Конармия. Одесские рассказы Конармия. Одесские рассказы \"Конармия\" - неистовая и прекрасная \"хроника утраченного времени\" гражданской войны, воплощенная в крошечном мирке всадников, странствующих от боя к бою, от легенды к легенде... \"Одесские рассказы\" - сочная, \"вкусная\", бесконечно колоритная сказовая проза, в которой история клана одесских налетчиков обретает поистине мифологические черты... Читайте - и наслаждайтесь! АСТ 978-5-17-063484-2
192 руб.
Russian
Каталог товаров

Конармия. Одесские рассказы

Временно отсутствует
?
  • Описание
  • Характеристики
  • Отзывы о товаре
  • Отзывы ReadRate
"Конармия" - неистовая и прекрасная "хроника утраченного времени" гражданской войны, воплощенная в крошечном мирке всадников, странствующих от боя к бою, от легенды к легенде...
"Одесские рассказы" - сочная, "вкусная", бесконечно колоритная сказовая проза, в которой история клана одесских налетчиков обретает поистине мифологические черты...
Читайте - и наслаждайтесь!
Отрывок из книги «Конармия. Одесские рассказы»
ПЕРЕХОД ЧЕРЕЗ ЗБРУЧ


Начдив шесть донес о том, что Новоград-Волынск взят сегодня на
рассвете. Штаб выступил из Крапивно, и наш обоз шумливым арьергардом
растянулся по шоссе, идущему от Бреста до Варшавы и построенному на
мужичьих костях Николаем Первым.
Поля пурпурного мака цветут вокруг нас, полуденный ветер играет в
желтеющей ржи, девственная гречиха встает на горизонте, как стена дальнего
монастыря. Тихая Волынь изгибается, Волынь уходит от нас в жемчужный туман
березовых рощ, она вползает в цветистые пригорки и ослабевшими руками
путается в зарослях хмеля. Оранжевое солнце катится по небу, как
отрубленная голова, нежный свет загорается в ущельях туч, штандарты заката
веют над нашими головами. Запах вчерашней крови и убитых лошадей каплет в
вечернюю прохладу. Почерневший Збруч шумит и закручивает пенистые узлы
своих порогов. Мосты разрушены, и мы переезжаем реку вброд. Величавая луна
лежит на волнах. Лошади по спину уходят в воду, звучные потоки сочатся
между сотнями лошадиных ног. Кто-то тонет и звонко порочит богородицу.
Река усеяна черными квадратами телег, она полна гула, свиста и песен,
гремящих поверх лунных змей и сияющих ям.
Поздней ночью приезжаем мы в Новоград. Я нахожу беременную женщину на
отведенной мне квартире и двух рыжих евреев с тонкими шеями; третий спит,
укрывшись с головой и приткнувшись к стене. Я нахожу развороченные шкафы в
отведенной мне комнате, обрывки женских шуб на полу, человеческий кал и
черепки сокровенной посуды, употребляющейся у евреев раз в году - на
пасху.
- Уберите, - говорю я женщине. - Как вы грязно живете, хозяева...
Два еврея снимаются с места. Они прыгают на войлочных подошвах и
убирают обломки с полу, они прыгают в безмолвии, по-обезьяньи, как японцы
в цирке, их шеи пухнут и вертятся. Они кладут на пол распоротую перину, и
я ложусь к стенке, рядом с третьим, заснувшим евреем. Пугливая нищета
смыкается над моим ложем.
Все убито тишиной, и только луна, обхватив синими руками свою круглую,
блещущую, беспечную голову, бродяжит под окном.
Я разминаю затекшие ноги, я лежу на распоротой перине и засыпаю. Начдив
шесть снится мне. Он гонится на тяжелом жеребце за комбригом и всаживает
ему две пули в глаза. Пули пробивают голову комбрига, и оба глаза его
падают наземь. "Зачем ты поворотил бригаду?" - кричит раненому Савицкий,
начдив шесть, - и тут я просыпаюсь, потому что беременная женщина шарит
пальцами по моему лицу.
- Пане, - говорит она мне, - вы кричите со сна и вы бросаетесь. Я
постелю вам в другом углу, потому что вы толкаете моего папашу...
Она поднимает с полу худые свои ноги и круглый живот и снимает одеяло с
заснувшего человека. Мертвый старик лежит там, закинувшись навзничь.
Глотка его вырвана, лицо разрублено пополам, синяя кровь лежите его
бороде, как кусок свинца.
- Пане, - говорит еврейка и встряхивает перину, - поляки резали его, и
он молился им: убейте меня на черном дворе, чтобы моя дочь не видела, как
я умру. Но они сделали так, как им было нужно, - он кончался в этой
комнате и думал обо мне... И теперь я хочу знать, - сказала вдруг женщина
с ужасной силой, - я хочу знать, где еще на всей земле вы найдете такого
отца, как мой отец...



КОСТЕЛ В НОВОГРАДЕ


Я отправился вчера с докладом к военкому, остановившемуся в доме
бежавшего ксендза. На кухне встретила меня пани Элиза, экономка иезуита.
Она дала мне янтарного чаю с бисквитами. Бисквиты ее пахли, как распятие.
Лукавый сок был заключен в них и благовонная ярость Ватикана.
Рядом с домом в костеле ревели колокола, заведенные обезумевшим
звонарем. Был вечер, полный июльских звезд. Пани Элиза, тряся
внимательными сединами, подсыпала мне печенья, я насладился пищей
иезуитов.
Старая полька называла меня "паном", у порога стояли навытяжку серые
старики с окостеневшими ушами, и где-то в змеином сумраке извивалась
сутана монаха. Патер бежал, но он оставил помощника - пана Ромуальда.
Гнусавый скопец с телом исполина, Ромуальд величал нас "товарищами".
Желтым пальцем водил он по карте, указывая круги польского разгрома.
Охваченный хриплым восторгом, пересчитывал он раны своей родины. Пусть
кроткое забвение поглотит память о Ромуальде, предавшем нас без сожаления
и расстрелянном мимоходом. Но в тот вечер его узкая сутана шевелилась у
всех портьер, яростно мела все дороги и усмехалась всем, кто хотел пить
водку. В тот вечер тень монаха кралась за мной неотступно. Он стал бы
епископом - пан Ромуальд, если бы он не был шпионом.
Я пил с ним ром, дыхание невиданного уклада мерцало под развалинами
дома ксендза, и вкрадчивые его соблазны обессилили меня. О распятия,
крохотные, как талисманы куртизанки, пергамент папских булл и атлас
женских писем, истлевших в синем шелку жилетов!..
Я вижу тебя отсюда, неверный монах в лиловой рясе, припухлость твоих
рук, твою душу, нежную и безжалостную, как душа кошки, я вижу раны твоего
бога, сочащиеся семенем, благоуханным ядом, опьяняющим девственниц.
Мы пили ром, дожидаясь военкома, но он все не возвращался из штаба.
Ромуальд упал в углу и заснул. Он спит и трепещет, а за окном в саду под
черной страстью неба переливается аллея. Жаждущие розы колышутся во тьме.
Зеленые молнии пылают в куполах. Раздетый труп валяется под откосом. И
лунный блеск струится по мертвым ногам, торчащим врозь.
Вот Польша, вот надменная скорбь Речи Посполитой! Насильственный
пришелец, я раскидываю вшивый тюфяк в храме, оставленном
священнослужителем, подкладываю под голову фолианты, в которых напечатана
осанна ясновельможному и пресветлому Начальнику Панства, Иозефу
Пилсудскому.
Нищие орды катятся на твои древние города, о Польша, песнь об единении
всех холопов гремит над ними, и горе тебе. Речь Посполитая, горе тебе,
князь Радзивилл, и тебе, князь Сапега, вставшие на час!..
Все нет моего военкома. Я ищу его в штабе, в саду, в костеле. Ворота
костела раскрыты, я вхожу, мне навстречу два серебряных черепа разгораются
на крышке сломанного гроба. В испуге я бросаюсь вниз, в подземелье.
Дубовая лестница ведет оттуда к алтарю. И я вижу множество огней, бегущих
в высоте, у самого купола. Я вижу военкома, начальника особого отдела и
казаков со свечами в руках. Они отзываются на слабый мой крик и выводят
меня из подвала.
Черепа, оказавшиеся резьбой церковного катафалка, не пугают меня
больше, и все вместе мы продолжаем обыск, потому что это был обыск,
начатый после того, как в квартире ксендза нашли груды военного
обмундирования.
Сверкая расшитыми конскими мордами наших обшлагов, перешептываясь и
гремя шпорами, мы кружимся по гулкому зданию с оплывающим воском в руках.
Богоматери, унизанные драгоценными камнями, следят наш путь розовыми, как
у мышей, зрачками, пламя бьется в наших пальцах, и квадратные тени
корчатся на статуях святого Петра, святого Франциска, святого Винцента, на
их румяных щечках и курчавых бородах, раскрашенных кармином.
Мы кружимся и ищем. Под нашими пальцами прыгают костяные кнопки,
раздвигаются разрезанные пополам иконы, открывая подземелья в зацветающие
плесенью пещеры. Храм этот древен и полон тайны. Он скрывает в своих
глянцевитых стенах потайные ходы, ниши и створки, распахивающиеся
бесшумно.
О глупый ксендз, развесивший на гвоздях спасителя лифчики своих
прихожанок. За царскими вратами мы нашли чемодан с золотыми монетами,
сафьяновый мешок с кредитками и футляры парижских ювелиров с изумрудными
перстнями.
А потом мы считали деньги в комнате военкома. Столбы золота, ковры из
денег, порывистый ветер, дующий на пламя свечей, воронье безумье в глазах
пани Элизы, громовый хохот Ромуальда и нескончаемый рев колоколов,
заведенных паном Робацким, обезумевшим звонарем.
- Прочь, - сказал я себе, - прочь от этих подмигивающих мадонн,
обманутых солдатами...



ПИСЬМО


Вот письмо на родину, продиктованное мне мальчиком нашей экспедиции
Курдюковым. Оно не заслуживает забвения. Я переписал его, не приукрашивая,
и передаю дословно, в согласии с истиной.

"Любезная мама Евдокия Федоровна. В первых строках сего письма спешу
вас уведомить, что, благодаря господа, я есть жив и здоров, чего желаю от
вас слыхать то же самое. А также нижающе вам кланяюсь от бела лица до
сырой земли..."

(Следует перечисление родственников, крестных, кумовьев. Опустим это.
Перейдем ко второму абзацу.)

"Любезная мама Евдокия Федоровна Курдюкова. Спешу вам написать, что я
нахожусь в красной Конной армии товарища Буденного, а также тут находится
ваш кум Никон Васильич, который есть в настоящее время красный герой. Они
взяли меня к себе, в экспедицию Политотдела, где мы развозим на позиции
литературу и газеты - Московские Известия ЦИК, Московская Правда и родную
беспощадную газету Красный кавалерист, которую всякий боец на передовой
позиции желает прочитать, и опосля этого он с геройским духом рубает
подлую шляхту, и я живу при Никон Васильиче очень великолепно.
Любезная мама Евдокия Федоровна. Пришлите чего можете от вашей
силы-возможности. Просю вас заколоть рябого кабанчика и сделать мне
посылку в Политотдел товарища Буденного, получить Василию Курдюкову.
Каждые сутки я ложусь отдыхать не евши и безо всякой одежды, так что дюже
холодно. Напишите мне письмо за моего Степу, живой он или нет, просю вас
досматривайте до него и напишите мне за него - засекается он еще или
перестал, а также насчет чесотки в передних ногах, подковали его или нет?
Просю вас, любезная мама Евдокия Федоровна, обмывайте ему беспременно
передние ноги с мылом, которое я оставил за образами, а если папаша мыло
истребили, так купите в Краснодаре, и бог вас не оставит. Могу вам описать
также, что здеся страна совсем бедная, мужики со своими конями хоронятся
от наших красных орлов по лесам, пшеницы, видать, мало и она ужасно
мелкая, мы с нее смеемся. Хозяева сеют рожь и то же самое овес. На палках
здесь растет хмель, так что выходит очень аккуратно; из него гонют
самогон.
Во-вторых строках сего письма спешу вам описать за папашу, что они
порубали брата Федора Тимофеича Курдюкова тому назад с год времени. Наша
красная бригада товарища Павличенки наступала на город Ростов, когда в
наших рядах произошла измена. А папаша были в тое время у Деникина за
командира роты. Которые люди их видали, - то говорили, что они носили на
себе медали, как при старом режиме. И по случаю той измены, всех нас
побрали в плен и брат Федор Тимофеич попались папаше на глаза. И папаша
начали Федю резать, говоря - шкура, красная собака, сукин сын и разно, и
резали до темноты, пока брат Федор Тимофеич не кончился. Я написал тогда
до вас письмо, как ваш Федя лежит без креста. Но папаша пымали меня с
письмом и говорили: вы - материны дети, вы - ейный корень, потаскухин, я
вашу матку брюхатил и буду брюхатить, моя жизнь погибшая, изведу я за
правду свое семя, и еще разно. Я принимал от них страдания как спаситель
Иисус Христос. Только вскорости я от папаши убег и прибился до своей части
товарища Павличенки. И наша бригада получила приказание идти в город
Воронеж пополняться, и мы получили там пополнение, а также коней, сумки,
наганы, и все, что до нас принадлежало. За Воронеж могу вам описать,
любезная мама Евдокия Федоровна, что это городок очень великолепный, будет
поболе Краснодара, люди в ем очень красивые, речка способная до купанья.
Давали нам хлеба по два фунта в день, мяса полфунта и сахару подходяще,
так что вставши пили сладкий чай, то же самое вечеряли и про голод забыли,
а в обед я ходил к брату Семен Тимофеичу за блинами или гусятиной и апосля
этого лягал отдыхать. В тое время Семен Тимофеича, за его отчаянность весь
полк желал иметь за командира и от товарища Буденного вышло такое
приказание, и он получил двух коней, справную одежу, телегу для барахла
отдельно и орден Красного Знамени, а я при ем считался братом. Таперича
какой сосед вас начнет забижать - то Семен Тимофеич может его вполне
зарезать. Потом мы начали гнать генерала Деникина, порезали их тыщи и
загнали в Черное море, но только папаши нигде не было видать, и Семен
Тимофеич их разыскивали по всех позициях, потому что они очень скучали за
братом Федей. Но только, любезная мама, как вы знаете за папашу и за его
упорный характер, так он что сделал - нахально покрасил себе бороду с
рыжей на вороную и находился в городе Майкопе, в вольной одеже, так что
никто из жителей не знали, что он есть самый что ни на есть стражник при
старом режиме. Но только правда - она себе окажет, кум ваш Никон Васильич
случаем увидал его в хате у жителя и написал до Семен Тимофеича письмо. Мы
посидали на коней и пробегли двести верст - я, брат Сенька и желающие
ребята из станицы.
И что же мы увидали в городе Майкопе? Мы увидали, что тыл никак не
сочувствует фронту и в ем повсюду измена и полно жидов, как при старом
режиме. И Семен Тимофеич в городе Майкопе с жидами здорово спорился,
которые не выпущали от себя папашу и засадили его в тюрьму под замок,
говоря - пришел приказ не рубать пленных, мы сами его будем судить, не
серчайте, он свое получит. Но только Семен Тимофеич свое взял и доказал,
что он есть командир полка и имеет от товарища Буденного все ордена
Красного Знамени, и грозился всех порубать, которые спорятся за папашину
личность и не выдают ее, а также грозились ребята со станицы. Но только
Семен Тимофеич папашу получили, и они стали папашу плетить и выстроили во
дворе всех бойцов, как принадлежит к военному порядку. И тогда Сенька
плеснул папаше Тимофей Родионычу воды на бороду, и с бороды потекла
краска. И Сенька спросил Тимофей Родионыча:
- Хорошо вам, папаша, в моих руках?
- Нет, - сказал папаша, - худо мне.
Тогда Сенька спросил:
- А Феде, когда вы его резали, хорошо было в ваших руках?
- Нет, - сказал папаша, - худо было Феде.
Тогда Сенька спросил:
- А думали вы, папаша, что и вам худо будет?
- Нет, - сказал папаша, - не думал я, что мне худо будет.
Тогда Сенька поворотился к народу и сказал:
- А я так думаю, что если попадусь я к вашим, то не будет мне пощады. А
теперь, папаша, мы будем вас кончать...
И Тимофей Родионыч зачал нахально ругать Сеньку по матушке и в
богородицу и бить Сеньку по морде, и Семен Тимофеич услали меня со двора,
так что я не могу, любезная мама Евдокия Федоровна, описать вам за то, как
кончали папашу, потому я был усланный со двора.
Опосля этого мы получили стоянку в городе в Новороссийском. За этот
город можно рассказать, что за ним никакой суши больше нет, а одна вода.
Черное море, и мы там оставались до самого мая, когда выступили на
польский фронт и треплем шляхту почем зря...
Остаюсь ваш любезный сын Василий Тимофеич Курдюков. Мамка, доглядайте
до Степки, и бог вас не оставит".

Вот письмо Курдюкова, ни в одном слове не измененное. Когда я кончил,
он взял исписанный листок и спрятал его за пазуху, на голое тело.
- Курдюков, - спросил я мальчика, - злой у тебя был отец?
- Отец у меня был кобель, - ответил он угрюмо.
- А мать лучше?
- Мать подходящая. Если желаешь - вот наша фамилия...
Он протянул мне сломанную фотографию. На ней был изображен Тимофей
Курдюков, плечистый стражник в форменном картузе и с расчесанной бородой,
недвижный, скуластый, со сверкающим взглядом бесцветных и бессмысленных
глаз. Рядом с ним, в бамбуковом креслице, сидела крохотная крестьянка в
выпущенной кофте, с чахлыми светлыми и застенчивыми чертами лица. А у
стены, у этого жалкого провинциального фотографического фона, с цветами и
голубями, высились два парня - чудовищно огромные, тупые, широколицые,
лупоглазые, застывшие, как на ученье, два брата Курдюковых - Федор и
Семен.



НАЧАЛЬНИК КОНЗАПАСА


На деревне стон стоит. Конница травит хлеб и меняет лошадей. Взамен
приставших кляч кавалеристы забирают рабочую скотину. Бранить тут некого.
Без лошади нет армии.
Но крестьянам не легче от этого сознания. Крестьяне неотступно толпятся
у здания штаба.
Они тащат на веревках упирающихся, скользящих от слабости одров.
Лишенные кормильцев, мужики, чувствуя в себе прилив горькой храбрости и
зная, что храбрости ненадолго хватит, спешат безо всякой надежды надерзить
начальству, богу и своей жалкой доле.
Начальник штаба Ж. в полной форме стоит на крыльце. Прикрыв воспаленные
веки, он с видимым вниманием слушает мужичьи жалобы. Но внимание его не
более как прием. Как Всякий вышколенный и переутомившийся работник, он
умеет в пустые минуты существования полностью прекратить мозговую работу.
В эти немногие минуты блаженного бессмыслия начальник нашего штаба
встряхивает изношенную машину.
Так и на этот раз с мужиками.
Под успокоительный аккомпанемент их бессвязного и отчаянного гула Ж.
следит со стороны за той мягкой толкотней в мозгу, которая предвещает
чистоту и энергию мысли. Дождавшись нужного перебоя, он ухватывает
последнюю мужичью слезу, начальственно огрызается и уходит к себе в штаб
работать.
На этот раз и огрызнуться не пришлось. На огненном англоарабе подскакал
к крыльцу Дьяков, бывший цирковой атлет, а ныне начальник конского запаса
- краснокожий, седоусый, в черном плаще и с серебряными лампасами вдоль
красных шаровар.
- Честным стервам игуменье благословенье! - прокричал он, осаживая коня
на карьере, и в то же мгновенье к нему под стремя подвалилась облезлая
лошаденка, одна из обмененных казаками.
- Вон, товарищ начальник, - завопил мужик, хлопая себя по штанам, - вон
чего ваш брат дает нашему брату... Видал, чего дают? Хозяйствуй на ей...
- А за этого коня, - раздельно и веско начал тогда Дьяков, - за этого
коня, почтенный друг, ты в полном своем праве получить в конском запасе
пятнадцать тысяч рублей, а ежели этот конь был бы повеселее, то в ефтим
случае ты получил бы, желанный друг, в конском запасе двадцать тысяч
рублей. Но, однако, что конь упал, - это не хвакт. Ежели конь упал и
подымается, то это - конь; ежели он, обратно сказать, не подымается, тогда
это не конь. Но, между прочим, эта справная кобылка у меня подымется...
- О господи, мамуня же ты моя всемилостивая! - взмахнул руками мужик. -
Где ей, сироте, подняться... Она, сирота, подохнет...
- Обижаешь коня, кум, - с глубоким убеждением ответил Дьяков, -
прямо-таки богохульствуешь, кум, - и он ловко снял с седла свое статное
тело атлета. Расправляя прекрасные ноги, схваченные в коленях ремешком,
пышный и ловкий, как на сцене, он двинулся к издыхающему животному. Оно
уныло уставилось на Дьякова своим крутым глубоким глазом, слизнуло с его
малиновой ладони невидимое какое-то повеление, и тотчас же обессиленная
лошадь почувствовала умелую силу, истекавшую от этого седого, цветущего и
молодцеватого Ромео. Поводя мордой и скользя подламывающимися ногами,
ощущая нетерпеливое и властное щекотание хлыста под брюхом, кляча
медленно, внимательно становилась на ноги. И вот все мы увидели, как
тонкая кисть в развевающемся рукаве потрепала грязную гриву и хлыст со
стоном прильнул к кровоточащим бокам. Дрожа всем телом, кляча стояла на
своих на четырех и не сводила с Дьякова собачьих, боязливых, влюбляющихся
глаз.
- Значит, что конь, - сказал Дьяков мужику и добавил мягко: - а ты
жалился, желанный друг...
Бросив ординарцу поводья, начальник конзапаса взял с маху четыре
ступеньки и, взметнув оперным плащом, исчез в здании штаба.



ПАН АПОЛЕК


Прелестная и мудрая жизнь пана Аполека ударила мне в голову, как старое
вино. В Новоград-Волынске, в наспех смятом городе, среди скрюченных
развалин, судьба бросила мне под ноги укрытое от мира евангелие.
Окруженный простодушным сиянием нимбов, я дал тогда обет следовать примеру
пана Аполека. И сладость мечтательной злобы, горькое презрение к псам и
свиньям человечества, огонь молчаливого и упоительного мщения - я принес
их в жертву новому обету.


В квартире бежавшего новоградского ксендза висела высоко на стене
икона. На ней была надпись: "Смерть Крестителя". Не колеблясь, признал я в
Иоанне изображение человека, мною виденного когда-то.
Я помню: между прямых и светлых стен стояла паутинная тишина летнего
утра. У подножия картины был положен солнцем прямой луч. В нем роилась
блещущая пыль. Прямо на меня из синей глубины ниши спускалась длинная
фигура Иоанна. Черный плащ торжественно висел на этом неумолимом теле,
отвратительно худом. Капли крови блистали в круглых застежках плаща.
Голова Иоанна была косо срезана с ободранной шеи. Она лежала на глиняном
блюде, крепко взятом большими желтыми пальцами воина. Лицо мертвеца
показалось мне знакомым. Предвестие тайны коснулось меня. На глиняном
блюде лежала мертвая голова, списанная с пана Ромуальда, помощника
бежавшего ксендза. Из оскаленного рта его, цветисто сверкая чешуей,
свисало крохотное туловище змеи. Ее головка, нежно-розовая, полная
оживления, могущественно оттеняла глубокий фон плаща.
Я подивился искусству живописца, мрачной его выдумке. Тем удивительнее
показалась мне на следующий день краснощекая богоматерь, висевшая над
супружеской кроватью пани Элизы, экономки старого ксендза. На обоих
полотнах лежала печать одной кисти. Мясистое лицо богоматери - это был
портрет пани Элизы. И тут я приблизился к разгадке новоградских икон.
Разгадка вела на кухню к пани Элизе, где душистыми вечерами собирались
тени старой холопской Польши, с юродивым художником во главе. Но был ли
юродивым пан Аполек, населивший ангелами пригородные села и произведший в
святые хромого выкреста Янека?
Он пришел сюда со слепым Готфридом тридцать лет тому назад в невидный
летний день. Приятели - Аполек и Готфрид - подошли к корчме Шмереля, что
стоит на Ровненском шоссе, в двух верстах от городской черты. В правой
руке у Аполека был ящик с красками, левой он вел слепого гармониста.
Певучий шаг их немецких башмаков, окованных гвоздями, звучал спокойствием
и надеждой. С тонкой шеи Аполека свисал канареечный шарф, три шоколадных
перышка покачивались на тирольской шляпе слепого.
В корчме на подоконнике пришельцы разложили краски и гармонику.
Художник размотал свой шарф, нескончаемый, как лента ярмарочного
фокусника. Потом он вышел во двор, разделся донага и облил студеною водой
свое розовое, узкое, хилое тело. Жена Шмереля принесла гостям изюмной
водки и миску зразы. Насытившись, Готфрид положил гармонию на острые свои
колени. Он вздохнул, откинул голову и пошевелил худыми пальцами. Звуки
гейдельбергских песен огласили стены еврейского шинка. Аполек подпевал
слепцу дребезжащим голосом. Все это выглядело так, как будто из костела
святой Индегильды принесли к Шмерелю орган и на органе рядышком уселись
музы в пестрых ватных шарфах и подкованных немецких башмаках.
Гости пели до заката, потом они уложили в холщовые мешки гармонику и
краски, и пан Аполек с низким поклоном передал Брайне, жене корчмаря, лист
бумаги.
- Милостивая пани Брайна, - сказал он, - примите от бродячего
художника, крещенного христианским именем Аполлинария, этот ваш портрет -
как знак холопской нашей признательности, как свидетельство роскошного
вашего гостеприимства. Если бог Иисус продлит мои дни и укрепит мое
искусство, я вернусь, чтобы переписать красками этот портрет. К волосам
вашим подойдут жемчуга, а на груди мы припишем изумрудное ожерелье...
На небольшом листе бумаги красным карандашом, карандашом красным и
мягким, как глина, было изображено смеющееся лицо пани Брайны, обведенное
медными кудрями.
- Мои деньги! - вскричал Шмерель, увидев портрет жены. Он схватил палку
и пустился за постояльцами в погоню. Но по дороге Шмерель вспомнил розовое
тело Аполека, залитое водой, и солнце на своем дворике, и тихий звон
гармоники. Корчмарь смутился духом и, отложив палку, вернулся домой.
На следующее утро Аполек представил новоградскому ксендзу диплом об
окончании мюнхенской академии и разложил перед ним двенадцать картин на
темы из священного писания. Картины эти были написаны маслом на тонких
пластинках кипарисового дерева. Патер увидал на своем столе горящий пурпур
мантий, блеск смарагдовых полей и цветистые покрывала, накинутые на
равнины Палестины.
Святые пана Аполека, весь этот набор ликующих и простоватых старцев,
седобородых, краснолицых, был втиснут в потоки шелка и могучих вечеров.
В тот же день пан Аполек получил заказ на роспись нового костела. И за
бенедиктином патер сказал художнику.
- Санта Мария, - сказал он, - желанный пан Аполлинарий, из каких
чудесных областей снизошла к нам ваша столь радостная благодать?..
Аполек работал с усердием, и уже через месяц новый храм был полон
блеяния стад, пыльного золота закатов и палевых коровьих сосцов. Буйволы с
истертой кожей влеклись в упряжке, собаки с розовыми мордами бежали
впереди отары, и в колыбелях, подвешенных к прямым стволам пальм, качались
тучные младенцы. Коричневые рубища францисканцев окружали колыбель. Толпа
волхвов была изрезана сверкающими лысинами и морщинами, кровавыми, как
раны. В толпе волхвов мерцало лисьей усмешкой старушечье личико Льва XIII,
и сам новоградский ксендз, перебирая одной рукой китайские резные четки,
благословлял другой, свободной, новорожденного Иисуса.
Пять месяцев ползал Аполек, заключенный в свое деревянное сиденье,
вдоль стен, вдоль купола и на хорах.
- У вас пристрастие к знакомым лицам, желанный пан Аполек, - сказал
однажды ксендз, узнав себя в одном из волхвов и пана Ромуальда - в
отрубленной голове Иоанна. Он улыбнулся, старый патер, и послал бокал
коньяку художнику, работавшему под куполом.
Потом Аполек закончил тайную вечерю и побиение камнями Марии из
Магдалы. В одно из воскресений он открыл расписанные стены. Именитые
граждане, приглашенные ксендзом, узнали в апостоле Павле Янека, хромого
выкреста, и в Марии Магдалине - еврейскую девушку Эльку, дочь неведомых
родителей и мать многих подзаборных детей. Именитые граждане приказали
закрыть кощунственные изображения. Ксендз обрушил угрозы на богохульника.
Но Аполек не закрыл расписанных стен.
Так началась неслыханная война между могущественным телом католической
церкви, с одной стороны, и беспечным богомазом - с другой. Она длилась три
десятилетия. Случай едва не возвел кроткого гуляку в основатели новой
ереси. И тогда это был бы самый замысловатый и смехотворный боец из всех,
каких знала уклончивая и мятежная история римской церкви, боец, в
блаженном хмелю обходивший землю с двумя белыми мышами за пазухой и с
набором тончайших кисточек в кармане.
- Пятнадцать злотых за богоматерь, двадцать пять злотых за святое
семейство и пятьдесят злотых за тайную вечерю с изображением всех
родственников заказчика. Враг заказчика может быть изображен в образе Иуды
Искариота, и за это добавляется лишних десять злотых, - так объявил Аполек
окрестным крестьянам, после того как его выгнали из строившегося храма.
В заказах он не знал недостатка. И когда через год, вызванная
исступленными посланиями новоградского ксендза, прибыла комиссия от
епископа в Житомире, она нашла в самых захудалых и зловонных хатах эти
чудовищные семейные портреты, святотатственные, наивные и живописные.
Иосифы с расчесанной надвое сивой головой, напомаженные Иисусы,
многорожавшие деревенские Марии с поставленными врозь коленями - эти иконы
висели в красных углах, окруженные венцами из бумажных цветов.
- Он произвел вас при жизни в святые! - воскликнул викарий дубенский и
новоконстантиновский, отвечая толпе, защищавшей Аполека. - Он окружил вас
неизреченными принадлежностями святыни, вас, трижды впадавших в грех
ослушания, тайных винокуров, безжалостных заимодавцев, делателей фальшивых
весов и продавцов невинности собственных дочерей!
- Ваше священство, - сказал тогда викарию колченогий Витольд, скупщик
краденого и кладбищенский сторож, - в чем видит правду всемилостивейший
пан бог, кто скажет об этом темному народу? И не больше ли истины в
картинах пана Аполека, угодившего нашей гордости, чем в ваших словах,
полных хулы и барского гнева?
Возгласы толпы обратили викария в бегство. Состояние умов в пригородах
угрожало безопасности служителей церкви. Художник, приглашенный на место
Аполека, не решался замазать Эльку и хромого Янека. Их можно видеть и
сейчас в боковом приделе новоградского костела: Янека - апостола Павла,
боязливого хромца с черной клочковатой бородой, деревенского отщепенца, и
ее, блудницу из Магдалы, хилую и безумную, с танцующим телом и впалыми
щеками.
Борьба с ксендзом длилась три десятилетия. Потом казацкий разлив изгнал
старого монаха из его каменного и пахучего гнезда, и Аполек - о
превратности судьбы! - водворился в кухне пани Элизы. И вот я, мгновенный
гость, пью по вечерам вино его беседы.
Беседы - о чем? О романтических временах шляхетства, о ярости бабьего
фанатизма, о художнике Луке дель Раббио и о семье плотника из Вифлеема.
- Имею сказать пану писарю... - таинственно сообщает мне Аполек перед
ужином.
- Да, - отвечаю я, - да, Аполек, я слушаю вас...
Но костельный служка, пан Робацкий, суровый и серый, костлявый и
ушастый, сидит слишком близко от нас. Он развешивает перед нами поблекшие
полотна молчания и неприязни.
- Имею сказать пану, - шепчет Аполек и уводит меня в сторону, - что
Иисус, сын Марии, был женат на Деборе, иерусалимской девице незнатного
рода...
- О, тен чловек! - кричит в отчаянии пан Робацкий. - Тен чловек не
умрет на своей постели... Тего чловека забиют людове...
- После ужина, - упавшим голосом шелестит Аполек, - после ужина, если
пану писарю будет угодно...
Мне угодно. Зажженный началом Аполековой истории, я расхаживаю по кухне
и жду заветного часа. А за окном стоит ночь, как черная колонна. За окном
окоченел живой и темный сад. Млечным и блещущим потоком льется под луной
дорога к костелу. Земля выложена сумрачным сияньем, ожерелья светящихся
плодов повисли на кустах. Запах лилий чист и крепок, как спирт. Этот
свежий яд впивается в жирное бурливое дыхание плиты и мертвит смолистую
духоту ели, разбросанной по кухне.
Аполек в розовом банте и истертых розовых штанах копошится в своем
углу, как доброе и грациозное животное. Стол его измазан клеем и красками.
Старик работает мелкими и частыми движениями, тишайшая мелодическая дробь
доносится из его угла. Старый Готфрид выбивает ее своими трепещущими
пальцами. Слепец сидит недвижимо в желтом и масляном блеске лампы. Склонив
лысый лоб, он слушает нескончаемую музыку своей слепоты и бормотание
Аполека, вечного друга.
- ...И то, что говорят пану попы и евангелист Марк и евангелист Матфей,
- то не есть правда... Но правду можно открыть пану писарю, которому за
пятьдесят марок я готов сделать портрет под видом блаженного Франциска на
фоне зелени и неба. То был совсем простой святой, пан Франциск. И если у
пана писаря есть в России невеста... Женщины любят блаженного Франциска,
хотя не все женщины, пан...
Так началась в углу, пахнувшем елью, история о браке Иисуса и Деборы.
Эта девушка имела жениха, по словам Аполека. Ее жених был молодой
израильтянин, торговавший слоновыми бивнями. Но брачная ночь Деборы
кончилась недоумением и слезами. Женщиной овладел страх, когда она увидела
мужа, приблизившегося к ее ложу. Икота раздула ее глотку. Она изрыгнула
все съеденное ею за свадебной трапезой. Позор пал на Дебору, на отца ее,
на мать и на весь род ее. Жених оставил ее, глумясь, и созвал всех гостей.
Тогда Иисус, видя томление женщины, жаждавшей мужа и боявшейся его,
возложил на себя одежду новобрачного и, полный сострадания, соединился с
Деборой, лежавшей в блевотине. Потом она вышла к гостям, шумно торжествуя,
как женщина, которая гордится своим падением. И только Иисус стоял в
стороне. Смертельная испарина выступила на его теле, пчела скорби укусила
его в сердце. Никем не замеченный, он вышел из пиршественного зала и
удалился в пустынную страну, на восток от Иудеи, где ждал его Иоанн. И
родился у Деборы первенец...
- Где же он? - вскричал я.
- Его скрыли попы, - произнес Аполек с важностью и приблизил легкий и
зябкий палец к своему носу пьяницы.
- Пан художник, - вскричал вдруг Робацкий, поднимаясь из тьмы, и серые
уши его задвигались, - цо вы мувите? То же есть немыслимо...
- Так, так, - съежился Аполек и схватил Готфрида, - так, так, пане...
Он потащил слепца к выходу, но на пороге помедлил и поманил меня
пальцем.
- Блаженный Франциск, - прошептал он, мигая глазами, - с птицей на
рукаве, с голубем или щеглом, как пану писарю будет угодно...
И он исчез со слепым и вечным своим другом.
- О, дурацтво! - произнес тогда Робацкий, костельный служка. - Тен
чловек не умрет на своей постели...
Пан Робацкий широко раскрыл рот и зевнул, как кошка. Я распрощался и
ушел ночевать к себе домой, к моим обворованным евреям.
По городу слонялась бездомная луна. И я шел с ней вместе, отогревая в
себе неисполнимые мечты и нестройные песни.
Содержание
АВТОБИОГРАФИЯ
КОНАРМИЯ
Переход через Збруч
Костел в Новограде
Письмо
Начальник конзапаса
Пан Аполек
Солнце Италии
|Гедали
Мой первый гусь
Рабби .
Путь в Броды
Учение о тачанке
Смерть Долгушова
Комбриг два
Сашка Христос
Жизнеописание Павличенки, Матвея Родибныча
Кладбище I Козине
Прищепа
История одной лошади
Конкин
Шерестечко
Коль
Вечер
Афонька Вида
У святого Валента
эскадронный Трунов
рваны
Продолжение истории одной лошади
Вдова
Замостье
Измена
Чесники
После боя
Песня
Сын рабби
Аргамак
Поцелуй
РАССКАЗЫ 1913-1924 гг.
Старый Шлойме
Детство. У бабушки .
Элья Исаакович и Маргарита Прокофьевна . .
Мама, Римма и Алла
Публичная библиотека .
Девять
Одесса
Вдохновение
Doudou
В щелочку
Шабос-нахаму
На поле чести
Справедливость в скобках
Вечер у императрицы
Ходя
Сказка про бабу
Баграт-Оглы и глаза его быка
Линия и цвет
Ты проморгал, капитан!
У батьки нашего Махно
Конец св. Ипатия
Иисусов грех
ОДЕССКИЕ РАССКАЗЫ
Король
Как это делалось в Одессе
Отец
Любка Казак
РАССКАЗЫ 1925-1938 гг
История моей голубятни
Первая любовь
Старательная женщина
Карл-Янкель
Пробуждение
В подвале
Гапа Гужва
Конец богадельни
Дорога
"Иван-да-Марья"
Гюи де Мопассан
Нефть
Улица Данте
Ди Грассо
Сулак
Суд
Мой первый гонорар
Фроим Грач
Закат
Колывушка
ПЬЕСЫ
Закат
Мария
ВОСПОМИНАНИЯ, ПОРТРЕТЫ
В Одессе каждый юноша
<Фурманов>
Багрицкий
М. Горький
Начало
<Утесов>
Штрихкод:   9785170634842, 9780010090000
Аудитория:   Общая аудитория
Бумага:   Газетная
Масса:   388 г
Размеры:   206x 135x 34 мм
Оформление:   Тиснение цветное
Тираж:   3 000
Литературная форма:   Авторский сборник, Повесть, Рассказ
Тип иллюстраций:   Без иллюстраций
Негабаритный груз:  Нет
Срок годности:  Нет
Отзывы
Найти пункт
 Выбрать станцию:
жирным выделены станции, где есть пункты самовывоза
Выбрать пункт:
Поиск по названию улиц:
Подписка 
Введите Reader's код или e-mail
Периодичность
При каждом поступлении товара
Не чаще 1 раза в неделю
Не чаще 1 раза в месяц
Мы перезвоним

Возникли сложности с дозвоном? Оформите заявку, и в течение часа мы перезвоним Вам сами!

Captcha
Обновить
Сообщение об ошибке

Обрамите звездочками (*) место ошибки или опишите саму ошибку.

Скриншот ошибки:

Введите код:*

Captcha
Обновить