух был пронизан
солнечной пылью, уже слышался утренний гул Парижа. Но чаще всего Жервеза,
изогнувшись и вытянув шею, глядела в сторону заставы Пуассоньер, словно
завороженная беспрерывным потоком людей, тележек, лошадей, стекавшим с высот
Монмартра и Шапеля и вливавшимся в проем городской стены между двух низких
таможенных башен. Оттуда доносился топот стада, топот толпы, которая, яри
внезапных остановках на мостовой, растекалась бесконечными вереницами
мастеровых, идущих на работу с инструментами на плече и хлебом под мышкой.
Вся эта мешанина беспрерывно поглощалась Парижем, постепенно рассасываясь и
растворяясь в нем. Когда Жервезе казалось, что среди идущих она узнает
Лантье, она высовывалась из окна, рискуя упасть, а потом еще крепче
прижимала платок к губам, как бы стараясь втиснуть в себя свое горе.
Веселый молодой голос оторвал ее от окна.
- Что, хозяина нет, госпожа Лантье?
- Нет, господин Купо, - ответила Жервеза, силясь улыбнуться.
Это был рабочий-кровельщик, снимавший в номерах каморку за десять
франков на самом верху. За плечами у него был мешок. Увидя ключ в двери, он
вошел не постучав, на правах приятеля.
- Знаете, - продолжал он, - я теперь работаю там, в больнице... Но как
хорош, однако, май! Ядовитая погодка, а?
Он взглянул на заплаканное, покрасневшее лицо Жервезы, заметил смятую,
но застланную кровать и тихонько покачал головой. Потом подошел к детям,
которые все еще спали, розовые, как ангелочки, и сказал, понизив голос:
- Так. Загулял, значит, хозяин... Да вы не расстраивайтесь, госпожа
Лантье. Ведь он очень политикой интересуется. Когда на выборах голосовали за
Эжена Сю, хорошего парня как будто, - он чуть с ума не сошел. Может статься,
и нынче он просидел где-нибудь с друзьями всю ночь напролет и крыл каналью
Бонапарта.
- Нет, нет, - с усилием прошептала Жервеза. - Это совсем не то, что вы
думаете: я знаю, где Лантье... Боже мой, у всякого свое горе!
Купо подмигнул ей, чтобы показать, что не верит этой выдумке. Он
предложил сбегать для нее за молоком, если она не хочет выходить; потом
сказал, что она прекрасная, достойная женщина, что в беде она всегда может
рассчитывать на него. Как только он ушел, Жервеза вернулась к окошку.
У заставы в холодном утреннем воздухе все еще раздавался топот. Можно
было различить слесарей в синих куртках, каменщиков в белых штанах и маляров
в "полупальто", из-под которых виднелись длинные блузы. Вдали вся эта масса
смешивалась, стиралась в один общий мутный тон с преобладанием грязно-серого
и линялого синего. Время от времени кто-нибудь из рабочих останавливался
раскурить трубку, а другие шли мимо него не улыбаясь, не перекидываясь
словечком; их землисто-серые лица были обращены к Парижу, и город
проглатывал их одного за другим зияющим зевом улицы Фобур-Пуассоньер. Но на
углу улицы Пуасоонье, у двух кабачков, расположенных друг против друга, где
как раз открывались ставни, многие замедляли шаг. Прежде чем войти, люди
останавливались на краю тротуара и искоса поглядывали на Париж. В руках
появлялась какая-то слабость, овладевал соблазн погулять денек. У прилавка,
прочищая себе глотку, опрокидывали стаканчик, отхаркивались, плевали, потом
чокались, пропускали по второму и толпились, не сходя с места и загромождая
помещение.
Жервеза не спускала глаз с кабачка дяди Коломба, на левой стороне: ей
показалось, что Лантье вошел туда. Вдруг ее окликнула с улицы толстая
простоволосая женщина в фартуке.
- Раненько вы встали, госпожа Лантье!
Жервеза нагнулась.
- А, это вы, госпожа Бош!.. У меня сегодня пропасть работы.
- Да, так вот оно и выходит. Само-то собой ничего не делается.
И начался разговор из окна на улицу. Г-жа Бош была привратницей дома, в
котором ресторан "Двуголовый Теленок" занимал нижний этаж. Жервеза часто
поджидала Лантье в ее комнатушке, чтобы не сидеть одной с обедающими
мужчинами. Привратница сказала, что идет на улицу Шарбоньер: она хотела
застать еще в постели должника служащего, с которого ее муж никак не мог
получить за починку сюртука. Потом она стала рассказывать, как вчера один
жилец привел к себе женщину и до трех часов ночи никому не давал спать. Но,
не переставая тараторить, г-жа Бош пристально, с жадным любопытством
оглядывала Жервезу. Казалось, она для того только и пришла, для того и стала
под окошком, чтобы выведать что-то.
- Лантье еще не вставал? - внезапно спросила она.
- Да, он спит, - ответила Жервеза и невольно вспыхнула.
Г-жа Бош с удовлетворением заметила на ее глазах слезы и отошла, ругая
мужчин паршивыми бездельниками. Но она тут же вернулась и крикнула:
- Ведь вы нынче идете в прачечную, правда?.. Мне тоже нужно кое-что
постирать. Я займу для вас место рядом, мы еще поболтаем. - Потом, как бы
охваченная внезапной жалостью, она добавила: - А вы бы лучше отошли от окна,
бедняжечка вы моя. Еще заболеете... Глядите, совсем посинели.
Но Жервеза словно застыла у окошка. Прошло еще два томительно долгих
часа. Лавки открылись. Поток блуз, спускавшийся с высот, уже иссяк. Только
отдельные запоздавшие рабочие, торопливо шагая, проходили заставу. Те, что
застряли в кабачках, продолжали пить, отхаркиваться и плевать. Рабочих
сменили теперь работницы: лакировщицы, модистки, цветочницы. Они быстро шли
по бульварам, ежась в своей легкой одежонке. Шли они кучками, по три, по
четыре, оживленно болтая, хихикая, сверкая глазами и поглядывая по сторонам.
Время от времени проходила в одиночку какая-нибудь пожилая работница,
бледная, худая, серьезная; она медленно шагала вдоль городской стены, обходя
зловонные лужи. Потом пошли служащие. Они дули на пальцы и ели на ходу
пятисантимовые булочки. Шли тощие заспанные молодые люди в коротких
сюртуках, с синевой под глазами; шли желтые старички с изможденными от
долгого сидения в конторе лицами; они быстро семенили по тротуару и
поглядывали на часы, соразмеряя по ним скорость своей ходьбы секунда в
секунду. Наконец бульвары приняли свой мирный утренний вид. Соседние рантье
прогуливались на солнышке; простоволосые матери в грязных юбках укачивали
грудных младенцев и меняли им пеленки на скамейках; сопливые, обтрепанные
ребятишки возились кучками, ползали по земле, пищали, смеялись и плакали.
Жервеза чувствовала, что ей становится трудно дышать, - смертельная
тоска охватила ее, она больше уже ни на что не надеялась: ей казалось, что
все кончено, что время остановилось, что Лантье не вернется никогда. Ее
блуждающий взгляд переходил с почерневшей, пропитанной смрадом старой бойни
на белесый остов строящейся больницы, сквозь зияющие пустые окна которой
видны были голые палаты, куда скоро придет косить смерть. А прямо перед ней,
над городской стеной, над шумно пробуждающимся Парижем небо разгоралось все
ярче, и сверкающие солнечные лучи ослепляли ее.
Когда Лантье спокойно вошел в комнату, Жервеза уже не плакала. Она
сидела на стуле, бессильно опустив руки.
- Это ты, ты! - закричала она, бросаясь к нему.
- Да, я. А дальше что? - ответил он. - Да что ты, одурела, что ли?
Он оттолкнул ее и сердито швырнул свою черную фетровую шляпу на комод.
Это был молодой человек лет двадцати шести, маленького роста, с очень
смуглой красивой физиономией, с тонкими усиками, которые он все время
машинально покручивал. На нем были синие холщовые рабочие штаны и старый,
засаленный, узкий в талии сюртук. Говорил он с резким провансальским
акцентом.
Жервеза снова опустилась на стул и тихонько, прерывающимся голосом
стала жаловаться:
- Я всю ночь глаз не смыкала... я думала, тебя убили... Где ты был? Где
ночевал?.. Боже мой! Не говори ничего, я с ума сойду!.. Огюст, где ты был?
- Где надо, там и был, - отвечал Огюст, пожимая плечами. - В восемь
часов был в Гласьере, у того приятеля, что хочет открыть шапочную
мастерскую. Ну, и засиделся там. Конечно, я предпочел заночевать... И потом
- ты отлично знаешь, я терпеть не могу, когда за мной шпионят. Оставь меня,
пожалуйста, в покое!
Жервеза снова зарыдала... Шум голосов, резкие движения Лантье, который
сердито двигал стульями, разбудили детей. Они уселись полуголые в кровати и
начали ручонками приглаживать волосы. Услыхав материнский плач, они отчаянно
заревели: слезы хлынули градом из их заспанных слипавшихся глазенок.
- Ну, пошла музыка! - в бешенстве закричал Лантье. - Смотрите, я уйду!
Да, уйду! И на этот раз уйду навсегда!.. Да заткнетесь вы или нет? Прощайте!
Я ухожу, откуда пришел.
Он уже схватил было с комода свою шляпу, но Жервеза вскочила, крича:
- Нет, нет!
Она стала ласково унимать детей. Она целовала их волосы, она укладывала
их, шепча им нежные слова. Дети сразу затихли, снова улеглись на одну
подушку и принялись щипать друг друга, весело смеясь. Утомленный, бледный от
бессонной ночи отец бросился на кровать, не сняв даже сапог. Он не уснул. Он
лежал с широко раскрытыми глазами и оглядывал комнату.
- Нечего сказать, чистота! - прошептал он.
Потом посмотрел на Жервезу и злобно добавил:
- Ты, кажется, решила больше не умываться?
Жервезе было двадцать два года. Она была довольно высока и стройна, с
тонкими чертами лица, уже потрепанного суровой жизнью. Нечесаная, в
стоптанных башмаках, в грязной, засаленной белой кофточке, посиневшая от
холода, она, казалось, постарела на десять лет за эти несколько часов
страшного, мучительного ожидания. Она все еще была пришиблена страхом. Слова
Лантье вывели ее из оцепенения.
- Какой ты несправедливый, - заговорила она, приходя в себя. - Ты ведь
прекрасно знаешь, я делаю все, что в моих силах. Я не виновата, что мы дошли
до этого... Поглядела бы я на тебя, как бы ты справился с двумя детьми в
комнате, где нет даже печки, воду не на чем согреть... Когда мы приехали в
Париж, не надо было сразу проедать все деньги. Надо было сейчас же
устроиться, как ты мне обещал!
- Скажите, пожалуйста! - закричал он. - Ты транжирила деньги вместе со
мной. Нечего теперь жаловаться!
Но Жервеза, казалось, не слушала его; она продолжала:
- В конце концов, если храбро приняться за дело, мы еще можем
выкарабкаться... Вчера вечером я говорила с госпожой Фоконье, прачкой с
Рю-Нев. С понедельника она берет меня. Если у тебя выйдет что-нибудь с твоим
другом из Гласьера, мы оправимся в полгода. Приоденемся, снимем какую-нибудь
комнатушку, у нас будет свой угол... Надо работать, работать...
Лантье со скучающим видом повернулся к стене. Жервеза вспылила.
- Так оно и есть! Не очень-то ты любишь работать. Прямо лопаешься от
важности. Ты хотел бы одеваться, как барин, и катать девок в шелковых юбках.
Теперь, когда я заложила из-за тебя все мои платья, я стала недостаточно
красива... Вот оно что!.. Огюст, я не хотела тебе об этом говорить, я бы
еще, пожалуй, подождала, - но я знаю, где ты провел ночь. Я видела, как ты
входил в "Большой Балкон" с этой шлюхой Аделью! Да, ты удачно выбрал! Она-то
чистенькая! Она ведет себя, как принцесса, и имеет на это полное право!..
Весь ресторан спал с ней.
Лантье одним прыжком соскочил с кровати. Лицо его было бледно, глаза
стали темными, как чернила. Этот маленький человечек быстро приходил в
ярость и сразу переставал владеть собой.
- Да, да, весь ресторан! - повторяла Жервеза. - Скоро госпожа Бош
выгонит ее, а вместе с ней и ее сестру, эту тощую клячу. Потому что на
лестнице постоянно толкутся мужчины, целый хвост мужчин!
Лантье поднял было кулаки, но тут же подавил в себе желание избить
Жервезу. Он схватил ее за руки, свирепо встряхнул и швырнул на детскую
кровать. Дети снова громко заплакали. Тогда Лантье опять улегся и
пробормотал со свирепым видом, словно принял вдруг какое-то решение, на
которое до сих пор не мог отважиться.
- Ты, Жервеза, сама не знаешь, что ты сейчас наделала... Ты об этом
пожалеешь. Вот увидишь.
Дети все еще плакали. Мать, нагнувшись над ними, обнимала обоих, тупо
повторяя одни и те же слова:
- Бедняжечки мои, если бы только вас здесь не было!.. Ах, если бы вас
не было! Если б вас здесь не было!..
Лантье спокойно лежал на кровати, не слушая причитаний Жервезы, и,
уставившись на линялую занавеску, казалось, что-то угрюмо обдумывал. Так он
провалялся около часа, борясь со сном, хотя веки его смыкались от усталости.
Наконец он повернулся и оперся на локоть; на лице его была написана злобная
решимость. Жервеза уже кончила уборку комнаты. Она подняла и одела детей,
оправила их постель. Лантье смотрел, как она подметала пол, вытирала пыль с
мебели. Но комната все-таки выглядела жалкой и мрачной. Потолок был
закопчен; обои отставали от сырых стен; грязь на сломанных стульях и на
комоде только размазывалась под тряпкой. Жервеза подвязала волосы перед
привешенным к оконному шпингалету маленьким круглым зеркальцем, которым
пользовался и Лантье, когда брился, и стала умываться. Лантье внимательно
рассматривал ее голые руки, голую шею, все, что было обнажено, как бы
сравнивая ее мысленно с кем-то. Он сделал брезгливую гримасу. Жервеза
прихрамывала на правую ногу, но это было заметно только, когда она особенно
уставала и уже не в состоянии была следить за собой. Сегодня утром, после
этой ужасной ночи, она волочила ногу и хваталась руками за стены.
В комнате царила полная тишина, никто не произносил ни слова. Лантье
как будто выжидал. Жервеза, снедаемая мукой, старалась казаться равнодушной
и торопилась. Когда она стала увязывать в узел грязное белье, засунутое в
угол за сундук, он, наконец, открыл рот и спросил:
- Что это ты делаешь?.. Куда ты идешь?
Жервеза ничего не ответила. Но когда он злобно повторил вопрос, она
резко и решительно сказала:
- Ты сам отлично знаешь... Я иду стирать. Нельзя же детям жить в грязи.
Он помолчал, пока она собирала платки, и вдруг спросил:
- А деньги у тебя есть?
Жервеза сразу выпрямилась и, не выпуская из рук грязных детских
рубашек, посмотрела на него в упор.
- Деньги? Ты, может быть, хочешь, чтоб я воровала?.. Ты сам отлично
знаешь, что позавчера я получила три франка за мою черную юбку. С тех пор мы
два раза на это пообедали. Еда живо подбирает деньги... Разумеется, никаких
денег у меня нет. У меня ровно четыре су на прачечную... Я не подрабатываю,
как иные женщины.
Лантье не обратил внимания на намек. Он слез с кровати и стал
рассматривать развешенное по комнате старье. Наконец он снял со стены штаны
и шаль, отпер комод и вытащил две женских рубашки и кофточку. Все это он
бросил Жервезе на руки.
- Пойди заложи.
- Может быть, ты хочешь, чтоб я и детей кстати заложила? - спросила
она. - Вот было бы отлично, если бы детей принимали в залог! Сразу бы у нас
руки развязались.
Но все-таки она пошла в ломбард. Она вернулась через полчаса, положила
на камин пятифранковую монету и присоединила к пачке прежних новую
нежно-розовую квитанцию.
- Вот все, что мне дали, - сказала она. - Я просила шесть франков, да
не добилась. О, они-то не разорятся... И все-таки там всегда полно народа.
Лантье не сразу взял монету. Он хотел сначала послать Жервезу разменять
пять франков, чтобы оставить что-нибудь и ей, но потом, заметив на комоде
остатки ветчины в бумаге и кусок хлеба, опустил монету в жилетный карман.
- Я не пошла к молочнице, - продолжала Жервеза, - потому что мы должны
ей уже за неделю. Но я скоро вернусь. Пока меня не будет, сходи за хлебом и
котлетами к завтраку... Возьми еще литр вина.

Оставить заявку на описание
?
Штрихкод:   9785170628322
Аудитория:   Общая аудитория
Бумага:   Офсет
Масса:   440 г
Размеры:   207x 134x 21 мм
Тираж:   1 500
Литературная форма:   Роман
Сведения об издании:   Переводное издание
Тип иллюстраций:   Без иллюстраций
Переводчик:   Ромм А.
Отзывы Рид.ру — Западня
5 - на основе 1 оценки Написать отзыв
2 покупателя оставили отзыв
По полезности
  • По полезности
  • По дате публикации
  • По рейтингу
5
03.11.2014 14:46
Главной темой романа "Западня" является лень. Именно в ней причина человеческой бедности, нежелания работать и тяготения к алкоголю. Золя как настоящий психолог разложил по полочкам причины и следствия судеб главных героев. Все так просто и логично как на приеме у врача. Наверное не даром муж главной героини заканчивает свою жизнь в больнице в приступе буйного помешательства на глазах у следящих и изучающих его интернов и главных врачей. Автор как бы говорит: смотрите, люди, что с вами будет, если вы забросите труд и пристраститесь к бутылке! Лень и разврат губят человека. Чуть оступишься - и уже нет пути назад.
Цитата: "Кто в молодости не воздержан, тот готовит себе голодную старость".
Нет 0
Да 0
Полезен ли отзыв?
3
12.08.2011 11:54
Действительно один из лучших романов серии "Ругон-Маккары". Содержание полностью отражает название. Тяжелая история. Стремления, вера в будущее, желание вести "нормальную" жизнь сталкивается с неспособностью противостоять обстоятельствам и влиянию мужа и "первой любви". История успеха и падения. Если Вы любите стиль, в котором пишет Золя, и не считаете его занудным и слишком "растянутым", то Вам это книга должна понравится. Как всегда все описанные ситуации в романах Золя актуальны и сегодня.
Нет 0
Да 1
Полезен ли отзыв?
Отзывов на странице: 20. Всего: 2
Ваша оценка
Ваша рецензия
Проверить орфографию
0 / 3 000
Как Вас зовут?
 
Откуда Вы?
 
E-mail
?
 
Reader's код
?
 
Введите код
с картинки
 
Принять пользовательское соглашение
Ваш отзыв опубликован!
Ваш отзыв на товар «Западня» опубликован. Редактировать его и проследить за оценкой Вы можете
в Вашем Профиле во вкладке Отзывы


Ваш Reader's код: (отправлен на указанный Вами e-mail)
Сохраните его и используйте для авторизации на сайте, подписок, рецензий и при заказах для получения скидки.
Отзывы
Найти пункт
 Выбрать станцию:
жирным выделены станции, где есть пункты самовывоза
Выбрать пункт:
Поиск по названию улиц:
Подписка 
Введите Reader's код или e-mail
Периодичность
При каждом поступлении товара
Не чаще 1 раза в неделю
Не чаще 1 раза в месяц
Мы перезвоним

Возникли сложности с дозвоном? Оформите заявку, и в течение часа мы перезвоним Вам сами!

Captcha
Обновить
Сообщение об ошибке

Обрамите звездочками (*) место ошибки или опишите саму ошибку.

Скриншот ошибки:

Введите код:*

Captcha
Обновить