Леопард охотится в темноте Леопард охотится в темноте Писатель и шпион Крейг Меллоу, изгнанный однажды из африканской страны, возвра-щается туда – под надежной «легендой», с трудным заданием. Крейг в любую минуту готов рисковать жизнью и пойти ва-банк, однако меньше всего он ожидает того, что за запутанным конфликтом полудиких племен стоят очень серьезные силы – силы европейцев, весьма свое-образно представляющих себе «роль белых» в Африке. АСТ 978-5-17-065845-9
69 руб.
Russian
Каталог товаров

Леопард охотится в темноте

  • Автор: Уилбур Смит
  • Мягкий переплет. Крепление скрепкой или клеем
  • Издательство: АСТ
  • Год выпуска: 2010
  • Кол. страниц: 3814
  • ISBN: 978-5-17-065845-9
Временно отсутствует
?
  • Описание
  • Характеристики
  • Отзывы о товаре
  • Отзывы ReadRate
Писатель и шпион Крейг Меллоу, изгнанный однажды из африканской страны, возвра-щается туда – под надежной «легендой», с трудным заданием. Крейг в любую минуту готов рисковать жизнью и пойти ва-банк, однако меньше всего он ожидает того, что за запутанным конфликтом полудиких племен стоят очень серьезные силы – силы европейцев, весьма свое-образно представляющих себе «роль белых» в Африке.
Отрывок из книги «Леопард охотится в темноте»
Этот легкий ветерок пролетел более тысячи миль от бескрайней пустыни Калахари, которую желтокожие бушмены называют Великой Сушью. Долетев до долины Замбези, он распался на тысячи маленьких вихрей, ударившись о скалистые берега.

Старый слон стоял чуть ниже вершины одного из холмов, потому что был слишком мудрым, чтобы выделяться на фоне неба. Его огромное тело было скрыто новыми листьями на деревьях мсаса, а серая кожа сливалась с камнями склона.

Он поднял хобот на двадцать футов, втягивая воздух в широкие, поросшие волосками ноздри, потом свернул его и выдохнул в широко раскрытый рот. Два органа обоняния на верхней губе распустились подобно бутонам роз.

Он почувствовал едкий запах пыли далеких пустынь, сладкую пыльцу сотен диких растений, теплый запах стада буйволов, пасущегося в долине, прохладу пруда, в котором они барахтались. Он различил все эти запахи и точно определил близость их источников.

Однако искал он совсем другие запахи. Искал он едкий, назойливый запах, перебивавший все остальные. Запах дыма местного табака, смешанного с особенным запахом мускуса поедателей мяса, отвратительный запах пропитанной потом шерсти, запах парафина и карболового мыла, то есть запах человека. И он чувствовал этот запах совсем близко. Он был рядом, как и на протяжении долгих дней с начала погони.

Старый слон снова почувствовал атавистическую ярость. Бесчисленные поколения его предков преследовал этот запах. Еще детенышем он научился бояться этого запаха и ненавидеть его, вся его жизнь подчинялась чувствам ненависти и страха.

Недавно в бегстве и преследовании, которые продолжались всю жизнь, наступил перерыв. Одиннадцать лет стада в долине Замбези никто не беспокоил. Старый самец не мог ни знать, ни понимать, что его мучители были заняты кровопролитной гражданской войной, а бескрайние долины на южном берегу Замбези превратились в буферную зону, слишком опасную не только для охотников за слоновой костью, но и для лесничих, в обязанности которых входило уничтожение избыточной популяции слонов. Все эти годы стада размножались, но теперь уничтожение возобновилось с прежней неукротимой жестокостью.

Старый слон, охваченный ненавистью и ужасом, снова поднял хобот и втянул отвратительный запах в пазухи черепа. Он развернулся, бесшумно и быстро пересек гребень холма, лишь на мгновение мелькнув серым пятном на фоне голубого неба. Он спустился по склону к подножью холма, где паслось его стадо.

Среди деревьев паслись почти триста слонов. У многих молодых самок были детеныши, похожие на серых поросят, такие маленькие, что свободно помещались под животами своих матерей. Они поднимали свои маленькие хоботки и пытались дотянуться до набухших сосков между передних ног самок.

Детеныши постарше прыгали и играли настолько шумно и беззаботно, что иногда терпение одной из матерей иссякало, и она, сорвав хоботом ветку с какого-нибудь дерева, начинала стегать их по спинам, пока назойливые юнцы не разбегались, визжа от ужаса.

Самки и молодые самцы неторопливо питались. Они запускали хоботы в заросли усеянных острыми колючками ветвей, чтобы сорвать гроздь спелых ягод и отправить их, подобно старику, глотающему аспирин, в рот, или надрывали концом темного от растительных соков бивня кору, чтобы затем оторвать полосу длиной десять футов и с довольным видом запихнуть ее за нижнюю треугольную губу, или вставали на задние ноги, как просящие мяса собачки, чтобы дотянуться хоботом до нежных листочков на макушках высоких деревьев, или упирались широким лбом в ствол и четырех тонными телами раскачивали деревья, пока не сыпались градом спелые плоды. Ниже по склону два самца совместными усилиями повалили шестидесятифутовое дерево, до макушки которого они не смогли дотянуться. Дерево с треском упало, и как раз в этот момент вожак появился из-за гребня. Шум мгновенно стих, его сменила поразительная тишина.

Детеныши прижались к бокам матерей, взрослые слоны замерли, расставив уши, подрагивали только кончики их хоботов втягивая воздух.

Вожак спустился к ним раскачивающейся походкой, высоко подняв желтые бивни, и тревога животного ощущалась по тому, как навострились его потрепанные уши. Он нес в себе запах человека и, подойдя к группе самок, выдохнул его.

Самки немедленно отбежали от него, инстинктивно повернувшись так, чтобы ветер доносил до них запах преследователей. Остальные животные, увидев их маневр, выстроились для бегства, поместив детенышей и матерей в середину стада, старые самки окружили их, молодые самцы встали во главе, старые самцы и их бойцы заняли фланги, и стадо пошло вперед пожирающим землю шагом, который могло сохранять день, ночь и еще один день без остановки.

Вожак был озадачен. Никогда еще погоня не была такой настойчивой. Она продолжалась уже восемь дней, но преследователи так и не приблизились вплотную к стаду. Они находились к югу, достаточно близко, чтобы животные чувствовали их запах, но и достаточно далеко, чтобы обладающие довольно слабым зрением слоны их не видели. Преследователей, судя по всему, было много, значительно больше, чем он встречал во время своих бесконечных странствий, линия их словно сетью перекрыла все пути отступления на юг. Только однажды ему удалось их увидеть. На пятый день, потеряв терпение, он развернул стадо и попытался прорваться, и увидел эти похожие на палки фигурки, такие обманчиво хрупкие и такие опасные. Они выпрыгивали из пожелтевшей травы, размахивали одеялами и били в канистры из-под керосина, и старый самец, не выдержав, повернул свое стадо назад, к великой реке.

Откос пересекали тропы, протоптанные стадами слонов на протяжении десятков тысяч лет, они проходили по более пологим склонам через проходы и окна в каменных неприступных стенах. Вожак провел стадо по одному из проходов, и оно разбрелось по долине.

Он заставил стадо идти всю ночь. Луны не было, но яркие звезды висели низко над землей, и стадо почти бесшумно шло по темным лесам. Около полуночи самец отстал от стада и остановился на тропе. Через час он почуял запах человека, едва уловимый и очень далекий, но тем не менее он был здесь, и старый самец поспешил за своими самками.

На рассвете они вышли на место, которое он не посещал уже лет десять. Он старался избегать этой узкой полоски земли вдоль берега реки, на которой отчаянно сражались люди во время долгой войны, и только теперь был вынужден ступить на нее.

Стадо двигалось гораздо медленнее. Преследователи остались далеко позади, и животные решили, что могут кормиться на ходу. Здесь, в нижней части долины, деревья были более зелеными и пышными. Деревья мсаса сменили мопани и гигантские баобабы. Старый самец почувствовал воду впереди, и у него заурчало в животе от жажды. Тем не менее он инстинктивно чувствовал опасность не только позади, но и впереди. Он часто останавливался, качал огромной серой головой, расправлял, как локаторы, огромные уши, напряженно всматривался вперед подслеповатыми глазами.

И вдруг он резко остановился. Что-то на границе поля зрения привлекло его внимание, что-то блестевшее, как металл, в косых лучах утреннего солнца. Он попятился назад. Его примеру последовало все стадо.

Слон долго смотрел на блестящий предмет и постепенно успокоился. Не было никакого движения, кроме дуновения ветерка, ничто не нарушало тишину, кроме убаюкивающего пения беззаботных птиц и жужжания насекомых. Но старый самец стоял и ждал, пока свет не осветил другие металлические предметы прямо впереди. Он переступил с ноги на ногу и что-то нерешительно проворчал.

Встревожили старого cлона маленькие прямоугольные таблички из оцинкованного металла. Они были установлены на металлические столбики, вбитые в землю так давно, что запах человека давно исчез. На каждую табличку была нанесена лаконичная надпись, давно выцветшая на солнце, превратившаяся из ярко-красной в бледно-розовую. Над надписью «ОПАСНОСТЬ. МИННОЕ ПОЛЕ» был нарисован череп со скрещенными костями.

Мины были установлены много лет назад силами безопасности белого правительства Родезии, теперь уже прекратившего существование, в качестве санитарного кордона по берегу Замбези, чтобы предотвратить проникновение партизан ЗИПРА и ЗАНУ с территории Замбии. Миллионы противопехотных мин и более мощных мин «клей-мор» образовали поле настолько протяженное и широкое, что разминировать его было практически невозможно. Стоимость работ была бы непомерно высокой для нового правительства страны, уже испытывавшего серьезные экономические трудности.

Старый слон стоял и ждал. Вдруг воздух наполнился оглушающим грохотом и свистом ураганного ветра. Звук пришел снова с юга, и вожак отвернулся от минного поля.

Над макушками деревьев летело уродливое существо, подвешенное к свистящему серебристому диску. Заполнив воздух шумом, оно пролетело над стадом так низко, что нисходящие потоки воздуха от винта закачали ветви на макушках деревьев и подняли тучи красной пыли с поверхности земли.

Испугавшись этой новой угрозы, вожак развернулся и побежал за линию металлических таблиц, и охваченное ужасом стадо устремилось за ним на минное поле.

Он успел пробежать метров пятьдесят, прежде чем под ним взорвалась первая мина. Она взорвалась под толстой кожистой подушкой его правой задней ноги и отрубила половину ее словно топором. Ошметки красного мяса свисали с ноги, в глубине раны была видна белая кость, но слон бежал вперед на трех ногах. Следующая мина взорвалась под правой передней ногой, превратив ее до первого сустава в кровавый фарш. Слон завизжал от боли и опустился на землю, а вокруг него взрывалось на минах стадо.

Сначала взрывы раздавались достаточно редко, но скоро грохот стал напоминать прерывистую дробь обезумевшего барабанщика. Иногда одновременно взрывались четыре или пять мин, грохот сотрясал холмы и отзывался сотнями эх.

И аккомпанировал этому грохоту, как струнные инструменты адского оркестра, свист винтов вертолета, взмывавшего вверх и падавшего вниз на границе минного поля и загонявшего стадо слонов, как пастушья собака. Он то загонял обратно на поле повернувшую назад группу животных, то преследовал молодого самца, чудом пересекшего поле и выбравшегося на берег, заставляя его повернуть назад, преследуя его, пока мина не оторвала ему ногу.

Теперь грохот взрывов напоминал канонаду, и каждый взрыв поднимал в воздух облако красной пыли, скрывавшей весь этот ужас. Пыль кружилась и взлетала до макушек деревьев, превращая охваченных паникой животных в темные привидения, озаряемые вспышками взрывов.

Старая самка, у которой оторвало четыре ноги, лежала на боку и пыталась встать, опираясь о землю головой. Другая слониха ползла на животе, закрывая хоботом крошечного детеныша, пока под ней не взорвалась мина «клеймор», разорвав грудную клетку, как бочку, и, одновременно оторвав задние ноги у детеныша.

Другие детеныши, лишившись матерей, бегали, прижав в ужасе уши, пока взрывы не превращали их в груды мяса и костей.

Кошмар продолжался долго, потом взрывы стали более редкими и стихли совсем. Вертолет приземлился за линией предупредительных табличек. Шум двигателя стих, винт остановился. Тишину нарушал только крик умирающих животных, лежавших на выжженной земле под осыпанными пылью деревьями. Открылась дверь вертолета, и на землю легко спрыгнул мужчина.

Он был чернокожим, одетым в выцветшую джинсовую куртку, от которой были аккуратно отпороты рукава, и обтягивающие вареные джинсы. Во время родезийской войны джинсы являлись неофициальной формой партизан. Он был обут в модные ковбойские сапоги, на лоб были подняты очки «полароид» в золотой оправе. Эти очки и несколько шариковых ручек в нагрудном кармане куртки являлись отличительным признаком ветерана партизанского движения. Под мышкой он держал автомат АК-47. Мужчина подошел к краю минного поля и несколько минут безразлично наблюдал за бойней. Потом он вернулся к вертолету.

Пилот услужливо повернулся к нему, не снимая наушников с модно подстриженной головы, но офицера больше интересовал фюзеляж машины.

Эмблема и номер были аккуратно заклеены маскировочной лентой и закрашены черной эмалью из аэрозольного баллона. В одном месте пленка отклеилась, и была видна часть номера. Офицер прижал ее ладонью, быстро осмотрел и удалился в тень ближайшего мопани.

Он прислонил автомат к стволу, расстелил носовой платок, чтобы не запачкать джинсы, и сел, прислонившись спиной к грубой коре. Он прикурил от золотой зажигалки «данхилл», глубоко затянулся и выдохнул дым сквозь полные темные губы.

Потом он задумчиво улыбнулся, подсчитав, сколько людей, времени и патронов потребовалось бы для того, чтобы убить триста слонов обычным способом.

«Товарищ комиссар также хитер, как и в старые времена партизанской войны. Кто, кроме него, мог додуматься до такого?» — Он восхищенно покачал головой.

Докурив сигарету, он по привычке растер окурок пальцами и закрыл глаза.

Ужасные стоны, доносившиеся с минного поля, не помешали ему заснуть. Разбудили его голоса людей. Мгновенно проснувшись, он встал и взглянул на солнце. Был почти полдень.

Он подошел к вертолету и разбудил пилота.

— Они подходят.

Он снял громкоговоритель с кронштейна на переборке и подождал, пока первые люди выйдут из леса.

— Бабуины! — пробормотал он с едва скрываемым отвращением образованного человека к крестьянину или одного африканца к представителю другого племени.

Они шли гуськом по звериной тропе. Их было двести или триста, одетых в звериные шкуры или западные обноски. Мужчины шли впереди, женщины — сзади. Многие женщины были с обнаженной грудью, некоторые — молодые, с вызывающе поднятыми головами и нахально покачивающимися круглыми ягодицами под крошечными юбками из хвостов. Презрение офицера сменилось благосклонностью. Он подумал, что, может быть, найдет минутку для одной из них, и быстро сунул руку в карман. Они выстроились на краю минного поля, возбужденно крича, хихикая и показывая на тела огромных животных.

Офицер позволил им излить чувства. Они заслужили эту паузу самовосхваления. Они восемь дней шли по следу, редко сменяя друг друга, загоняли стадо слонов к реке. Он ждал, пока они успокоятся, и размышлял о личном магнетизме и силе характера человека, способного превратить эту толпу примитивных безграмотных крестьян в единое целое. Всю операцию продумал один человек.

«Он настоящий мужчина!» — Офицер кивнул и заставил себя очнуться от восхваления героя. Он поднес к губам громкоговоритель.

— Тихо! — закричал он. — Полная тишина!

Он успокоил людей и стал назначать задания, которые следовало выполнить.

Он отобрал мясников из числа людей, вооруженных топорами и пангами, назначил женщин, которые должны были сооружать коптильни и плести корзины из коры мопани, другим приказал собирать дрова для костров. Потом обратился к мясникам.

Никто из крестьян не летал на вертолете, и офицеру пришлось применить острые носы ковбойских сапог, чтобы заставить первых из них войти в люк для короткого перелета к тушам слонов.

Высунувшись из люка, офицер долго разглядывал тушу старого самца. Он внимательно рассмотрел изогнутые бивни, потом, поняв, что слон истек кровью, приказал пилоту снизиться.

— Не смей касаться ногами земли! — прокричал он в ухо самому старому крестьянину. — Сначала бивни, потом — мясо.

Крестьянин кивнул.

Офицер хлопнул старика по плечу, и тот спрыгнул на живот слона, уже начинавший раздуваться от газов. За ним последовали другие мясники.

По сигналу офицера вертолет поднялся и перелетел к другому животному с очень хорошими бивнями. Самка была еще жива и попыталась подняться и схватить зависший вертолет хоботом.

Офицер прицелился и выстрелил в место соединения черепа с шеей. Слониха дернулась и замерла рядом с лежавшим рядом слоненком. Офицер кивнул старшему очередной бригады мясников.

Балансируя на гигантских серых головах, стараясь не касаться ногами земли, мясники принялись вырубать бивни из черепов. Работа требовала осторожности, потому что небрежный удар мог существенно снизить цену слоновой кости. Мясники видели, как офицер в джинсах коротким ударом приклада сломал челюсть крестьянину, всего лишь переспросившему приказ. А что он сделает с человеком, испортившим бивень? Все старались работать крайне осторожно. Когда бивни были отделены, вертолет поднимал мясников и перевозил к следующей туше.

К ночи почти все слоны умерли от ран или были пристрелены, а стоны еще не лишенных страданий сливались с воем гиен и шакалов, от которых ночь казалась еще более ужасной. Мясники работали при свете факелов из травы, и к рассвету вся слоновая кость была собрана.

Теперь можно было приступать к разделке самих туш. Впрочем, мясники не могли опередить жару, и вонь разлагавшегося мяса смешивалась с запахом газов, выпущенных из разрезанных внутренностей, заставляя собравшихся стервятников биться в приступах предвкушения обильной трапезы. Вертолет перевозил каждый окорок или лопатку за границы минного поля. Женщины резали мясо на полоски и развешивали их в коптильнях, установленных над дымными кострами.

Наблюдая за работой, офицер подсчитывал убытки. К сожалению, шкуры сохранить было нельзя, хотя за каждую можно было получить до тысячи долларов. Они занимали слишком много места, к тому же их невозможно было законсервировать, и разложение полностью испортило бы их. С другой стороны, слегка подгнившее мясо считалось в Африке весьма пикантным, как у англичан дичь с душком.

Пятьсот тонн сырого мяса потеряют половину веса при сушке, но рынок соседней Замбии, которой нужно было кормить десятки тысяч рабочих на медных рудниках, весьма нуждался в белке. Уже была согласована цена: два доллара за фунт копченого мяса. Один миллион долларов, не считая слоновой кости.

Слоновая кость доставлялась вертолетом в глухое место среди холмов в полумиле от лагеря. Там она раскладывалась, опытные рабочие извлекали конусовидный белый нерв из полого конца каждого бивня и очищали его от остатков крови и грязи, которые мог учуять нос таможенника на востоке.

Всего удалось собрать четыреста бивней. Некоторые из них, вырубленные из черепов слонят, весили всего несколько фунтов, но бивни старого вожака весили больше восьмидесяти фунтов каждый. В среднем каждый бивень весил около двадцати фунтов. В Гонконге фунт слоновой кости стоил сто долларов. Таким образом, сумма составляла восемьсот тысяч долларов. Дневная прибыль составит более одного миллиона долларов, и это в стране, в которой средний доход взрослого человека не превышал шестисот долларов.

Конечно, были другие потери. Один из мясников потерял равновесие и упал с туши слона. И приземлился задницей точно на противопехотную мину.

— Сын слабоумного бабуина. — Офицер был все еще раздражен тупостью этого дикаря. Пришлось остановить работу почти на час, пока тело не вывезли и не подготовили к погребению.

Еще один человек лишился ноги из-за неосторожного удара топором, несколько других нанесли себе менее серьезные травмы пангами. Еще один человек погиб от пули из АК-47, выпущенной в живот, когда выразил неудовольствие тем, чем офицер занимался с его молодой женой в кустах за коптильнями. Впрочем, учитывая прибыль, такие расходы не имели большого значения. Товарищ комиссар будет очень доволен, и не без причины.

К утру третьего дня бригада, занимавшаяся слоновой костью, закончила работу, которой офицер был удовлетворен. Рабочих отослали к коптильням, и в лагере никого не осталось. Никому не следовало видеть важного гостя, который должен был прилететь и увидеть результаты работы.

Он прилетел на вертолете. Офицер стоял по стойке «смирно» рядом с разложенными сверкающими бивнями. Потоки воздуха от винта пытались сорвать с него куртку и прижимали джинсы к ногам, но он оставался неподвижным.

Вертолет опустился на землю, и из него вышел внушительный человек приятной наружности, с очень белыми зубами, выделявшимися на лице цвета красного дерева, и коротко остриженными волосами на черепе красивой формы. Он был одет в жемчужно-серый итальянский костюм, белую сорочку с синим галстуком. На ногах были туфли ручной работы из мягкой телячьей кожи.

Он протянул руку офицеру Тот тут же бросился к нему как маленький мальчик к отцу.

— Товарищ комиссар!

— Нет! — поправил тот офицера с улыбкой. — Теперь уже не товарищ комиссар, а товарищ министр. Не командир банды немытых бойцов, а государственный министр независимого правительства. — Министр позволил себе улыбнуться, увидев ряды бивней. — И самый удачливый браконьер всех времен, не правда ли?
* * *


Крейг Меллоу поморщился, когда на Пятой авеню такси подпрыгнуло на очередной выбоине рядом с входом в «Бергдорф Гудман». Подвеска машины, как у большинства нью-йоркских такси, больше подошла бы к танку «шерман».

«Помню, по котловине Мбабве я ездил с большим комфортом даже на „лендровере“, — подумал Крейг и вдруг ощутил приступ ностальгии, вспомнив изрытую колеями дорогу в низине вдоль Чобе — широкого притока великой Замбези.

Все это было так далеко и настолько давно, что он заставил себя прогнать воспоминания и погрузился в раздумья о том, считать ли неуважением к себе тот факт, что он едет на обед с издателем в обычном такси, причем вынужден будет сам оплатить поездку. Раньше за ним посылали лимузины с шоферами и встречи назначали в «Фор Сизонс» или «Ля Гренуилль», а не в каком-то итальянском ресторанчике в Виллидже. Издатели имели обыкновение таким образом выражать свой протест, если писатель не приносил рукописи в течение трех лет и больше времени уделял ухаживанию за своим биржевым маклером и развлечениям в «Студио 54», чем работе на пишущей машинке.

«Ну что ж, сам напросился», — подумал Крейг, поморщился и полез в карман за сигаретой, но потом вспомнил, что бросил курить. Он откинул густую прядь темных волос со лба и принялся рассматривать лица прохожих. Когда-то его возбуждала городская суета, особенно после тишины африканского буша, даже безвкусные фасады и неоновые вывески на грязных улицах казались другими, захватывающими. Теперь он испытывал лишь чувство удушья и клаустрофобии, мечтал увидеть широкое чистое небо, а не эту полоску между небоскребами.

Такси резко затормозило, прервав его мысли, и водитель, не оборачиваясь, буркнул:

— Шестнадцатая улица.

Крейг протянул десять долларов в щель в бронированном стекле, защищавшем водителя от пассажиров, сказал: «Сдачи не надо» — и вышел из машины. Ресторан он нашел мгновенно, что не составляло труда, учитывая чисто итальянские навесы и оплетенные соломой бутылки кьянти в витрине.

Крейг шел по тротуару легко, совсем не хромая, никто и догадаться не мог о его инвалидности. Предчувствия его обманули, в ресторане было прохладно и чисто и даже аппетитно пахло.

Эш Леви встал из-за стола в конце зала и помахал ему рукой.

— Крейг, мой мальчик! — Он обнял Крейга за плечи и отечески похлопал по щеке. — Совсем неплохо выглядишь, старый пес!

Эш придерживался своего собственного эклектического стиля. Одет он был в кашемировый пиджак с узкими лацканами и полосатую рубашку с белым воротничком, платиновыми запонками и заколкой для галстука, на ногах — уличные башмаки с маленькими дырочками на носках, волосы подстрижены ежиком, на носу болтались очки в золотой оправе. Глаза были очень бледные и всегда смотрели чуть в сторону, не прямо в глаза собеседнику. Крейг знал, что он курит только лучшую тихуанскую марихуану.

— Приличное заведение, Эш. Как ты его нашел?

— Надоели скучные «Фор сизонс». — Эш лукаво улыбнулся, довольный тем, что Крейг неодобрительно отнесся к его выбору. — Крейг, я хочу познакомить тебя с очень талантливой дамой.

Она сидела в глубине кабинки, но сейчас наклонилась вперед и протянула руку. Лампа осветила ее руку, и по ней Крейг мог составить первое впечатление.

Ладонь была узкая, с тонкими пальцами художника, ногти чистые, коротко постриженные и не накрашенные, сквозь покрытую золотистым загаром кожу просвечивали синие аристократические вены, кости — тонкие, на кончиках пальцев Крейг заметил мозоли. Это была ладонь человека, привыкшего к тяжелому труду.

Крейг пожал руку, ощутил ее силу, мягкость сухой прохладной кожи и посмотрел на лицо.

Брови ее, густые, темные, проходили непрерывной линией от одного глаза к другому. Глаза, даже при таком плохом освещении, были зеленые, с крапинками цвета меда вокруг зрачков, а взгляд — прямой и искренний.

— Сэлли-Энн Джей, — сказал Эш. — Позволь представить тебе Крейга Меллоу.

У нее был прямой, несколько крупный нос и рот, слишком широкий, чтобы считаться красивым. Густые темные волосы были зачесаны назад с широкого лба, лицо — такое же загорелое, как и руки, щеки усыпаны мелкими веснушками.

— Я прочла вашу книгу, — сказала она. Голос был чистым и спокойным. Она говорила с едва заметным акцентом жителей восточного побережья, и только услышав ее голос, Крейг понял, насколько молодой она была. — Думаю, она заслуживает всего, что с ней произошло.

«Комплимент или пощечина?» Он постарался не придавать ее словам особого значения, но в душе надеялся, что она была одной из читательниц, обладающих экзальтированным литературным вкусом и получающих удовольствие от критики произведения знаменитого писателя в его присутствии.

— Конечно, я имею в виду хорошее, — уточнила она, и Крейг почему-то почувствовал удовлетворение от ее слов, несмотря на то, что тема, по крайней мере для нее, была на этом исчерпана. В благодарность он пожал ей руку, которую задержал в своей несколько дольше, чем было необходимо.

Итак, она не была охотницей за скальпами и не собиралась его восхвалять. Как бы то ни было, он уже давно устал от исступленных поклонниц, пытавшихся залезть к нему в постель, а восторженные поклонницы были ничуть не лучше их. Почти.

— Давайте посмотрим, удастся ли заставить Эша угостить нас вином, — предложил он и сел за столик напротив нее.

Эш, как обычно, долго изучал карту вин и остановил свой выбор на «фраскати» за десять долларов.

— Чудесный легкий аромат, — сказал он, попробовав вино.

— Холодное и мокрое, — согласился Крейг, и Эш улыбнулся, когда они оба вспомнили «кортон шарлемань» семидесятого года, которое вместе пили.

— Еще один гость подойдет позже, — сказал Эш официанту. — Тогда мы и сделаем заказ. — Он повернулся к Крейгу. — Я хотел дать Сэлли-Энн возможность показать свои работы.

— Покажите, — сказал Крейг и снова насторожился. Мир был полон людей, желающих воспользоваться его славой. У одних были неопубликованные рукописи, которые он почему-то должен был одобрить, другие были советниками по инвестициям, готовыми позаботиться о его гонорарах. Были и те, кто благосклонно позволял ему написать истории их жизни и поделить прибыли, и желающие продать страховку или рай на одном из островов южных морей, заказать сценарий за маленький аванс и еще меньшую долю в прибылях. В общем, были все виды стервятников, собравшиеся, словно гиены, на убитую львом добычу.

Сэлли-Энн подняла с пола жесткую папку и положила ее на стол перед Крейгом. Пока Эш поправлял лампу, она развязала завязки папки и откинулась назад. Крейг открыл папку и замер. Он почувствовал, как по рукам побежали мурашки и встали дыбом волосы на шее — такой всегда была его реакция на совершенство, на что-либо абсолютно прекрасное. Так действовала на него полинезийская мадонна Гогена в музее «Метрополитен» рядом с Центральным парком. У него бегали мурашки по телу, когда он перечитывал некоторые строки стихотворений Т. С. Элиота или прозы Лоуренса Даррела. Так бывало с ним, когда он слышал первые аккорды Пятой симфонии Бетховена, когда видел невероятные длинные прыжки Нуреева или удары Никлауса и Богра по мячу в их лучшие дни. Теперь эта девушка вызвала такую же реакцию.

Перед ним лежала фотография, напечатанная на матовой бумаге так, что были видны мельчайшие детали. Цвета были чистыми и идеально правдивыми.

Это была фотография слона — старого самца. Он стоял мордой к камере в характерной позе тревоги, расправив огромные, как темные флаги, уши. Каким-то образом он олицетворял безграничность и вечность всего континента и одновременно выглядел загнанным, не способным применить всю свою огромную силу, поставленным в тупик событиями, которые он не был способен понять даже с помощью памяти многих поколений предков, словно его вот-вот должны потрясти перемены, как и саму Африку.

А еще на фотографии была видна земля, когда-то плодородная красная земля, иссеченная ветром, запеченная солнцем и уничтоженная засухой. Крейг почти почувствовал на языке вкус пыли. А над всем этим он увидел бескрайнее небо с первыми признаками надвигавшегося дождя, серебряные облака, похожие на заснеженный горный хребет, с лиловыми и ярко-синими кромками, пронзенные лучами невидимого солнца, падавшими на старого самца как благословение.

Ей удалось поймать смысл и загадочность его родной земли за одну сотую секунды, необходимую для того, чтобы открылся и закрылся затвор фотоаппарата, а он трудился в муках много месяцев и не достиг даже близкого к ней результата, и, понимая это, боялся сделать еще одну попытку. Он сделал глоток безвкусного вина, которым его угощали в качестве упрека за неспособность вновь обрести уверенность в себе, и на этот раз почувствовал хинный привкус.

— Откуда вы родом? — спросил он, не глядя на девушку.

— Из Денвера, штат Колорадо, — ответила она. — Но мой отец многие годы служил в посольстве в Лондоне, так что образование я получила в Англии. — Теперь было понятно, почему она говорит с таким акцентом. — В Африку я попала, когда мне было восемнадцать лет, и сразу же влюбилась в эту землю. — Так просто она закончила историю своей жизни.

Крейг с трудом заставил себя взять фотографию в руку и перевернуть ее. Под ней оказалась фотография молодой женщины, сидевшей на черном камне рядом с колодцем в пустыне. Она была в похожем на кроличьи уши головном уборе из кожи, которые носили женщины племени овахимба. Рядом с ней стоял ребенок, которого она кормила грудью. Кожа женщины была до блеска натерта жиром и охрой. У нее были глаза как на фреске в гробнице фараона, и она была просто прекрасна.

«Денвер, Колорадо, как бы не так!» — подумал Крейг и поразился силе и глубине чувства обиды. Как посмела эта малолетняя иностранка так безошибочно выразить сложный характер народа в портрете одной женщины! Он прожил с этими людьми всю жизнь, но впервые так четко увидел африканца именно в этот момент, в итальянском ресторане в Гринвич-Виллидже.

Он перевернул фотографию с едва скрываемой яростью. Под ней оказался прекрасный снимок похожего на воронку темно-бордового с золотом цветка кигелии — самого любимого африканского цветка Крейга. Внутри лучистого цветка сидел крошечный, похожий на драгоценный изумруд блестящий жучок. Это было идеальное сочетание цвета и формы, и Крейг почувствовал ненависть к Сэлли-Энн.

Были и другие фотографии. Он увидел ухмылявшегося милиционера с АК-47 на плече и ожерельем из сушеных человеческих ушей на шее. Это был великолепный портрет жестокости и высокомерия. Потом он рассмотрел фотографию увешанного рогами, бусами и черепами колдуна. Пациентка лежала перед ним на пыльном полу явно в процессе неумелой установки банок, судя по ручейкам крови на темной коже. Пациенткой была молодая женщина с татуировками на грудях, щеках и лбу. Зубы ее были заточены треугольниками и напоминали акульи — этот обычай сохранился со времен каннибализма, — а глаза, как у страдавшего животного, выражали стоицизм и терпение самой Африки.

Потом была фотография африканских школьников в школе, представлявшей собой крытый соломой навес. У них было по одному букварю на троих, но руки буквально всех учеников были подняты в ответ на вопрос чернокожего учителя, и лица светились жаждой знаний. Эта фотография зафиксировала буквально всё: надежду, отчаяние, жалкую нищету, колоссальные богатства, жестокость и нежность, напряженную борьбу, немыслимое плодородие земли, страдания и добрый юмор. Крейг не мог заставить себя посмотреть на эту фотографию еще раз и медленно перебирал глянцевые отпечатки, стараясь оттянуть момент, когда ему придется посмотреть Сэлли-Энн в глаза.

И вдруг Крейг замер, пораженный особенно потрясающей композицией — садом выбеленных солнцем и ветром костей. Она специально использовала черно-белую пленку, чтобы усилить драматическое воздействие. Кости блестели на ярком африканском солнце, бескрайние акры костей, огромных бедренных и берцовых костей, гигантских грудных клеток, похожих на каркасы выброшенных на берег клиперов, черепов размером с пивные бочки с темными дырами глазниц. Крейг подумал о легендарном кладбище слонов, куда, по рассказам старых охотников, слоны уходят умирать.

— Браконьеры, — пояснила Сэлли-Энн. — Двести восемьдесят шесть животных.

Крейг, услышав число, не мог не посмотреть на нее.

— В одно время? — спросил он, и она кивнула.

— Их загнали на старое минное поле.

Крейг содрогнулся и снова посмотрел на фотографию. Под столом он провел правой рукой по ноге, Пока не наткнулся на крепящий протез ремень, и ощутил чувство глубокого сочувствия к этим толстокожим животным. Он вспомнил свое минное поле, сильнейший взрыв под ступней, словно ему нанесли удар киркой.

— Мне очень жаль, — сказала она. — Я знаю, что вы потеряли ногу.

— Она добросовестно подготовилась, — вставил Эш.

— Крейг, я хочу познакомить тебя с очень непростым человеком. — Все представления Эша содержали скрытую рекламу. — Это Генри Пикеринг, старший вице-президент Всемирного банка. Если прислушаешься, то услышишь, как в его голове звенят все эти миллиарды долларов. Генри, это наш гениальный писатель Крейг Меллоу. Даже с учетом Карен Бликсен, Крейг — один из самых талантливых писателей африканского происхождения.

— Я прочел его книгу. — Генри кивнул. Он был очень высоким, худым и преждевременно лысым. Одет он был в темный костюм банкира с белой сорочкой. Цветными пятнами были лишь галстук и его голубые глаза. — На этот раз ты действительно не преувеличиваешь, Эш.

Он платонически поцеловал в щеку Сэлли-Энн, сел за стол, попробовал вино, услужливо налитое ему Эшем, и отодвинул бокал. Крейгу определенно нравился его стиль.

— Что скажете? — спросил Генри Пикеринг, кивнув на папку с фотографиями.

— Он просто без ума от них, Генри, — быстро произнес Эш. — В абсолютном восторге. Если бы ты видел его лицо, когда он увидел первую фотографию!

— Хорошо, — сказал Генри, не сводя глаз с лица Крей-га. — Ты объяснил концепцию?

— Хотелось подать ее горяченькой. — Эш покачал головой. — Чтобы он и опомниться не успел.

Он повернулся к Крейгу.

— Речь идет о книге. Называться она будет так: «Африка Крейга Меллоу». Ты напишешь об Африке твоих предков, о том, какой она была и какой стала. Ты вернешься и проведешь тщательные исследования. Ты будешь говорить с людьми…

— Прошу прощения, — перебил его Генри. — Насколько я знаю, вы говорите на одном из основных языков, син-дебеле, если не ошибаюсь?

— Свободно, — ответил за Крейга Эш. — Как один из них.

— Хорошо. — Генри кивнул. — Правда ли, что у вас там много друзей, многие из которых занимают высокие посты в правительстве?

Эш снова опередил Крейга:

— Некоторые из его приятелей стали министрами в правительстве Зимбабве. Выше некуда.

Крейг опустил взгляд на кладбище слонов. Зимбабве. Он еще не привык к новому названию страны, которое выбрали чернокожие победители. Он по-прежнему считал ее Родезией. Именно эту страну его предки отвоевали удикой природы киркой, топором и пулеметом «максим». Это была их земля, его земля, как бы она ни называлась, она была его родиной.

— Работа должна быть высочайшего качества, Крейг. Невзирая на затраты. Можешь ездить куда захочешь, встречаться с кем угодно, Всемирный банк обо всем позаботится и все оплатит. — Эш Леви уже не мог остановиться.

Крейг вопросительно посмотрел на Генри Пикеринга.

— Всемирный банк занялся издательством? — несколько язвительно спросил он, и Генри Пикеринг положил ладонь на запястье Эша Леви, прежде чем он успел ответить.

— Позволь мне продолжить, Эш, — сказал он. Его голос был мягким и успокаивающим, он точно понял настроение Крейга. — Основной частью нашей деятельности является предоставление займов слаборазвитым государствам. В Зимбабве мы инвестировали почти миллион и хотим защитить наши инвестиции. Считайте это нашим проектом. Мы хотим, чтобы весь мир узнал о маленькой африканской стране, которую мы хотим сделать образцовой, превратить в пример успешного руководства правительства чернокожих. Мы считаем, что ваша книга может помочь нам добиться этой цели.

— А это? — Крейг указал на пачку фотографий.

— Мы хотим, чтобы книга обладала не только интеллектуальным, но и зрительным воздействием. По нашему мнению, Сэлли-Энн способна его обеспечить.

Крейг промолчал, чувствуя, как все его естество заполняет похожий на противную рептилию ужас. Ужас поражения. Потом он подумал о том, что вынужден будет соперничать с такими фотографиями, создавать текст, который будет выступать на равных с поразительными фотографиями этой девушки. На карту была поставлена его репутация, ей терять было нечего. Преимущество было на ее стороне. Она была соперником, а не партнером, и обида овладела им с новой силой, настолько сильная, что была почти ненавистью.

Она наклонилась к нему, лампа осветила ее длинные ресницы, зеленые глаза с желтыми крапинками. Губы ее дрожали от нетерпения, на нижней губе, как крошечная жемчужина, блестела капелька слюны. Даже испытывая ярость и страх, Крейг не мог не подумать о том, как приятно было бы поцеловать эти губы.

— Крейг, — сказала он. — Я способна на большее, если вы дадите мне шанс. Я пойду до конца, только позвольте мне.

— Вам нравятся слоны? — спросил Крейг. — Тогда я расскажу вам притчу о слоне. Жил да был огромный старый слон, в ухе у него жила блоха. Как-то раз они перешли реку по шаткому мосту, и на другом берегу блоха сказала: «О-го-го! Ну и потрясли же мы мостик!»

Губы Сэлли-Энн сжались и побледнели. Веки ее задрожали, темные ресницы затрепетали словно крылья бабочки, в глазах заблестели слезы, и она быстро отвернулась от света.

Все молчали, и Крейга вдруг охватил приступ раскаяния. Он испытывал отвращение к самому себе из-за своей жестокости и мелочности. Он ожидал, что она окажется упрямой и напористой, ожидал услышать колючий ответ. Он не ожидал увидеть слезы. Ему хотелось успокоить ее, объяснить, что она неправильно поняла его, объяснить собственные страхи и неуверенность, но она уже вставала из-за стола и брала папку с фотографиями.

— Страницы вашей книги вызвали у меня понимание и сочувствие. Мне так хотелось работать с вами, — едва слышно произнесла она. — Глупо было полагать, что вы сами будете похожи на ваши книги. — Она посмотрела на Эша. — Прошу меня извинить, Эш, но я не голодна больше.

Эш торопливо поднялся.

— Возьмем такси на двоих, — сказал он и повернулся к Крейгу. — Просто герой, — сказал он едва слышно. — Позвони, когда закончишь рукопись. — Он поспешил за Сэлли-Энн.

Когда она выходила на улицу, солнце осветило ее ноги сквозь юбку, и Крейг увидел, какие они стройные и красивые. В следующее мгновение она исчезла.

Генри Пикеринг вертел в руке бокал, задумчиво рассматривая вино.

— Пастеризованная козлиная моча, — сказал Крейг Дрожащим голосом. Он подозвал официанта и заказал «мерсо».

— Гораздо лучше, — сдержанно похвалил вино Пике-ринг. — Может быть, книга была не особенно удачной мыслью? — Он взглянул часы. — Может быть, сделаем заказ?

Они говорили на многие темы: о невыполнении Мексикой обязательств по займам, о болезни Рейгана, о цене на золото, Генри считал, что скоро повысится цена на серебро и алмазы вернут свою былую привлекательность»

— Я бы купил акции «де Бирс» и придержал, — посоветовал он.

Когда они пили кофе, от соседнего столика к ним подошла гибкая блондинка.

— Вы — Крейг Меллоу, — сказала она так, словно обвиняла его в чем-то. — Я видела вас по телевидению. Я просто обожаю вашу книгу, прошу вас, подпишите это для меня.

Он стал подписывать меню, а она наклонилась и прижалась к его плечу горячей твердой грудью.

— Я работаю в косметическом отделе «Сакса» на Пятой авеню, — прошептала она. — Можете найти меня там в любое время.

Запах дорогих духов еще долго окутывал их после ее ухода.

— Вы всегда их так отшиваете? — с некоторой завистью в голосе поинтересовался Генри.

— Иногда не выдерживаю, — со смехом ответил Крейг. Генри настоял на том, что он сам оплатит счет.

— Я на лимузине, — сказал он. — Могу вас подбросить.

— Лучше я прогуляюсь, чтобы побыстрее переварить макароны, — отказался Крейг.

— Знаете, Крейг, — сказал Генри. — Я думаю, вы вернетесь в Африку. Я видел, как вы рассматривали фотографии. Как голодный человек.

— Возможно.

— Еще о книге и нашем интересе к ней. Все несколько сложнее, чем это понимает Эш. Вы знаете чернокожих на самом верху. Это представляет интерес для меня. Идеи, выраженные в ваших книгах, соответствуют нашему мышлению. Если решите вернуться, позвоните мне. Можем оказать друг другу услугу.

Генри сел на заднее сиденье черного «кадиллака» и сказал, не закрыв дверь:

— На самом деле ее фотографии показались мне весьма хорошими.

Он закрыл дверь и кивнул шоферу.

Оставить заявку на описание
?
Штрихкод:   9785170658459
Аудитория:   Общая аудитория
Бумага:   Офсет
Масса:   395 г
Размеры:   208x 158x 17 мм
Оформление:   Частичная лакировка
Тираж:   8 000
Литературная форма:   Роман
Сведения об издании:   Переводное издание
Тип иллюстраций:   Без иллюстраций
Переводчик:   Берденников Н.
Отзывы
Найти пункт
 Выбрать станцию:
жирным выделены станции, где есть пункты самовывоза
Выбрать пункт:
Поиск по названию улиц:
Подписка 
Введите Reader's код или e-mail
Периодичность
При каждом поступлении товара
Не чаще 1 раза в неделю
Не чаще 1 раза в месяц
Мы перезвоним

Возникли сложности с дозвоном? Оформите заявку, и в течение часа мы перезвоним Вам сами!

Captcha
Обновить
Сообщение об ошибке

Обрамите звездочками (*) место ошибки или опишите саму ошибку.

Скриншот ошибки:

Введите код:*

Captcha
Обновить