Происшествие в Никольском Происшествие в Никольском \"Происшествие в Никольском\". Одно из первых произведений в творчестве Владимира Орлова. Это роман о судьбе еще совсем юной героини, о драме, произошедшей в ее жизни, о первых надеждах и разочарованиях. В сборник вошли также рассказы \"Что-то зазвенело\", \"Трусаки\" и \"Субботники\". АСТ 978-5-17-027814-5
163 руб.
Russian
Каталог товаров

Происшествие в Никольском

Временно отсутствует
?
  • Описание
  • Характеристики
  • Отзывы о товаре
  • Отзывы ReadRate
"Происшествие в Никольском". Одно из первых произведений в творчестве Владимира Орлова. Это роман о судьбе еще совсем юной героини, о драме, произошедшей в ее жизни, о первых надеждах и разочарованиях.
В сборник вошли также рассказы "Что-то зазвенело", "Трусаки" и "Субботники".
Отрывок из книги «Происшествие в Никольском»
1


Ох, и скучно по утрам в Никольском. Ей-богу. Ну что за наказание такое
- все в сотый, да и не в сотый даже, а в стотысячный раз. Словно слушаешь
петую-перепетую песню и каждая буква в той песне тебе знакома, каждый звук,
каждая интонация старательного певца, даже все его придыхания выучены
наизусть. Вот проревел он в волнении: "Туча смешала землю с небом", - стало
быть, дальше уж, конечно, с угрозой пропоет насчет серого неба и белого
снега, а ты кричи, уши затыкай чем под руку попадется, но от этого гремящего
серого неба, от неумолимого песенного порядка никуда не денешься, да и куда
деваться? Вот хлопнула калитка у Монаховых, - значит, сейчас услышишь, как
продавец гастрономического отдела пристанционного магазина пройдет шагов
пять, остановится и крикнет жене трезвым металлическим своим баритоном:
"Колбасы граммов четыреста купи, докторской, и масла..." - и точно, крикнул,
и Монахова ответила: "Ладно", будто микрофон у рта держала, и разошлись
супруги, довольные, успокоенные, подтвердившие еще раз честному народу, что
не жулики они, не уголовные элементы, общества не разоряют, а покупают снедь
в поселковом гастрономе. А за Монаховым по дымящейся, прожаренной уже пыли
Дементьевы прошагают, отец и сыновья, молчаливые, несущие себя с
достоинством получивших звание, выбритые до лаковой синевы с помощью
безопасной бритвы и пенящегося крема "Флорена". Словно готовые еще раз
фотографу столичной газеты у ворот завода швейных машин позировать для
снимка "А без меня, а без меня здесь ничего бы не стояло...". Прошли. Вере
кивнули. Валяйте, валяйте, спешите, ударники! А за ними, а за ними шалопай
Корзухин пронесется, камнем засадит в чей-нибудь священный огород, так,
безобидно, ради шутки, или собаку мирную соседскую подразнит диким голосом,
а той уж будет огорчительно слышать этот дикий, издевательский голос, потому
что и так, без Корзухина, жарко. "Ну ладно, проваливай, чего руки тянешь! -
скажет Вера Корзухину грозно. - Дурной! Контуженый, что ли? Как только таких
токарями держат! В армию хоть бы взяли..." Пробежал Корзухин, пробежал
никольский битл, концы красной рубахи узлом связавший на голом втянутом
животе; в распаренный, голову дерущий запахом краски автобус влезет, как
всегда, первый, да еще и место, кому надо, займет. И повалит весь поселок
Никольский на работу, на службу, на рынок, в магазины, в больницы, в
районные конторы, мастерить швейные машинки и мотоколяски для инвалидов,
исписывать бумаги красными и синими чернилами, торговать ранними огурцами из
ухоженных парников, да мало ли занятий вытягивает по утрам деятельных людей
из Никольского, пустошат поселок, заставляют никольских локтями работать в
автобусной очереди, кряхтеть в резиновой машине, а потом, через три
километра, спешить в электричку, а уж электрички, электрички по Курской, по
тесной и веселой железной дороге, развезут, растрясут никольских кого куда -
кого в Москву, кого в районную столицу, кого в Серпухов, кого на сумасшедшую
станцию Столбовую, а кого и в пряничную Тулу.
Вот и повалил поселок Никольский.
А ей, Вере, спешить некуда, день отгульный, сиди на крыльце, подставляй
смуглое уже свое лицо солнцу да поглядывай на утреннее никольское шествие.
Идут, идут, кто торопится, а кто нет, кто с черным интеллигентным и
деловым портфелем, а кто с дерюжными мешками, с сумой переметной, старики в
штопаных рубахах и пиджаках с заплатами, но давней никольской традиции
привыкшие надевать на работу и в баню что похуже, а то попортишь или сопрут
еще. Молодые, напротив, в отглаженном да в модном, длинные и здоровые,
переросшие на голову приземистых своих родителей, не знавшие бомбежек и щей
из лебеды, щеголи, по мнению своих мамаш, добро беречь не научившиеся. Идут,
идут, а их дом, Навашиных, самый что ни на есть обыкновенный никольский дом,
не раздражающий соседей никакими особыми достоинствами, самое что ни на есть
заурядное подмосковное жилище, неискусный гибрид избы и дачи, стоит на
главной поселковой улице, и, стало быть, утреннее шествие тянется перед
Вериными глазами, и люди, шагающие к автобусу, успевают поглядеть на нее. А
так как она своя, никольская, не дачница, выложившая сто пятьдесят целковых
за лето, и вот сидит на крыльце с книжкой в руках, и ничего не делает, и
никуда не спешит, это естественно, моментально вызывает чувство досады или
непонимания.
- Во, расселась, коленки выставила...
- Вера Алексеевна, не желаете двинуть с нами на Силикатную?
Это Астанин, шофер, возит цемент с Силикатной.
- Как же, - говорит Вера певуче и закрытой книжкой отгоняет муху, -
потом пыль из меня выбивать веником, да?
Уж так ответила, по привычке, чтобы отстал и шел дальше, могла бы и
поостроумнее что-либо сообразить, но лень попридержала язык, да и скучно.
И снова:
- Эй, Верка, ноги-то сгорят...
- Она подол обрезала напрочь...
- Привет, Верк! Гни свою линию, от этих-то уши отводи, а то вянуть
начнут. Марья Ивановна с радостью паранджу бы надела...
- Пошли с нами. На Гривне нынче жакеты будут!
- И занятие-то себе нашла - не бей лежачего, да еще и сегодня
загорает...
- Слабенькая! Ветер дунет - рассыплется!
- Валяйте, валяйте... Ну, еще чего?
Впрочем, слова летели в Верину сторону случайные и необидные, в Веру
они не вцеплялись, а рассыпались в воздухе, и от них не надо было
отмахиваться, как от обнаглевших июньских мух, не словленных еще липучей
бумагой. Мужики и парни отпускали на ходу реплики скорее доброжелательные,
им самим приятно было полюбезничать с навашинской девицей, такой смазливой и
фигуристой не по летам. А женщины, даже если бы и пожелали Веру уязвить,
хотя бы для того, чтобы досадить мужьям, сделать это все равно бы не
решились, потому что шла в Никольском о Вере слава как о девке горластой и
язвительной, к старшим не имеющей почтения, и связываться с ней - только
давать повод ославить, осрамить себя на весь поселок. Да и чего цепляться к
ней? Девка как девка, красивая, работящая, сегодня сидит - так завтра со
всеми будет нестись к автобусу, а что коленки выставляет, так и их дочки
нынче не прячут колен. Срамота, конечно, но...
Прошли.
Ну вот еще последние суматошные пробежали.
Вера вздохнула.
Скучно. Ох, и скучно же...
И утро все тянется, жаркое, нестерпимое никольское утро.
И ничего в это утро в поселке не произойдет интересного, не может
произойти, да и не происходило никогда. Вот днем или вечером в Никольском
происшествия еще могут случаться. И случались же! Случались! В
послеобеденные часы или еще лучше - в вечерние входит в жизнь поселка
стихия. В новинку кое-что бывает, пусть не каждый день, но бывает, пусть раз
в двадцать дней, но бывает все же, вечером в Никольском есть на что
поглядеть, есть что послушать. На худой конец включишь телевизор, может,
станут разучивать "хоппель-поппель" или начнут многосерийный фильм.
Но до вечера-то - жизни год! А сейчас такая в Никольском скучища!
Наказание, ей-богу, наказание!
А чего ей-то, дуре, сидеть без дела и глазеть на утреннюю никольскую
жизнь? И слушать эту жизнь? А вот сидит. И с места не двигается. В ней ведь,
в этой жизни, не только появления ненаглядных соседей на пыльном, с травой у
канавок главном Никольском проспекте расписаны, но и все запахи, рыбные,
колбасные, картофельные и прочие, известны заранее, и все звуки, пусть даже
самые пустяковые, словно бы записаны на магнитофонной ленте, и лента эта от
старости уже потрескивает, да похрипывает, да похрюкивает, но и не рвется.
Вот застучали у пруда молотки, поначалу застучали старательно, а потом
растерялись, спотыкаться стали, застеснялись опасной своей старательности.
Реставраторы - в пруд бы их водяными забрали! - к работе приступили, чтобы
тут же заняться перекурами. Или на левые дела разбрестись. А церковь жалко -
ничего, она времен Ивана Грозного или каких других времен, всего ведь не
упомнишь, мало ли чем им в седьмом классе забивали голову. Стучат
работнички, старые леса чинят, не спешат, не усовестились, хоть бы мелодию
своим молоткам придумали посвежее, нет, все, как вчера, как и позавчера, как
и всегда.
Но если молотки у пруда застучали, стало быть, кончилось утро и начался
трудовой день.
А все равно веселее не стало. Скучно. И не скучно, а того хуже -
тоскливо.
Хоть бы Сергей скорее вернулся. Уж больно долго длится его
командировка. Ставит он теперь столбы высоковольтные в Тульской области, под
городом Чекалином. И что это за Чекалин такой? Сергей писал: назван так
город, бывший Лихвин, в честь пятнадцатилетнего паренька, то ли он немцев в
войну убивал, то ли они его убили. И зачем этому городу Чекалину, бывшему
Лихвину, держать Сергея? Столбов, что ли, в нем не хватает?
И хотя Вера знала точно, что Сергей вернется домой не позднее чем через
три дня, а то и через два дня, она все же сидела теперь и ругала
бессовестный город Чекалин, отнявший у нее Сергея, упрятавший его в свою
неизвестную жизнь на месяц, на три месяца, на полгода, сколько там им еще
жить в разлуке!
- Верка, козу-то не вывела... Все тебе загорать!
- Да сейчас. Ну что ты со своей козой пристала? Ничего с этой Дылдой не
сделается...
- Матери так отвечаешь...
- Ну, сейчас, - проворчала Вера.
Но в дом и во двор, к козе, она все же сразу не пошла, потому что ей
хотелось думать о Сергее, просто повторять про себя его имя, вспоминать,
какой он, какие у него волосы и какие руки, вспоминать, как он ласкал ее и
как говорил ей: "Здравствуйте пожалуйста. Извините, что пришел". Тяжкими
выдались Вере последние ночи, и ведь уставала за день, а сон не шел, не шел
- и все тут, так хотелось ей, чтобы Сергей был рядом, лежал рядом, так
соскучилось по нему ее сильное, не девичье уже тело. И уж без поводов, а
просто так, для собственной радости она рассказывала знакомым и случайным
собеседникам, что есть у нее парень, вроде как муж, только для себя и
говорила, потому что в Никольском все, наверное, давно знали, что они с
Сергеем живут, да и мать если и не знала, то уж догадывалась.
- Верка! У-у, змея шелапутная...
- Ну ладно! - буркнула Вера. - И так тоскливо, а ты пристала!
- Идешь ты или не идешь?
- Ну, иду, иду! Отстань ты, ради бога!
Босиком, книгу положив на ступеньки крыльца, Вера по утоптанной дорожке
между вишнями и папировкой проскочила на задний двор, где перед грядами в
хлеву не в хлеву, в сарае не в сарае жила коза. Стадо в Никольском было
скудное, коров дюжина, овцы да козы, вечное мучение с пастухами, вытравило
их время в Подмосковье, как извозчиков, а те, что появлялись иногда и
слаживали с никольскими, оказывались вскоре людьми несерьезными и пьяницами.
Вот и теперь никольский скот сиротел без пастуха, и Вере приходилось
выгонять козу на зелень. Лет десять назад, как и многие никольские, и они,
Навашины, имели корову. После решили обойтись козой. Свиней откармливать не
любили, к козам же, как и к картофельным огородам, выделенным возле железной
дорога, они, да и все никольские, привыкли с военных времен. С козами и
возиться не надо было много, и молоко шло у них пусть с привкусом, но
жирное, а потом можно было пошить из их шкур и душегрейки. Правда, в войну и
после нее все держали по нескольку коз, теперь же оставили по одной,
рассчитывали на магазины.
- Ну, Дылда, вставай, - Вера схватила козу за рог, - пошли. И так уж
поздно выходим...
Коза поднималась медленно, пошла за Верой нехотя, не имела желания из
тени хлева, пахнувшего пометом и сеном, плестись куда-то по жаре. На дворе
она спугнула кур, и те хоть и лениво, но заорали, закудахтали, к Вериному
удовольствию, - мать, наверное, услышала их и успокоилась. Не Верино было
дело выгонять козу, росли у них в доме хозяйки и помоложе - Надька и Сонька,
но мать чувствовала, что Вера нацелилась нынче со своей подругой Ниной
Власовой податься в Москву - деньги транжирить без толку или приключений
искать, и уж мать со вчерашнего вечера придумывала Вере занятия, чтоб та
намоталась по хозяйству и отсидела отгул дома. "Ну пусть, пусть себя
потешит, - думала Вера без зла, - время у меня еще есть", - и легоньким
прутиком подбадривала козу. Короткий сарафан свой Вера надела на голое тело,
и не таким злым было для нее солнце, а уже когда набегал ветерок, совсем
приятно становилось коже. Жаль только, что улицы вымерли и никто не мог
оценить этот чудесный сарафан, сшитый ею самолично на прошлой неделе из
дешевенького штапеля с белыми звенящими цветами на голубом поле, оценить и
ее самое, и ее плечи, и ее ноги, и ее колени, выше которых подол сарафана
был сантиметров на десять. От досады Вера стукнула козу прутом покрепче:
давай поспешай, не глазей по сторонам.
У пруда было уже много подростков и ребятишек помельче, они плавали в
темной воде, играли на траве в мяч и карты. На берегу валялись брошенные
велосипеды, а в зеленой низинке за холмиком лежали сытые соседские козы.

Оставить заявку на описание
?
Содержание
Происшествие в Никольском (Роман) c. 7-364
Что-то зазвенело (Рассказ) c. 365-390
Трусаки (Рассказ) c. 391-407
Субботники (Рассказ) c. 408-444
Отзывы
Найти пункт
 Выбрать станцию:
жирным выделены станции, где есть пункты самовывоза
Выбрать пункт:
Поиск по названию улиц:
Подписка 
Введите Reader's код или e-mail
Периодичность
При каждом поступлении товара
Не чаще 1 раза в неделю
Не чаще 1 раза в месяц
Мы перезвоним

Возникли сложности с дозвоном? Оформите заявку, и в течение часа мы перезвоним Вам сами!

Captcha
Обновить
Сообщение об ошибке

Обрамите звездочками (*) место ошибки или опишите саму ошибку.

Скриншот ошибки:

Введите код:*

Captcha
Обновить