Сладкое поражение Сладкое поражение Когда-то юную Анджелу Салливан обольстил и бросил возлюбленный. А разгневанные родители отправили дочь в монастырь и постарались забыть о ней. Но однажды в монастырскую больницу попадает красавец Филипп Кенсингтон, маркиз Хантли, чудом уцелевший после несчастного случая, - и прекрасная послушница снова почувствовала себя желанной. Однако как поведет себя Филипп, когда узнает, кому отдал свое сердце? Не бросит ли с негодованием опозоренную девушку, для которой закрыты двери респектабельных домов? АСТ 978-5-17-063526-9
71 руб.
Russian
Каталог товаров

Сладкое поражение

  • Автор: Майя Родейл
  • Твердый переплет. Целлофанированная или лакированная
  • Издательство: АСТ
  • Серия: Очарование
  • Год выпуска: 2010
  • Кол. страниц: 317
  • ISBN: 978-5-17-063526-9
Временно отсутствует
?
  • Описание
  • Характеристики
  • Отзывы о товаре
  • Отзывы ReadRate
Когда-то юную Анджелу Салливан обольстил и бросил возлюбленный. А разгневанные родители отправили дочь в монастырь и постарались забыть о ней.
Но однажды в монастырскую больницу попадает красавец Филипп Кенсингтон, маркиз Хантли, чудом уцелевший после несчастного случая, - и прекрасная послушница снова почувствовала себя желанной.
Однако как поведет себя Филипп, когда узнает, кому отдал свое сердце? Не бросит ли с негодованием опозоренную девушку, для которой закрыты двери респектабельных домов?
Отрывок из книги «Сладкое поражение»
Пролог

Астон-Хаус, Бедфордшир, Англия

Май 1822 года

За Филиппом Кенсингтоном, маркизом Хантли, тянулся шлейф дурной славы. Ловелас, повеса, бродяга, кутила, заядлый картежник — в общем, более чем достаточно для молодого человека из приличной семьи, чтобы считать его «паршивой овцой» и относиться к нему весьма настороженно.

Но в последнее время он существенно изменился, чему способствовали большие перемены в его жизни. Судьба преподнесла ему подарок — он встретил и полюбил Анджелу, ради которой был готов стать другим. Эта потрясающая женщина всколыхнула в нем самые лучшие чувства.

Час был поздний, Филипп сидел перед угасающим камином в библиотеке унаследованного им Астон-Хауса. В правой руке он держал стакан с бренди, который, впрочем, даже не пригубил. Левой рукой он задумчиво теребил упавшую на лоб прядь волос и, прищурившись, смотрел на тлеющие угли. В их неярком свете были заметны мелкие морщинки, залегшие в уголках глаз, которые свидетельствовали о возрасте и мудрости, которой он, увы, не обладал. Да, Филипп никогда не отличался мудростью, но теперь стал понимать, каким он был глупцом. Еще совсем недавно он даже не задумывался над этим.

Его руки сейчас совсем не были похожи на руки аристократа. Они стали грубыми и мозолистыми от напряженного физического труда. В последнее время он активно занимался домом и поместьем, пытаясь как можно скорее привести все в порядок. Работа преобразила и его тело. Загорелое, подтянутое и мускулистое, оно теперь больше напоминало тело воина.

Некогда идеальный аристократический нос Филиппа давно изменился, приобретя после одной из стычек с братом-близнецом брутальный излом. Эта травма постоянно напоминала Филиппу о том, каким он был раньше.

Филипп еще некоторое время продолжал размышлять о произошедших в его сознании переменах, а затем переключился на Анджелу. Он вспоминал ее волосы медового оттенка и те ощущения, которые он испытывал, запуская в них пальцы. Он вновь и вновь представлял себе, как может выглядеть ее фигура без тех ужасных платьев, которые она носила, потом «переодевал» ее в роскошные туалеты, которые ему так хотелось купить ей, а потом — о Боже! — видел ее обнаженной. Он рисовал в своем воображении, как она появляется в дверях библиотеки и говорит, что пора все оставить и идти в постель.

Мысль об этом заставила его улыбнуться. Филипп рассматривал бренди в стакане. Подумать только, ни глотка алкоголя за последние восемь месяцев! Теперь единственный вкус, который он хотел постоянно чувствовать на своих губах, был вкус страсти, который ассоциировался с одной-единственной женщиной — Анджелой, его ангелом.

И как обычно, Филипп вылил напиток в огонь, и он мгновенно вызвал вспышку пламени. «Как похоже на то, что было с нами», — подумал он. Он помедлил, все еще удивляясь тому, как страстно желал ее. Интересно, она вспоминает его? Нет, он даже не позволит себе задаться этим вопросом. Если и думает, то без малейшей нежности. А теперь он отправится спать и, пока не заснет, опять будет тосковать по ней.

Да, он забыл, что может прочитать письмо, которое никогда не надеялся получить. Он даже не смел, надеяться на это, а вот теперь никак не мог решиться прочитать. До сегодняшнего вечера…
Часть первая
Глава 1

Стэнбрукское аббатство, Суссекс, Англия

Сентябрь 1821 года

Филипп открыл глаза и сразу понял, что находится в незнакомом месте. Мягкий утренний свет проникал в комнату через небольшое окно. Филипп попытался вспомнить, когда он последний раз видел, как занимается день. Для него утро почти всегда было скрыто за тяжелыми бархатными шторами, потому что хотелось отоспаться после долгой ночи, проведенной за картами, выпивкой или в обществе доступных девиц.

«Что люди делают утром? Завтракают», — подумал он, поворачиваясь на бок, чтобы дотянуться до шнура колокольчика, и едва не застонал от резкой боли в груди и напряжения, которые испытал от столь простого движения. Его рука беспомощно хватала воздух, не обнаруживая шнура для вызова прислуги. Звонка не было! Кто же подаст ему завтрак, если нельзя вызвать слугу? Похоже, его ждет голодная смерть. Филипп перевернулся на спину и вновь почувствовал сильнейшую боль. Что, черт возьми, происходит? Где он? Окинув взглядом, узкое прямоугольное помещение комнаты, он подумал, что больше всего оно похоже на тюремную камеру. Серые мрачные каменные стены и пол, узкая дверь и единственное окно, в котором виднеется лишь кусочек утреннего неба. Никаких ковров, никаких занавесок. Ничего, кроме самого необходимого; узкая, довольно жесткая кровать, на которой он, похоже, отлежал себе все, что можно; у кровати небольшой столик и стул — такой грубой работы, что, наверное, столяр, который их делал, был крепко пьян. Больше ничего здесь не было.

Это жилище не было похоже ни на одно из тех помещений, в которых ему приходилось бывать или останавливаться за свои двадцать девять лет. Кливден, герцогское поместье, в котором он провел юность, конечно, потерял свое былое великолепие, но там, по крайней мере, в каждой комнате были ковры. А его парижская довольно скромная — всего десять комнат — квартира была весьма изысканно декорирована, а уж занавески были даже в комнатах горничных.

Но самым главным для него оставался вопрос — где же он, черт побери, находится? И спросить было не у кого, поскольку не было даже треклятого звонка, чтобы вызвать прислугу.

Единственное, что удалось установить Филиппу, так это то, что преследователи, скорее всего не настигли его, хотя он почти ничего не помнил, а как только пытался что-нибудь вспомнить, голова начинала просто раскалываться. Все, что он вспомнил, — это непроглядный мрак ночи, стук копыт его лошади, холодный дождь, бьющий ему прямо в лицо, и насквозь промокшая одежда. И еще он вспомнил, что ему приходилось постоянно оглядываться, чтобы понять, удалось ли ему оторваться от них. После этого в памяти наступал провал, но, судя по этой простенькой, похожей на тюремную камеру комнатке, они его все-таки не догнали.

Попытки восстановить произошедшее и сильные боли настолько измотали Филиппа, что ему стало решительно все равно, где он и что с ним. У него не хватило сил напомнить о себе даже тогда, когда кто-то, проходя по коридору, остановился у двери в комнату. Однако когда в комнату вошла женщина с подносом в руках, на котором, судя по всему, была еда, в нем вспыхнула искорка интереса к происходящему.

— Вы просто ангел, — произнес он машинально. Хотя Филипп не верил в ангелов и в то, что ему доведется попасть туда, где они обитают. В раю не могло быть места для Филиппа Кенсингтона. Но девушка и в самом деле была похожа на ангела. Ее золотистые волосы были собраны в толстую косу, которая, как ореол, венчала ее голову. С довольно бледного личика на него смотрели большие синие глаза, обрамленные густыми ресницами и изогнутыми темно-русыми бровями, но выражение лица девушки было далеко не ангельским — на нем читалось явное раздражение.

— Вероятно, вы повредили голову сильнее, чем я предполагала, — ответила девушка. И голос у нее был совсем не ангельский: низкий, мягкий, бархатный, пьянящий, как бренди. Это был голос искушающего дьявола с ангельским лицом.

Несмотря на боль, Филипп был заинтригован. Кто эта девушка? И где он все-таки находится?

Девушка довольно резко поставила поднос на прикроватный столик — стекло и посуда зазвенели. Строгим, не терпящим возражений тоном она велела ему сесть. Стараясь не морщиться от боли, он повиновался, и она тут же буквально всучила ему миску с овсянкой.

— Терпеть не могу овсянку, — сказал он, отталкивая миску. Девушка ее не взяла. — Принесите мне что-нибудь другое и чаю с бренди, а раз уж вы здесь, еще одно одеяло. У вас здесь ужасные сквозняки. — Заметив, что она даже не пошевелилась, он добавил: — Я жду.

— В самом деле? — спросила она с таким нескрываемым сарказмом, что Филипп даже в таком состоянии не мог этого не заметить. — Пойду, скажу кухарке, которая только что приготовила завтрак на пятьдесят человек и теперь должна готовить обед, что неблагодарный больной, за которым мы из христианского милосердия ухаживали всю прошедшую неделю, требует «чего-нибудь другого». Ну а бренди мы здесь не держим.

«Нет бренди?» Ситуация складывалась просто ужасная. Чтобы хоть как-то отвлечься, Филипп попытался сосредоточиться на тарелке, которую продолжал держать в руках.

— Ну что ж, меня устроит и овсянка, — вздохнул Филипп.

Отразившееся на ее лице недовольство свидетельствовало о том, что девушка придерживается того же мнения. «Лицо рассерженного ангела, — подумал он. — Голос искусителя и манеры тюремного стражника. Пожалуй, лучше будет заставить себя съесть ложку этой чертовой каши».

На вкус каша была такой же отвратительной, как и на вид. Эта еда может навеять человеку мысль о том, что голодная смерть не так уж страшна.

— Может быть, вы скажете, где я нахожусь? — заговорил он, с усилием впихивая в себя еще одну ложку.

— Стэнбрукское аббатство, — ответила девушка. Филипп поперхнулся. Она постучала ему между лопатками. А потом эта злая девица рассмеялась:

— Думаю, что меньше всего вы хотели бы оказаться в этом месте. Впрочем, и мы не думали, что когда-нибудь здесь может появиться некто, похожий на вас. Но поскольку мы христианки и должны спасать заблудшие души, вы оказались у нас. Случилось это после того, как братья Слоун нашли вас почти бездыханным в какой-то канаве и привезли к нам. С этого момента мы и заботимся о вас.

— Стало быть, вам известно, кто я, — произнес он высокомерно, уязвленный ее дерзостью и бесцеремонностью, особенно неприятной потому, что, похоже, эта юная особа знала, что разговаривает с пэром Англии, а это положение, как ему казалось, должно было обеспечить если не приличную еду, то по крайней мере, некоторое уважение.

— Время от времени к нам попадают газеты, лорд Хантли. И, кроме того, настоятельница монастыря, вдовствующая графиня Бэмфорд, узнала вас.

Филипп понятия не имел, кто такая леди Бэмфорд, но это его не удивило. Он уже много лет не был в Англии и даже не вспоминал имена людей, с которыми ему когда-то доводилось встречаться. Но при его скандальной репутации не стоило удивляться тому, что здесь о его существовании знали многие совсем незнакомые ему люди.

— Понятно. Что ж, надеюсь, я у вас не задержусь. Думаю, уже сегодня ближе к вечеру я мог бы отсюда уехать.

— Мне бы этого очень хотелось, но боюсь, это невозможно, — живо ответила она. — Вы ранены в ногу, у вас сломаны три ребра, а на голове ужасная рана. Кроме того, у вас, похоже, сломан нос.

— Опять? — вслух удивился он. Она подняла брови. — Черт! Нос у меня раньше уже был сломан, — добавил Филипп устало, потирая скулу. Не мешало бы побриться, а то он, должно быть, выглядит как настоящий дикарь.

— Вы, похоже, завзятый бретер, — заметила девушка, и Филипп не стал ей возражать. — Вам не нравится каша? — спросила она, взглянув на почти полную миску, которую он так и не рискнул поставить на столик.

— Не нравится, — честно ответил он. — Ужасная гадость.

— Теперь понятно, откуда у вас так много ран, — ответила девушка, забирая у него миску.

Затем она взяла с подноса полотняные бинты и небольшую баночку с мазью. По-прежнему не церемонясь, девушка — «сердитый ангел» — положила одну маленькую руку ему на грудь и слегка подтолкнула, опрокидывая Филиппа на подушку.

Обрабатывала раны она молча. Сначала смазала порез на лбу. Он тоже молчал, хотя очень хотелось ругаться и жаловаться, потому что мазь начала щипать. Несмотря на боль во всем теле, Филипп остро ощущал, как ее нежные пальцы мягко поглаживают его кожу. И боль не помешала ему заметить ее красивую грудь, оказавшуюся прямо перед его глазами, когда девушка склонилась над ним. На ней было какое-то ужасное платье серого цвета, закрывавшее все почти до самой шеи, и белый передник, приколотый к платью булавкой. Даже через грубую ткань было видно, как напряглись ее груди. Очертания полной, округлой груди всего в нескольких дюймах от него. От его рта.

Филипп не стал отводить взгляд. Пусть он дворянин и джентльмен, но ведь заинтересованный взгляд еще никому не причинил вреда. Ничуть не смущаясь, девушка расстегнула пуговицы его рубахи и распахнула ее, обнажая грудь. Филипп с удовольствием подчинился, мимоходом заметив, что его одеяние очень похоже на женскую ночную сорочку.

— Что это на мне? — с подозрением спросил он.

— Можете поблагодарить Генриетту, нашу кухарку, это она одолжила вам одну из своих ночных рубашек. Это единственное, что подошло вам по размеру.

— Что ж, передайте ей мою благодарность, — сухо заметил Филипп.

Конечно, было бы лучше, если бы Генриетта приготовила ему приличную еду. Но, бросив взгляд на «сердитого ангела», он не решился произнести это вслух.

Какое облегчение — избавиться, пусть даже частично, — от треклятого женского одеяния и вместо грубой ткани почувствовать на своей груди теплые девичьи руки!

— А это от чего? — спросила она.

Он посмотрел на старый серый шрам на левом плече, по которому она водила пальцем.

— Обычная история, — ответил он, и собственный голос показался ему грубым. — Дуэль из-за какого-то пустяка.

— Наверняка из-за какой-то женщины, — произнесла она насмешливо.

— Карточная ссора, — поправил он.

Щеки девушки слегка порозовели, когда она откинула одеяло, чтобы осмотреть раненую ногу. Аккуратно забинтованная тонкой холстиной огнестрельная рана оказалась на середине бедра. Девушка осторожно начала разматывать бинт. Занимаясь этим, она говорила, и, хотя Филипп был еще, очень слаб, ее руки и голос вызвали в нем возбуждение.

— Доктор удалил пулю. Он сказал, что если не будет воспаления, вы быстро поправитесь, но хромота может остаться.

Она быстро нанесла мазь, и начала накладывать свежую повязку. Неожиданно резкая боль заставила Филиппа застонать. Не удержавшись, он поморщился.

— Простите, — тихо сказала она.

С некоторым сожалением Филипп позволил ей застегнуть пуговицы на своем ужасном одеянии и укрыть себя одеялом.

— Как часто вам приходится это делать? — спросил он, когда она закончила.

— Раз в день, — ответила она.

«Я бы предпочел раз в час», — подумал он.

Девушка поставила миску с кашей и баночку с мазью на поднос и направилась к двери. Ему не хотелось, чтобы она уходила. Кроме того, ему совсем не хотелось вновь оставаться в одиночестве.

— Мне не помешало бы еще одно одеяло или даже пара — здесь жуткий сквозняк. Кроме того, прикажите занавесить окно и, пожалуйста, раздобудьте где-нибудь немного бренди.

С невозмутимым видом она проигнорировала его просьбы.

— Вы не сказали мне, как вас зовут, — чуть не прокричал он, когда девушка уже открыла дверь.

— Но вы не спрашивали, — дерзко ответила она. «Несносная девчонка», — подумал он. Она хотела, чтобы он спросил, и, черт возьми, он это сделал.

— Меня зовут Анджела, — ответила она, — но я не ангел. — С этими словами она вышла, хлопнув дверью и оставив его в полном одиночестве.

Филипп никогда не любил одиночества. В одиночестве он скучал, поэтому любил проводить время в окружении друзей, приятелей, знакомых. Он всегда предпочитал компанию, и вот теперь единственный, кто может скрасить его одиночество, — «сердитый ангел», неизвестная простушка, правда, чертовски привлекательная. Впрочем, и она покинула его. И ему не оставалось ничего другого, кроме как думать о том, о сем — занятие, которого он обычно избегал.

Прежде всего, в голову пришла мысль, что решение избрать голодную смерть, было, пожалуй, не самым разумным. К боли в ноге и груди добавились муки голода. И понятно, что он не уедет отсюда ни сегодня, ни завтра, ни даже послезавтра, поскольку ему просто некуда ехать. Вернее, нет места, куда бы ему хотелось поехать, потому что при безвыходной ситуации можно приспособиться и к жизни в монастыре. Филипп не смог сдержать усмешку при мысли о том, что такой вертопрах, как он, оказался здесь, в Божьей обители.

Кто же знал, что монахини такие хорошенькие? Раньше он почему-то считал, что все они — страдающие старые девы, единственное занятие которых молиться о заблудших душах. Впрочем, вполне возможно, что Анджела молится о том, чтобы он просто поскорее исчез, лучше навсегда. Вот она совсем не похожа на страдающую старую деву. Нет, конечно, она молодая, соблазнительная и дьявольски привлекательная.

Думать о таких вещах было приятно. И Филипп начал представлять, как она расстегивает ему рубашку, проводит рукой по его груди… Потом его мысли понеслись дальше. Сначала ее волосы освободились от заколок, затем платье легко скользнуло на пол. Сминая простыню, он представлял, как его руки блуждают по ее телу, и вот она уже в постели, рядом с ним, он запускает пальцы в золотистые волосы, привлекает к себе, ее губы все ближе, и вот…

Непонятно почему его взгляд скользнул вверх по стене. С небольшого деревянного распятия на него смотрел Христос.

— Господи Иисусе, — вырвалось у него, но он так и не понял, утверждение это или сожаление.

«Да, мне все еще трудно быть праведной», — думала Анджела, направляясь на кухню. За шесть лет монастырской жизни она так и не научилась контролировать свой язык, настроение и эмоции. Иногда у нее возникает желание закричать от отчаяния, без всякой на то причины, лишь бы разрушить эту безжалостную тишину и услышать, как ее собственный голос эхом отражается в бесконечных каменных коридорах. Она жаждала музыки, танцев, смеха. Шесть лет она здесь, а все еще не может привыкнуть к грубой шерстяной ткани, которую так неприятно чувствовать на своей коже. Ей так не хватает мягкого атласа, нежного шелка и искусно сшитых платьев, какие она носила прежде. Шесть лет она здесь, а ее тело все еще наполняется желанием при виде мужчины.

Ее пульс резко участился, а тело предательски среагировало, как только она увидела этого порочного человека. Всей Англии известно, что у лорда Хантли плохая репутация. Этот кутила, проматывавший фамильное состояние, погубил многих женщин. А еще он славился своей вспыльчивостью и многочисленными дуэлями. Когда, вопреки ожиданиям, титул лорда унаследовал его брат-близнец, разразился крупный скандал. Филипп Хантли бежал в Париж, но легенды о его кутежах очень скоро пересекли Ла-Манш. Короче говоря, он был легендарной личностью. Воплощением греха.

Три дня назад Анджела стала свидетелем того, как братья Слоун вместе со всякой всячиной, которую они обычно привозят из города, выгрузили с тележки его, потрепанного и избитого. При виде этой картины ее сердце сжалось — но не от отвращения, а оттого, что такая красота была почти уничтожена. И еще оттого, что она уже шесть лет не встречалась с мужчинами — с того момента, как прибыла в Стэнбрукское аббатство. Джонни и Уильяма Слоунов можно не брать в расчет. И вот теперь появился он — красивый, порочный и нуждающийся в нежной заботе.

Аббатиса, более известная как вдовствующая графиня Бэмфорд, она же сестра Кэтрин, поручила Анджеле позаботиться о раненом, несмотря на все ее мольбы и возражения.

Войдя на кухню, Анджела увидела там Пенелопу Слоун и Хелену Смит, своих лучших и самых близких подруг. Анджела частенько думала о том, что только дружба с ними помогала ей пережить очередной день.

Пенелопа была одной из четырех дочерей викария, а всего у него было шестеро детей. Она выросла в церкви, надежд на замужество у нее не было, так как не было приданого, и ее желание пойти в монастырь было вполне естественным. Здесь, окончательно поверив в правильность выбранного ею пути, она была счастлива. Анджела временами просто завидовала ее вере и восхищалась спокойствием подруги.

Хелена была на несколько лет старше Анджелы. После короткого замужества она осталась вдовой и оказалась перед выбором: жизнь в монастыре или должность экономки в доме своего единственного родственника — скупого и распутного престарелого дяди. Она заявила, что если уж ей суждено кому-то посвятить свою оставшуюся жизнь, то пусть это будет Господь.

По выражению ее лица подруги поняли, что Анджела в отвратительном настроении. После краткого приветствия они продолжили свою работу — Пенелопа лущила горох, а Хелена чистила картофель.

Анджела слегка покривила душой в разговоре с лордом Инвалидом. Кухарка Генриетта действительно должна была готовить обед на пятьдесят человек, но не в течение получаса. Анджела с грохотом поставила поднос на большой, грубо тесанный стол, стоявший в центре кухни, и вид миски с кашей окончательно испортил ей настроение. «Я не буду этого делать», — твердила она про себя, выгребая содержимое в бак для свиней.

— Что ты делаешь? — спросила Пенелопа.

Готовка не входила в число ежедневных обязанностей Анджелы.

— Мое благодеяние на сегодня, — сухо ответила Анджела, собирая продукты и ставя на огонь воду.

— Лорду Инвалиду не понравилась каша? — спросила Хелена с притворным простодушием.

Анджела, рано утром заглянув в комнату, где лежал лорд Хантли, увидела, что тот начинает приходить в себя. Решив, что раненому, если он действительно придет в себя, после перевязки наверняка захочется перекусить, она, по совету Хелены, отнесла ему вчерашнюю кашу.

Это Хелене пришла в голову мысль прозвать лорда Хантли лордом Инвалидом. Прозвище прижилось. Так они и называли его между собой, пока он три дня лежал без сознания.

— Так он очнулся? — живо поинтересовалась Пенелопа.

— Наверняка. Иначе, зачем бы она стала так поздно готовить завтрак? — откликнулась Хелена, прежде чем погруженная в свои мысли Анджела успела что-то ответить.

— Я не буду этого делать, — бормотала она себе под нос, с грохотом ставя чугунную сковороду на плиту. Она еще не раз, словно заклинание, повторила эту фразу, в раздражении хлопая дверцами буфета и швыряя на стол продукты, чтобы приготовить лорду Инвалиду «что-нибудь другое».

— Я услышала шум и поняла, что вы здесь, — сказала леди Кэтрин, входя в кухню с обычным выражением абсолютной невозмутимости на лице. Она присела к столу, расправила свои темные юбки и слегка пригладила затянутые в безупречный узел седые волосы.

— Как наш подопечный? — спросила аббатиса.

— Если в двух словах, то очень жалок, — вскинув голову, заявила Анджела.

— Значит, он проснулся.

— К моему большому сожалению, — ответила Анджела, беря в руки хлебный тесак.

— Анджела… — Аббатиса вздохнула с неодобрением. Большими ломтями девушка начала нарезать свежевыпеченный хлеб. Затем уложила его на тарелку, добавив ветчину и сыр.

— Я не желаю ему смерти. Я не это имела в виду. Но почему именно я должна ухаживать за лордом Инвалидом?

— Да, мэм, почему вы поручили уход именно ей? — вступила в разговор Хелена, защищающим жестом обнимая подругу за плечи. — Ведь мы все знаем, что он за человек, а бедняжке Анджеле пришлось вынести гораздо больше страданий, чем любой из нас.

— По той причине, что Анджела еще не приняла послушание, — ответила аббатиса. — В отличие от нас ей дозволяется находиться в компании мужчин. Впрочем, я думаю, что пока бедняга здесь, мы в качестве исключения можем нарушить это правило. Я уверена, Бог нас простит, поскольку мы ухаживаем за раненым.

— Когда-то вы сказали, что не будете торопить меня с принятием обета, — заметила Анджела. — И теперь я наказана за то, что слишком долго тянула с этим.

— Ты не наказана. Просто я думаю, что такая работа пойдет тебе на пользу. Такие, как лорд Хантли, тоже нуждаются в сострадании и прощении.

«К числу таких людей относится и мужчина, погубивший меня», — подумала Анджела, зная, что остальные подумали о том же.

— Нет, такие люди не заслуживают сострадания и прощения, — сказала Анджела, разбивая яйцо на горячую сковороду.

— Сострадания и прощения заслуживает любой человек. И ты, Анджела, тоже, — мягко произнесла аббатиса.

— Я знаю. — Анджела вздохнула и повернулась к плите. Слезы навернулись на глаза. Она сморгнула их и добавила на сковородку еще два яйца. Шесть лет она не может простить себе то, что навлекла позор на свою семью.

На ее руках кровь, которую нельзя смыть. Не важно, сколько молитв она прочтет или скольких покалеченных порочных мужчин она выходит.

— Что ты готовишь? — спросила аббатиса. — Завтрак был два часа назад, и тебе известно, что между трапезами мы должны воздерживаться от еды.

— Я готовлю завтрак его светлости. Овсянка пришлась ему не по вкусу.

— Надеюсь, ты не предложила ему вчерашнюю кашу? — спросила Кэтрин с ужасом.

Хелена и Пенелопа, чтобы скрыть улыбку, опустили головы.

— Возможно, — ответила Анджела, перекладывая яичницу на тарелку. Достав поднос, она поставила на него тарелку с завтраком, стакан воды, чашку чая и, на секунду замешкавшись, положила полотняную салфетку.

— Анджела. — Теперь в голосе аббатисы, как это часто бывало, звучала нотка разочарования.

— Я попытаюсь, — сказала Анджела, показывая на тарелку. — Но я не собираюсь давать ему бренди, которого так требует лорд Инвалид.

— Думаю, в этом нет необходимости, — ответила Кэтрин. — В этом он нуждается меньше всего.

«Не могу поверить, что я это делаю», — думала Анджела, неся поднос в комнату своего подопечного. И причина ее отвратительного настроения была совсем не в том, что она находила его грубым, придирчивым и капризным. Просто этот человек являлся представителем самой отвратительной когорты мужчин — законченных мерзавцев. Анджеле довелось однажды встретиться с таким, и в результате она оказалась здесь.

И теперь, в аббатстве, в своем убежище, она должна быть на побегушках у этого типа, для которого добродетель — ничто. Это святое место должно было испепелить негодяя, как только он переступил его порог.

Но этого не случилось, и вот теперь она несет ему особый завтрак.

Правда, из-за вчерашней каши она испытывала некоторое чувство вины. Конечно, никто не заслуживает подобного обращения. А, кроме того, хорошая еда поможет ему быстрее восстановить силы. А чем раньше это случится, тем скорее он уедет отсюда, и тогда ее жизнь вернется в прежнее, спокойное русло. Анджела проигнорировала чувство грусти, которое промелькнуло при мысли об этом.

Когда она вошла в комнату, лорд Инвалид, раскинувшись, лежал на кровати, а на его губах играла улыбка. И у него еще хватает нахальства демонстрировать свое довольство! Но он так красив! Часть его головы была прикрыта холщовой повязкой, но бинты ничуть не портили его. Можно было даже представить, что его ранили, когда он благородно спасал молодую девушку, попавшую в беду, или вытаскивал детей из огня, охватившего сиротский приют. Но все это наверняка весьма далеко от истины. Ведь на самом деле Анджела не знала, что с ним приключилось.

Глаза у него были темно-карие, слегка затененные черными ресницами. Эти глаза обещали искушение и быструю погибель. Она раньше уже заглядывала в них и сразу же почувствовала укол страха. Соблазн.

Овал лица, ровные скулы, покрытые темной щетиной, — все говорило о его благородном происхождении. И сломанный нос, как ни странно, вовсе не портил его лица, а делал его, может быть, немного грубоватым. Казалось, только в этом случае изъян мог сделать образ более совершенным.

Слава Богу, его рубашка была застегнута и прикрывала грудь, которая, несмотря на синяки на переломанных ребрах, была весьма притягательной, даже соблазнительной. И она, его сиделка, должна была прикасаться к этой груди. Ей не следовало смотреть на нее, а лишь касаться руками. Но она не могла не смотреть. Ей нравилось то, что она видела.

— Это за ваши извинения, — сказала она. Услышав ее голос, он открыл глаза.

— Я не извинялся, — ответил он озадаченно. — Думаю, вам следовало бы это сделать.

Анджела понимала, что у него, должно быть, все болит. Конечно, он даже несколько растерян и уж точно никак не готов к жизни в монастыре. Но если он хотя бы наполовину такой, каким его считают, то Анджела должна, да просто обязана, показать этому бретеру, что к ней нельзя относиться несерьезно. И она собиралась ясно дать ему понять, что это он находится в ее власти, а не наоборот.

— Я мужчина и не должен извиняться. Что это у вас там?

— Яичница из трех яиц, свежеиспеченный хлеб, ветчина и сыр. Вода и чай.

— Хорошо, я искренне извиняюсь. Правда, не знаю за что, но смиренно прошу у вас прощения, — сказал он, положив для пущей важности руку на сердце и с мольбой глядя на нее. Анджеле не без труда удалось сдержать улыбку. Она не станет поощрять его.

— Вы извиняетесь за то, что у вас несносный характер, и зато, что вынуждаете меня заниматься исключительно вами, хотя у меня много других дел.

— Мне действительно жаль. Все это из-за ужасной боли и мучительной скуки.

Предприняв попытку сесть в кровати, лорд Инвалид поморщился.

— Мучительная скука? Вы очнулись чуть более двух часов назад после трех дней беспамятства, — подчеркнуто строго сказала она.

— Теперь я, надеюсь, уже могу взять поднос? — Когда она не пошевелилась, он прибегнул к последнему средству: — Дайте, пожалуйста.

— Раз уж вы сказали «пожалуйста». — Анджела поставила поднос ему на колени.

— Знаете, а ведь я, должно быть, впервые в жизни сказал «пожалуйста», — заметил он, беря в руки нож.

— Мне придется дать вам за это награду, — сухо ответила Анджела.

— Никому не говорите. Это изменит мою репутацию. На секунду он показался ей совершенно серьезным, но затем она уловила намек на хитрую улыбку и поняла, что он шутит. Значит, он не просто законченный негодяй, а с чувством юмора. Это еще опаснее. Она должна уйти, причем немедленно.

— Я думаю, тут уже трудно что-то изменить, — ответила Анджела. И вопреки голосу разума подвинула стул и села. Дело в том, что он единственный, новый человек, с которым можно поговорить. У нее шесть лет не было такой возможности.

— Это восхитительно, — сказал он. — Ваша кухарка все-таки может готовить прилично.

— Да, может.

— Так чем же вы провинились, что вам поручили ухаживать за мной? — спросил Филипп после недолгой паузы, во время которой он уничтожил половину своего довольно обильного завтрака.

— А почему вы считаете, что это наказание для меня? — ответила она уклончиво.

— Видите ли, Анджела, — снисходительно произнес он, кладя вилку и глядя на девушку губительным взглядом, — я не так глуп, как обо мне говорят.

— А слухи о вашей порочности тоже преувеличены? — спросила Анджела.

Эти слова вылетели у нее изо рта сами собой.

— Возможно, — ответил Филипп, пожав плечами, и это движение снова заставило его поморщиться от боли. — Но можете не беспокоиться, ведь сейчас я почти прикован к постели.

— Вам не стоило этого говорить, у меня может появиться желание сохранить для вас такое положение.

— А я не стал бы возражать. Меня нигде не ждут, идти мне некуда.

— Разве вас после отъезда за границу вывели из состава клуба? — поддразнила его она.

— Надеюсь, нет. Это было бы страшнее смерти. Хотя жизнь здесь не многим лучше.

— Здесь хорошо, — возразила она. — Тихо, спокойно, и я здесь счастлива.

Лорд Инвалид бросил на нее взгляд, в котором читалось сомнение.

Да, конечно, здесь тихо и спокойно. И она была здесь почти счастлива. Но в последнее время это бесконечное спокойствие стало ее тяготить. Однако гостю вовсе ни к чему было знать об этом.

— Вы закончили? — вдруг резко спросила Анджела. Она поймала себя на мысли, что ей приятно находиться в его обществе, а это было уже слишком. Одно дело — уставать от однообразия, тишины и спокойствия и совсем другое — поддаться чему-то такому, что может захватить и увлечь.

А этот человек не только внешне привлекателен, он ведь еще умен и остроумен, а это в корне меняет дело. В такой ситуации кроется реальная опасность, а Анджеле дорого обошелся урок, который она, к счастью, хорошо усвоила: лучше вообще избежать соблазна, чем пытаться противостоять ему.

— Да, спасибо, — сказал он, жестом давая понять, что поднос можно забрать. — Вы будете мне делать перевязку? — спросил он, надеясь услышать утвердительный ответ.

— Не сейчас.

— А как насчет одеяла? Пожалуйста.

— Если вы будете так часто говорить «пожалуйста», то не заметите, как это войдет в привычку. И что же тогда подумают ваши друзья? — сказала Анджела и вышла из комнаты. В коридоре она встретила Пенелопу.

— Ну, как он? — спросила она. — По-прежнему капризен?

— Да. Но теперь ему нужны одеяла. Потом он, наверное, попросит свечи и сигары, — сказала Анджела.

— А мне он показался обаятельным, — сказала Пенелопа, и в ее взгляде скользнуло разочарование.

— Красивые мужчины не развивают такие качества, как обаяние, потому что они в них не нуждаются, — ответила Анджела.

— Если даже при отсутствии обаяния в него влюблялось так много женщин, значит, наш лорд Инвалид необычайно красив, — задумчиво произнесла Пенелопа. Все девятнадцать лет своей жизни она провела в монастыре, и у нее фактически не было опыта общения с мужчинами.

— Бог знает, как ему это удалось, — ответила Анджела, хотя, конечно, догадывалась. В своем нынешнем искалеченном состоянии Хантли, безусловно, не был уж очень красив, но она хорошо себе представляла, каким он мог быть, если бы не раны. Он обладал невероятным магнетизмом, который обещал что-то волнующее и неизведанное, притягивая неискушенных женщин. Он мог быть соблазнительным и очень опасным.

— Я отнесу ему одеяло, — вдруг сказала Пенелопа, предлагая тем самым нарушить строгие монастырские правила. В благодарность за услугу Анджела сохранит в тайне эту маленькую провинность.

— Спасибо.

На несколько часов Анджела была избавлена от общения с Филиппом Хантли.

Анджела зашла в комнату лорда Инвалида уже к вечеру, когда небо стало нежно-фиолетового оттенка, напоминающего цвет барвинка, а луна только начала подниматься. Она несла ему ужин и толстую восковую свечу, пламя которой всю дорогу предательски дрожало.

Когда она вошла в комнату, Филипп спал. Стараясь не шуметь, Анджела поставила поднос и начала осматривать его раны. Какая-то часть ее существа хотела, чтобы раненый проснулся и чем-нибудь ее разозлил и у нее появился бы повод держать его на расстоянии и не обращаться с ним строго.

Но он безмятежно спал и во сне казался таким кротким и невероятно красивым.

Тут Анджела вспомнила о тайной молитве, об исполнении желания, с которой она обращалась к Господу. Похоже, что Господь ее неправильно понял и ей следует быть более точной в своих обращениях к нему. Анджела просила о прощении своих грехов, о втором шансе на любовь, но к порядочному человеку, который ответит ей взаимностью. А Господь послал ей мужчину неправедного, похожего на ее первого возлюбленного, послал ей человека, который вновь может погубить ее. Причем случилось это теперь, когда она встала на путь спасения.
Глава 2

Прошла неделя, в течение которой Анджела, слава Богу, сумела удержаться от убийства лорда Инвалида. Но ей этого очень хотелось!

Вопреки всем доводам разума Анджела дала ему колокольчик, чтобы лорд Хантли мог позвонить, если ему что-то понадобится. Она надеялась, что, таким образом, наконец, избавится от его постоянных жалоб на отсутствие звонка. Но теперь ее все время, даже во сне, преследовало звяканье этого колокольчика. Филипп звонил, она приходила, потому что он был серьезно ранен, а ей меньше всего хотелось взять еще один грех на душу.

Причины, по которым он вызывал ее, были просто смехотворны. То в комнате слишком жарко — не могла бы она открыть окно? То слишком холодно — не могла бы она закрыть окно и принести одеяло? То он не может спать. То ему скучно, то он голоден. В общем, он был просто невыносим.

Правда, на еду, он больше ни разу не жаловался. Она старалась кормить его как можно лучше, чтобы он быстрее восстановил силы и ушел из ее жизни навсегда.

В качестве маленькой мести она намеревалась заставить его до конца жизни носить ночную сорочку Генриетты, но Джонни Слоун принес свои брюки, рубашку и взял с нее слово, что она передаст их Филиппу. Анджела так и сделала. А пока он переодевался в ее присутствии, она забрала у него звонок. Это была ее первая победа.

Помимо всего прочего лорд Инвалид не переставал требовать бренди, хотя иногда снисходил до просьбы. Порой Анджела всерьез подумывала тайком отправиться в город за бутылкой, но лишь для того, чтобы разбить ее о его голову, хотя в результате у него появится еще одна рана, которую ей же и придется лечить.

Его раны досаждали ей не меньше, чем ему самому, в этом она была уверена. Каждое утро ей приходилось накладывать мазь и менять повязку. Рана на голове, слава Богу, уже зажила. И каждый раз, когда она, обрабатывая раны, наклонялась над ним, она чувствовала его… нескромный взгляд и благодарила Бога за необходимость носить закрытое платье. А то ее подопечный увидел бы, как вспыхивает ее кожа, реагируя на его взгляд. Моментами ей даже казалось, что она ощущает на себе его руки. И исходя из своего прошлого опыта она предполагала, что его прикосновения доставили бы ей удовольствие. И это было плохо.

Она больше не проверяла синяки на его груди, потому что была почти уверена, что они исчезли и не нуждались в обработке, а еще из-за того, что заметила за собой, с каким удовольствием она прикасается к открытым участкам его упругой кожи.

А еще была огнестрельная рана на ноге. Доктор заверил ее, что рана не такая страшная, какой могла бы быть, учитывая характер ранения. Пуля не задела кость, доктор извлек ее, так что если регулярно обрабатывать рану, она прекрасно заживет, причем довольно быстро.

«У такого повесы и гуляки не должно быть такого тела», — думала она. А ей приходится ухаживать за этой чертовой раной на его мускулистом бедре, совсем рядом с… Ей не следует этого произносить. Не следует об этом думать. И даже знать об этом не следует, но она знала.

Она уже раньше была с мужчиной. Один раз. И испытала удовольствие. Но последствия погубили ее. Она пришла в аббатство, чтобы получить прощение или, по крайней мере, забыть произошедшее.

Анджела почти преуспела в этом, но появился лорд Инвалид, и ее эмоции вновь начали просыпаться.

Она пыталась полностью посвятить себя Богу, который мог простить ей грех. Однако совершенно неожиданно опять оказалась в сетях дьявола.

Он был красив и соблазнителен, как дьявол. Он будил в ней чувства, которые она долгое время напрасно пыталась в себе подавить: Филипп Кенсингтон стал для нее источником постоянного раздражения, камешком в ботинке, ее бедствием. Временами он бывал забавным и обаятельным, но такое случалось редко. Чаще Анджела ненавидела его зато, что он напоминал ей о самых мрачных моментах ее жизни, о чем она старалась забыть.

— Где вы были? Я проснулся несколько часов назад и умираю с голоду, — сказал Филипп, едва Анджела переступила порог его комнаты.

— Доброе утро. Откуда вам известно, что вы проснулись так давно? Ведь здесь нет часов.

— У меня такое ощущение, что прошло уже несколько часов, — пробормотал он.

— Мое сердце переполняет жалость. Бедняжка! Вам пришлось лежать в постели, ничего не делая, а между тем некоторые из нас, встав затемно, уже давно работают, выполняя всякие рутинные бытовые обязанности.

Сегодняшний день был самым обычным. Анджела встала с рассветом. Здесь она не могла лежать в постели до позднего утра. Этой роскоши она лишилась шесть лет назад.

— Какие же именно обязанности? — спросил он. Сев в постели, Филипп немного наклонился вперед, помогая Анджеле подложить ему под спину дополнительную подушку.

— Вы это действительно хотите узнать? — спросила она.

При этом Анджела совершила большую ошибку, заглянув в его карие глаза. Они были настолько честны и открыты, что казалось, он действительно хочет послушать свою сиделку. Ее сердечко забилось сильнее.

— Конечно. Кроме того, клянусь, я умираю от скуки. Очень интересно послушать, как вы рассказываете о ваших рутинных обязанностях… Ваш голос меня завораживает, — сказал он, и на его губах заиграла улыбка.

— Что такого в моем голосе?

— Он чарующий. Вам это никогда не говорили? Даже если вы станете говорить мне гадости, я готов их выслушать, потому что это будет ваш голос.

— Первый час утром я провожу в созерцании, размышлениях и молитве, — начала свой рассказ Анджела, стараясь отвлечься от нахлынувших на нее воспоминаний.

На самом деле все ловеласы одинаковы. Ведь много лет назад такой же негодяй говорил ей то же самое. В тот день ее родители весьма неосмотрительно оставили свою дочь наедине с таким же лордом. Они о чем-то говорили, потом Анджела занервничала, растерялась и замолчала.

— Пожалуйста, продолжайте, — сказал он. — Такое удовольствие слушать ваш особенный голос. Я был бы зачарован, даже если бы вы читали вслух мою расходную книгу.

Тогда Анджела заговорила, но его поцелуй заставил ее замолчать.

* * *

— Так о чем же вы обычно размышляете? — продолжал настаивать лорд Инвалид.

— О моих грехах, прошлых и нынешних. И молюсь о том, чтобы их не было в будущем, — ответила она.

— Расскажите мне о ваших грехах, Анджела, — шепотом, с дьявольской улыбкой и озорным блеском в глазах попросил Филипп. Из-за этой улыбки она почти испытала чувство благодарности судьбе за то, что у нее есть грехи, в которых она может ему признаться. Сердце девушки сильно стучало.

— Совершенно исключено, — волнуясь и чуть задыхаясь, сказала она и продолжила: — После этого я час работаю в саду. Затем служу епитимью.

— И что же это за служба?

— Я ухаживаю за вами, — ответила она с ехидцей, — чтобы искупить свои грехи.

— Наверное, вы совсем не грешили, — сказал он с легкой усмешкой.

Большим усилием воли Анджела справилась с желанием вылить ему на голову чашку горячего чая.

Поджав губы, она развернулась и направилась к двери.

— Не уходите, — донеслось с кровати.

Анджела даже не обернулась. Она из последних сил осторожно прикрыла за собой дверь и безвольно опустилась на грубые доски пола монастырского коридора. Опустив голову, она закрыла лицо руками, пытаясь сдержать катившиеся по щекам слезы. Чтобы он ничего не услышал, Анджела старалась даже не всхлипывать.

Они оба были грешны — он и она, Анджела и Филипп. Две половинки яблока — две стороны одного греха. Но этот грех мужчине не страшен. Филипп погубил четырех девушек, о которых знали и говорили. Тем не менее, его всюду привечали, даже здесь, в Стэнбрукском аббатстве.

Но для такой девушки, как Анджела, романтичной и жившей надеждами, дело обстояло иначе. Она загубила не только свою репутацию, но и нанесла вред своей семье. И, подобно Филиппу, лорд Лукас Фрост вышел сухим из воды, без всяких последствий и, она была в этом уверена, без малейшего чувства сожаления.

Тогда, шесть лет назад, был теплый весенне-летний день. Лукас ухаживал за ней уже несколько месяцев, приезжал с визитами и в снег, и в слякоть. Изредка обедал у них, иногда приходил на чай… Они познакомились на балу накануне Рождества, и Анджела с первого взгляда влюбилась в Лукаса. По мере приближения весны и тепла их отношения становились все более нежными.

Постепенно они все лучше узнавали друг друга. Скоро они перешли от скромного держания за руки к поцелуям украдкой. В тот роковой день он предложил ей прогуляться по саду. Она и не заметила, как они оказались на лесной просеке, где решили посидеть на мягкой, как шелк, траве. Чудесная природа, роскошный теплый день располагали к нежности. Они начали целоваться, увлеклись, а потом…

— Что ты делаешь? — спросила она прерывающимся от долгих поцелуев голосом. Лукас, лежавший на боку, молча начал поднимать ей юбки. Затем расстегнул брюки.

— Я собираюсь заняться с тобой любовью, — волнуясь и задыхаясь от непреодолимого желания, ответил он.

— О… — только и смогла произнести она.

Это было ее согласие, быстрое и легкое, как вздох. Он никогда раньше не говорил, что любит ее, а ей так хотелось это услышать. Она не вполне понимала, что значит «заниматься любовью», но звучало это вполне прилично для ее наивного разума. Она не знала, что именно должно происходить, потому что никто никогда не посвящал ее в тайны плоти. Об этом говорят с девушкой перед первой брачной ночью, а Лукас пока ничего не говорил о предстоящей свадьбе…

Сначала было немного больно, потом стало чуть легче, и все было закончено. После этого Лукас не разомкнул объятий, и это понравилось ей куда больше. Она лежала в объятиях любимого человека. Над ними было голубое небо, щебетали птицы. Свежий ветерок овевал их разгоряченные тела. Вот тогда Лукас сказал, что любит ее. И Анджела тоже призналась в том, что любит его.

— Мне следует поговорить с твоим отцом, — наконец сказал Лукас. Они привели себя в порядок и вернулись в дом. Лукас исчез в кабинете ее отца, плотно прикрыв за собой дверь. Анджела, едва сдерживая радость, нетерпеливо ходила по холлу. Она выходит замуж! И человек, которого она любит, отвечает ей взаимностью.

Но это было лишь до того момента, когда с грохотом распахнулись двери кабинета. Возможно, на стене остались отметины от удара бронзовых ручек, но ей это неизвестно, поскольку с тех самых пор ее не было дома. Отец запретил ей возвращаться.

— Как же ты могла, Анджела, как ты могла?! — пророкотал отец. Его лицо и глаза покраснели.

— Папа, я… — Она была в полном смятении.

— Ты обесчещена! Ты опозорила своих сестер, всю нашу семью. Вот к чему привела твоя распутность!

— Я не понимаю. Мы собираемся пожениться, папа… Разве не так, Лукас?

— Давай, сам ей скажи, — произнес ее отец. Анджела взглянула на любимого.

— Я уже обручен с другой, Анджела, — тихо сказал Лукас. Чтобы убедиться, что не ослышалась, она попросила его повторить. Увы, слух ее не подвел.

Внезапно обессилев, Анджела прислонилась к стене, подняла глаза и сразу увидела своих младших сестер, Саманту и Клер, которые, застыв на верхней площадке лестницы, стали свидетелями ее позора.

— Контракт был подписан до того, как я прибыл в ваши края. Я не люблю ее. Мне пришлось сделать это ради моей семьи. Я бы отказался от помолвки, если бы мог себе это позволить.

— «Если бы мог себе это позволить»? — едва слышно произнесла Анджела.

— Очевидно, твое приданое оказалось более скромным, — с жестокой прямотой пояснил ее отец.

— Но почему тогда ты сделал это со мной? — с мольбой произнесла Анджела, глядя на Лукаса, который сосредоточенно смотрел себе под ноги.

Она вновь бросила взгляд на своих сестер. Боже, она и их погубила!

— Я решил, что для нас это единственный способ быть вместе. Но ведь мы действительно можем быть вместе, Анджела, только не как муж и жена.

— Ты слышала, Анджела? Он предлагает тебе стать его любовницей, содержанкой! — Не глядя на дочь, он буквально выплюнул последние слова.

— Папа, я ничего не знала!

— Ты покинешь этот дом. Отправляйся с ним, если хочешь, мне безразлично. А с тобой, — отец повернулся к Лукасу, — мы встретимся на рассвете.

Потеря девственности оказалась не самым страшным событием того лета. Гораздо страшнее было потерять семью и утратить веру в себя, свои чувства. Да и веру в любовь она потеряла. Она разуверилась почти во всем.

Но Анджела очень хотела вернуть все это и именно поэтому не уехала с Лукасом, а ушла в монастырь.

Достав платок, Анджела стерла со щек слезы. Она давно не вспоминала эту страшную сцену. Почувствовав, что рядом кто-то стоит, она подняла глаза и с облегчением увидела, что это не лорд Инвалид, а Хелена.

— Что он сделал? — спросила она, усевшись рядом.

— Он сказал, что мои грехи не так уж велики, — ответила Анджела, смахнув с глаз последние слезинки, и даже не попыталась улыбнуться.

Они посвятили себя Богу и святому ордену, но при этом обе остались женщинами. Им нравилось болтать, тем более что у них не было секретов друг от друга. Анджеле не нужно было ничего объяснять Хелене.

— Хам, — коротко бросила Хелена. — Только он мог такое сказать!

— Что случилось? — спросила Пенелопа, положив кипу постельного белья, и тоже присела на пол рядом.

— Лорд Инвалид сказал, что мои грехи ничтожны.

— А ты что, рассказала ему о своем прошлом? — спросила Пенелопа.

— Нет.

— Это не имеет значения, — сказала Хелена. — Его слова свидетельствуют о том, что его нисколько не волнуют судьбы погубленных им женщин.

— Подумать только, а я принесла ему еще два одеяла, — пробормотала Пенелопа.

Эта фраза, произнесенная девушкой, которая во всем видела только хорошее, заставила Анджелу улыбнуться.

— Ты снова собираешься идти туда? Или пойти мне? — предложила Пенелопа.

— Я сама. Мне станет легче, если я чуть-чуть помучаю его.

— Ты же знаешь, что не нам судить или наказывать других, все в руках Божьих, — серьезно произнесла Пенелопа.

— Да, конечно, знаю, — с вздохом ответила Анджела.

— Послушай, ведь эта мазь чертовски жжет, особенно если намазать погуще, — добавила Пенелопа.

Наверняка она была большой грешницей, думал Филипп. Может быть, он сказал не те слова и задел ее чувства. Но он не так глуп или беспечен, каким порой его считают, и понимает, что до настоящего момента он был не самым тяжелым пациентом у своей сиделки. Значит, причина была в другом.

Филипп попытался вспомнить, не встречались ли они раньше, и не совершил ли он опрометчивого поступка в отношении ее. Но Анджела относилась к тому типу женщин, которых мужчины, как правило, не забывают. Значит, здесь что-то другое. Черт его знает, может, все правы и он действительно глуп и беспечен.

Как только она вернется, стоит попросить прощения. А в том, что она появится снова, он был абсолютно уверен.

Филипп знал, что его сиделка сейчас за дверью, причем не одна. Он слышал голоса, но не мог разобрать, о чем говорят монахини, хотя точно знал, что они говорят о нем. Только полный кретин мог подумать иначе. Конечно же, они осуждают его, наверное, считают ужасным, безрассудным, а может, и того хуже, и решают, что делать и как себя с ним вести.

Хорошо, что они монахини, а то вполне могли бы подсыпать ему яду. Или, что еще пострашнее, оставить его в этой комнате одного на несколько дней, недель или на сколько потребуется, чтобы он тихо отправился к праотцам. Интересно, что погубит его раньше — голод, скука или одиночество? «Нет, это уже полная ерунда», — сказал он себе. Но факт остается фактом: он действительно полностью зависит от девушки, которую крепко обидел. А это было чертовски глупо с его стороны.

Дверь отворилась.

— Я прошу прощения, — тотчас произнес он.

Девушка не ответила, и Филипп, озадаченный ее молчанием, был поражен озарившими его тревожными мыслями.

Сначала мелькнула мысль о том, что она, простая послушница, уже дважды заставила его, дворянина, попросить у нее прощения.

Второй мыслью было то, что она дважды заставила его произнести слово «пожалуйста».

Третье тревожное озарение заключалось в том, что его слова довели девушку до слез. Наверное, не в первый раз его слова стали причиной женских слез, но он впервые был свидетелем этого. И впервые он почувствовал себя виноватым.

И, наконец, четвертым пришло осознание, что из-за нанесенной обиды он чувствует себя ужасным и недостойным человеком. Поэтому, когда Филипп громко и четко произнес: «Пожалуйста, простите меня», — это прозвучало вполне искренне.

Всего за одну неделю Анджеле удалось внести изменения в его словарный запас и повлиять на его эмоциональное состояние. Что же будет дальше?

Неужели это звучит его голос? Именно он произнес эти неуклюжие и бессвязные слова?.. «Я не хотел приуменьшить ваши грехи, я уверен, что они тяжелы для вас. И вы совершенно правы, общение со мной — тяжкое испытание. По крайней мере, так всегда говорили мой отец и все мои гувернантки. Да и наши слуги, я уверен, за моей спиной говорили то же самое. Итак, вы, конечно, правы, а я не прав и…»

— Пожалуйста, перестаньте, — произнесла она, мягко прерывая его, хотя ее голос звучал по-прежнему слегка раздраженно. — Вы только еще хуже делаете.

— Этого я и боялся.

Неужели он только что говорил о своем отце? Филипп не вспоминал о нем с того момента, как старика хватил удар и он сделал единственным наследником Девона, брата Филиппа. И он, в самом деле, назвал ее «великой грешницей»? Что с ним происходит?

Похоже, у нее не только завораживающий голос, она сама заворожила его. Ведь до встречи с ней он был совсем не таким. Отсюда надо бежать, но у него нет возможности сделать это.

— Я ценю вашу попытку, — тихо сказала Анджела, и Филипп почувствовал облегчение.

— Я рад, — улыбнувшись, ответил он и замолчал, хотя его снедало любопытство.

Что же такого могла совершить эта хрупкая девушка? Но спрашивать нельзя, и Филипп в очередной раз прикусил язык. В этот момент Анджела отвлекла его внимание, попросив лечь на спину, чтобы обработать рану на лбу, которая, впрочем, уже почти зажила.

Филиппу очень хотелось, чтобы Анджела уделила внимание его переломанным ребрам, но она не сочла нужным этого делать, а он не решился попросить, чтобы лишний раз не искушать судьбу.

Филипп приподнялся и оперся на локти, чтобы лучше видеть свою сиделку, которая собиралась обрабатывать рану на бедре. Ему хотелось видеть, как ее руки отодвигают одно за другим одеяла — осторожно, словно испуганно, стараясь не касаться его кожи, снимают тугую повязку. Рана заживала прекрасно, хотя шрам, конечно, останется.

— Разве нужно так много мази? — спросил он. — Вчера вы накладывали гораздо меньше.

— Прошу меня извинить, но это необходимо, — ответила она, продолжая наносить мазь, которая уже жгла его бедро, словно каленым железом.

— Черт побери, я же извинился.

— Да, я помню.

На ее полных розовых губах играла легкая улыбка удовлетворения. Но глаза ее оставались грустными. Совесть снова заговорила в душе Филиппа. Анджела молча собрала свои вещи и направилась к двери.

— Подождите, — сказал Филипп.

Она обернулась и посмотрела на него. «Останься со мной», — хотелось сказать ему. Но он не мог себе это позволить. Девушка вопросительно подняла брови, и он сказал первое, что пришло в голову:

— Вы унесли звонок:

Он не видел, как она это сделала, но звонок исчез. Конечно, он злоупотреблял им, беспрестанно звоня, часто без всякой причины, просто чтобы увидеть ее.

— Да, я знаю.

— А что, если…

«Что, если ты будешь мне нужна?» — собирался спросить он, но вместо этого произнес:

— А если мне что-нибудь понадобится?

— Вам что-нибудь нужно?

— Нет.

— Я вернусь.

И она вышла. Филипп закрыл глаза и заставил себя уснуть, лишь бы ни о чем не думать.

Клод Дерю объяснил ему, со своим явным французским акцентом, что попытка сбежать будет гибельной — Филипп задолжал ему деньги, значит, надо платить. Клод Дерю готов был принять долг золотом, но мог принять и человеческой жизнью, хотя предпочитал наличные.

Филипп же, в свою очередь, предпочел бы не расставаться ни с тем, ни с другим. В его кошельке лежала сумма, которой он мог погасить долг, но тогда у него не осталось бы ни фартинга, а взять денег ему было негде. Клод Дерю был последним из ростовщиков, к которому он мог обратиться.

Шел дождь, когда Филипп сошел с корабля и впервые за четыре года ступил на английскую землю, но в этом не было ничего удивительного, в Англии всегда шел дождь. Он внимательно осмотрелся, пытаясь определить, кто из снующих вокруг людей мог быть соглядатаем Дерю. Ничего подозрительного Филипп не заметил, хотя понимал, что его, возможно, уже увидели.

Найдя постоялый двор, Филипп заказал обильный обед, потом купил приглянувшуюся ему лошадь и ночью, под продолжающимся проливным дождем, выехал в сторону Лондона. Но так до Лондона и не доехал…

Филипп погонял уставшую от долгого пути лошадь. Дождь не прекращался. Более того, временами он просто переходил в настоящий ливень — беспрестанный, безжалостный. И вот сквозь шум ливня позади, послышался стук копыт. Очевидно, люди Дерю догоняли его.

Уставшая лошадь Филиппа продолжала старательно вбивать копыта в размокшую землю, но воздух уже со свистом вырывался из легких скакуна. Ему не удастся оторваться. Он погибнет. Но он не хотел погибать, убегая от преследователей. Пусть это будет последняя схватка в его жизни, но он встретится со своими убийцами лицом к лицу.

Филипп остановил лошадь и развернулся навстречу преследователям. Он их не видел, но это не означало, что они не видят его. Предполагалось, что он спешится и попытается скрыться, но он ждал своих убийц в седле, с высоко поднятой головой.

Раздался выстрел. Лошадь заржала и поднялась на дыбы, сбросив потерявшего сознание Филиппа в глубокую придорожную канаву.

Филипп вздрогнул и проснулся. Стук лошадиных копыт в его сне был таким явственным… Но это был всего лишь сон. Он проснулся. Его сердце сильно стучало. Шум дождя был реальным, потому что за окном действительно шел дождь. Было так темно, что уже нельзя было понять, что это — поздний вечер или глубокая ночь.

Они оставили Филиппа, решив, что он мертв. Но что бы они сделали, обнаружив, что он выжил?

Дверь открылась, и сердце Филиппа панически дернулось. Но, слава Богу, это была Анджела — новый, иной и странный вид опасности. Она не представляла опасности для жизни, но она могла запросто уничтожить ту жизнь, которую он вел прежде.

— С вами все в порядке? — спросила она, и впервые в ее голосе прозвучала искренняя озабоченность.

— Все хорошо, а почему вы спрашиваете?

— Потому что вы серьезно ранены, и я несу ответственность за ваше здоровье.

— Раньше вы не спрашивали, — пояснил он, вдруг испытав легкую обиду.

— Странно, вы так бледны, словно увидели привидение. — Она подошла к кровати, как обычно, поставила поднос и потрогала его лоб рукой. Ее нежное прикосновение ласковой волной прокатилось по его телу. — Лихорадки у вас нет.

— Мне приснился кошмарный сон, — объяснил он. — Я вспомнил, что со мной случилось.

— Так расскажите мне об этом. Я хочу услышать вашу историю, — сказала Анджела, зажигая свечи.

Две восковые свечи ярко осветили их лица, сгустив до черноты полумрак в углах комнаты. Только шум дождя напоминал о том, что где-то там, за окном, есть целый мир, от которого здесь осталось лишь пятно света.

— Я повел себя либо смело, либо глупо. Как именно, еще не разобрался.

— У меня есть предположение на этот счет, но продолжайте, — произнесла она, садясь на табурет у его постели. Она могла ничего не говорить, он и так знал, что она думает.

— Меня преследовали двое. Остановив лошадь, я развернулся, чтобы встретиться с ними лицом к лицу. Я подождал несколько минут, позволив им хорошенько прицелиться. Если бы я вовремя свернул с дороги, то мог бы убежать.

Рассказывая свою историю, Филипп понял, насколько нелепо она звучит. Он не выглядел смелым — скорее, невероятно глупым и малодушным.

Но, черт побери, где он оказался в результате? В месте, где не только соотношение мужчин и женщин — один к пятидесяти, но и очень привлекательные сиделки. Возможно, ему просто повезло.

— Чего они хотели от вас? — спросила Анджела.

— Трудно сказать. Когда меня нашли, у меня были при себе деньги?

— Не думаю.

— В таком случае долг погашен. Они забрали мои деньги и пытались убить меня. Они думают, что им это удалось.

Он удовлетворенно вздохнул и с облегчением почувствовал, что сломанные ребра болят уже меньше.

— Так вы просто спасались от кредиторов? А я-то думала, что вы пострадали за более благородное дело, — сказала она с некоторым разочарованием.

— Например, бежал от разбойников с большой дороги? — саркастически спросил Филипп.

— Да, но я рада, что дело обстояло не так.

— Это почему же?

Как странно! Считается, что женщинам нравится слушать такого рода истории. Неудивительно, что он никогда не пытался их понять.

— Зная правду, легче управлять своими чувствами.

— А разве вам недостаточно того, что у меня совершенно определенная репутация и я достаточно капризный пациент? — отшутился он, предпочитая не спрашивать, почему у нее возникла необходимость «управлять своими чувствами».

— Вам действительно без труда удается вызывать к себе неприязненное отношение, — тихо пробормотала Анджела.

Ну что ж, девушка была права, он у любого человека мог вызвать раздражение и даже неприязнь.

— И, тем не менее, вы сидите и разговариваете со мной, хотя у вас наверняка много других дел, — произнес он с плохо скрытой ехидцей.

— Вы правы, мне следует идти.

Девушка встала, и Филипп сразу же пожалел о своих словах. Ведь для него любая компания была лучше одиночества. И, кроме того, в самой послушнице было нечто особенное. За все время она ни разу не пыталась польстить ему, как это делают другие женщины. А если не пытались льстить, то старались не смотреть в глаза, потому что, по слухам, Филипп Хантли мог погубить женщину одним взглядом. Анджела, в отличие от других, совершенно не боялась смотреть ему в глаза. И даже если она ухаживала за ним, руководствуясь лишь чувством долга и сострадания, так он должен отметить, что до того еще никто и никогда о нем так не заботился.

Поэтому, рискуя вызвать ее недовольство, он все-таки осмелился задать девушке вопрос, который мучил его весь день, хотя шанс получить ответ был ничтожно мал.

— Анджела, вы не скажете мне, что же такое вы совершили? В чем состоит ваш великий грех?

Она стояла у двери, спиной к нему, уже собираясь выйти из комнаты. Рука, готовая взяться за тяжелую кованую ручку двери, замерла. Несколько секунд прошло в тяжелом молчании. Филипп, напряженно ожидавший ответа, невольно залюбовался ее фигурой, которую со спины не уродовал грубый фартук. Наконец она повернулась.

— В моей жизни был мужчина, подобный вам, — холодно ответила она, глядя ему в глаза.

— Подобный мне?

— Да, красивый, легкомысленный и не испытывающий угрызений совести. Он погубил меня, а я опозорила свою семью.

Филипп вновь посмотрел на нее и на этот раз увидел красивого «падшего ангела». Лишь теперь он понял: все эти язвительные замечания, резкие ответы и нисколько не завуалированная попытка настроить себя против него не имели к нему почти никакого отношения. Эти эмоции были направлены совсем на другого человека, он просто оказался под рукой и вынужден отвечать за чужие грехи.

«Подобный вам». Для нее, как и для всех остальных, не было разницы между человеком и его репутацией. Может быть, она в этом смысле и не отличалась от всех остальных.

— Вы всегда принимаете слухи за истину? — спросил он, стараясь, чтобы его слова не звучали обвиняюще, но ему это не удалось.

Неужели на земле нет места, где он мог бы быть самим собой? Неужели не было человека, который еще до встречи с ним не знал бы о нем больше, чем он сам?

— Что вы хотите этим сказать? — спросила Анджела удивленно.

— То, что вы скорее поверите слухам, чем попробуете отыскать истину. Никто никогда не пытался понять меня, узнать меня настоящего, все слепо верили сложившемуся мнению. И, к сожалению, вы не исключение.

Впервые Филипп облек в слова то тусклое и постоянно ноющее чувство, которое занозой сидело в его душе. Разве кто-нибудь когда-нибудь упоминал его имя, не вспомнив при этом какие-то ужасные поступки, которые он якобы совершил? Нет. Все видели в нем только источник светских сплетен, которые регулярно появлялись в газетах.

— Значит, на самом деле вы не губили невинных женщин? — парировала Анджела. — Значит, вы не проиграли за карточным столом состояние вашей семьи? Значит, вы не проводили время в постоянных пирушках, лишь изредка появляясь на людях трезвым?

— Я лишь хочу сказать, что у каждой истории есть обратная сторона, как бы банально это ни звучало.

Хотя некоторые вещи, в которых она его обвиняла, были правдой.

— Но непохоже, чтобы вы когда-либо пытались развеять эти заблуждения, — возразила она. — Или вы считали, что если будете их игнорировать, то они просто исчезнут сами собой, как и те девушки, которых вы погубили?

— Я не утверждаю, что я идеал. Меня просто не понимают. Более того, никто даже не пытается меня понять.

— Значит, теперь я должна вам посочувствовать? — горячо спросила Анджела.

— Нет, просто не путай меня с человеком, который тебя погубил.

— Так не давай мне для этого оснований.

Она стремительно вышла. Это был довольно малодушный способ выиграть спор. Скорее, это была хитрая уловка на грани мошенничества. Кроме того, это было нечестно, потому что ее оппонент был прикован к постели и не мог уйти, оставив за собой последнее слово.

Завтра он встанет на ноги, чего бы это ему ни стоило.

А пока он будет спать. Или постарается заснуть. «Никто даже не пытался меня понять». Его собственные слова бесконечным эхом отдавались в его голове. А что, если дело не в этом? Может быть, в нем, кроме длинного списка прегрешений, действительно нет ничего, что следовало бы понять?

Анджела часто мучилась от бессонницы, и сегодняшняя ночь не стала исключением. Когда ей не удавалось заснуть, она всегда шла в часовню и там приводила свои мысли в порядок. В этот поздний час священное место было пустынным и темным, горело лишь несколько свечей, которые всегда оставляли зажженными у статуи, изображающей Деву Марию с младенцем Иисусом.

Она опустилась перед ней на колени.

Но не склонила голову и не сложила руки в молитве, а открыла принесенный с собой альбом для рисования.

Этот толстый альбом ей подарил в свое время Лукас Фрост. Она взяла его с собой в монастырь не в силу какой-либо сентиментальной привязанности, а потому, что рисование приносило ей успокоение, в котором она порой так нуждалась. Периодически ей просто необходимо было отключиться и уйти с головой в процесс нанесения линий и штрихов, в тщательную и аккуратную растушевку, в уплотнение теней и выделение главного в композиции рисунка. Она очень любила это спокойное занятие. Оно приносило ей истинное удовлетворение.

На первой странице так и остался набросок портрета Лукаса. Анджела рисовала его в доме своих родителей сидящим на канапе перед окном гостиной. Если она была похожа на ангела, то и Лукас здесь напоминал амура. У него были темно-русые, слегка вьющиеся волосы. Голубые глаза. Черты лица были не резко очерченными, а мягкими и округлыми, вполне мужественными и красивыми. На заднем плане она легкими штрихами набросала высокое окно и небольшой участок газона. Дом. Ее дом.

На второй странице был рисунок статуи, перед которой она сейчас стояла. Каменная Дева Мария держала младенца Иисуса. Пухленький младенец, запеленатый в тонкую материю, спокойно лежал на руках матери, ее улыбка была легка и безмятежна.

Вплоть до сороковой страницы в альбоме были рисунки статуи в разных ракурсах, сделанные с разного расстояния. На некоторых набросках был только профиль Девы Марии, на нескольких — только младенец. Для рисунка на сорок второй странице, над которым Анджела трудилась сейчас, она выбрала очень сложный ракурс — вид снизу, с уровня взгляда молящегося на коленях.

Анджела работала, думая о том, что ей хотелось бы вернуть назад тот последний час, который она провела с Филиппом.

Ни чувство собственного достоинства, ни здравый смысл не помешали Анджеле рассказать о том, как она потеряла свое доброе имя. Зачем она это сделала? Разве можно рассказывать совершенно чужому человеку подобные вещи? Хотя Филипп для нее уже не был посторонним человеком, она ухаживает за ним, и ей придется вновь и вновь встречаться с ним.

Задумавшись, Анджела склонилась слишком низко и ударилась головой о деревянное ограждение перед статуей. Опомнившись, она потерла место ушиба и вернулась к своему рисунку, продолжая растушевывать тени капюшона, покрывавшего голову Девы Марии.

Нет, она совершенно точно знала, почему все рассказала Филиппу, — ее рассказ позволил ей на несколько минут задержаться в его комнате. И еще где-то в глубине души она надеялась, что лорд Инвалид скажет что-нибудь ужасное, и тогда она с полным основанием возненавидит его. Но он этого не сделал. И вообще в этот момент он был человеком, а не презренным распутником. Для нее все это было опасным, поскольку лишь полное неприятие этого человека могло спасти ее от искушения.

Не глядя на модель, поскольку слишком хорошо ее знала, Анджела начала прорисовывать фигурку Иисуса и руки Девы Марии, прижимающие младенца к груди. Потом усилила тени и добавила несколько деталей, благодаря чему ее руки обрели плоть, перестав быть каменными.

Удовлетворенная своей работой, Анджела вернулась к сорок первой странице альбома. Там, среди дюжины набросков Девы Марии и Спасителя во младенчестве, расположился небольшой портрет Филиппа. Она сделала его еще до того, как лорд Инвалид пришел в себя.

Он был изображен спящим. Она удачно нарисовала его ресницы, оттеняющие резко очерченные верхние скулы. Его рот закрыт, полные губы расслаблены — ни намека на высокомерие или дьявольскую усмешку. Упавшая на лоб прядь была похожа на резаную рану. Рядом несколькими точными штрихами она изобразила настоящую рану, а легкой растушевкой обозначила довольно солидный кровоподтек. Нелегко было точно передать искривленную линию его профиля. Большой восторг ей доставила работа над его обнаженной грудью. Раньше она никогда не рисовала обнаженных мужчин с натуры. Его мускулистую грудь необходимо было несколько оттенить. Труднее всего было выписать волосы на груди, но теперь, глядя на рисунок, она подумала, что справилась и с этой задачей.

«Спящий дьявол» — гласила подпись в углу листа. Но после сегодняшнего вечера она начала сомневаться в правильности этой подписи и в истинности ходивших о Филиппе слухов.

Оставить заявку на описание
?
Штрихкод:   9785170635269
Аудитория:   18 и старше
Бумага:   Газетная
Масса:   270 г
Размеры:   207x 136x 18 мм
Оформление:   Тиснение золотом
Тираж:   5 000
Литературная форма:   Роман
Сведения об издании:   Переводное издание
Тип иллюстраций:   Без иллюстраций
Переводчик:   Дмитриева Т.
Отзывы
Найти пункт
 Выбрать станцию:
жирным выделены станции, где есть пункты самовывоза
Выбрать пункт:
Поиск по названию улиц:
Подписка 
Введите Reader's код или e-mail
Периодичность
При каждом поступлении товара
Не чаще 1 раза в неделю
Не чаще 1 раза в месяц
Мы перезвоним

Возникли сложности с дозвоном? Оформите заявку, и в течение часа мы перезвоним Вам сами!

Captcha
Обновить
Сообщение об ошибке

Обрамите звездочками (*) место ошибки или опишите саму ошибку.

Скриншот ошибки:

Введите код:*

Captcha
Обновить