Мать Тьма Мать Тьма Известный писатель и драматург Говард Кэмпбелл, завербованный американской разведкой, вынужден играть роль ярого нациста - и получает массу удовольствия от своего жестокого и опасного маскарада. Он сознательно громоздит нелепость на нелепость - но чем сюрреалистичнее и комичнее его нацистские \"подвиги\", тем больше ему доверяют, тем больше людей прислушиваются к его мнению. Однако войны кончаются миром - и Кэмпбеллу предстоит жить без возможности доказать свою непричастность к преступлениям нацизма... АСТ 978-5-17-062522-2
168 руб.
Russian
Каталог товаров

Мать Тьма

Временно отсутствует
?
  • Описание
  • Характеристики
  • Отзывы о товаре
  • Отзывы ReadRate
Известный писатель и драматург Говард Кэмпбелл, завербованный американской разведкой, вынужден играть роль ярого нациста - и получает массу удовольствия от своего жестокого и опасного маскарада. Он сознательно громоздит нелепость на нелепость - но чем сюрреалистичнее и комичнее его нацистские "подвиги", тем больше ему доверяют, тем больше людей прислушиваются к его мнению.
Однако войны кончаются миром - и Кэмпбеллу предстоит жить без возможности доказать свою непричастность к преступлениям нацизма...
Отрывок из книги «Мать Тьма»
МАТЬ ТЬМА

Посвящается Мата Хари

Где тот мертвец из мертвецов,
Чей разум глух для нежных слов:
"Вот милый край, страна родная!"
В чьем сердце не забрезжит свет,
Кто не вздохнет мечте в ответ,
Вновь после странствий многих лет
На почву родины вступая?
Вальтер Скотт
[Перевод Т. Гнедич.]


ПРЕДИСЛОВИЕ

Это единственная из моих книг, мораль которой я знаю. Не думаю, что эта
мораль какая-то удивительная, просто случилось так, что я ее знаю: мы как
раз то, чем хотим казаться, и потому должны серьезно относиться к тому, чем
хотим казаться.
Мой опыт с нацистскими фокусами был ограничен. В моем родном городе
Индианополисе в тридцатые годы было некоторое количество мерзких и активных
местных американских фашистов, и кто-то подсунул мне `Протоколы сионских
мудрецов', которые считаются тайным еврейским планом захвата мира. Кроме
того, я помню, как смеялись над моей тетушкой, которая вышла замуж за
немецкого немца и которой пришлось запросить из Индианополиса подтверждение,
что в ней нет еврейской крови. Мэр Индианополиса, знавший ее по средней
школе и школе танцев, с удовольствием так разукрасил документы,
затребованные немцами, лентами и печатями, что они напоминали мирный договор
восемнадцатого века.
Вскоре началась война, я участвовал в ней и попал в плен, так что смог
немного узнать Германию изнутри, пока еще шла война. Я был рядовым,
батальонным разведчиком, и по условиям Женевской конвенции должен был
работать, чтобы содержать себя, что было скорее хорошо, чем плохо. Я не
должен был все время находиться в тюрьме где-то за городом. Я отправлялся в
город, это был Дрезден, и видел людей и что они делают.
В нашей рабочей бригаде нас было около сотни, мы работали по контракту
на фабрике, изготовлявшей обогащенный витаминами сироп из солода для
беременных. У него был вкус жидкого меда с можжевеловым дымком. Он был очень
вкусный. Мне даже и сейчас его хочется. А город был прекрасен, наряден, как
Париж, и совершенно не тронут войной. Он считался как бы "открытым" городом
и не должен был подвергаться бомбардировкам, потому что в нем не было ни
скопления войск, ни военных заводов.
Но в ночь на 13 февраля 1945 года, примерно двадцать один год тому
назад, на Дрезден посыпались фугасные бомбы с английских и американских
самолетов. Их сбрасывали не на какие-то определенные цели. Расчет состоял в
том, что они создадут много очагов пожара и загонят пожарных под землю.
А затем на пожарища посыпались сотни мелких зажигательных бомб, как
зерна на свежевспаханную землю. Эти бомбы удерживали пожарников в укрытиях,
и все маленькие очаги пожара разрастались, соединялись, превращались в
апокалиптический огонь. Р-р-раз -- и огненная буря! Это была, кстати,
величайшая бойня в истории Европы. Ну и что?
Нам не пришлось увидеть это море огня. Мы сидели в холодильнике под
скотобойней вместе с нашими шестью охранниками и бесконечными рядами
разделанных коровьих, свиных, лошадиных и бараньих туш. Мы слышали, как
наверху падали бомбы. Временами кое-где сыпалась штукатурка. Если бы мы
высунулись наверх посмотреть, мы бы сами превратились в результат огненного
шторма: в обугленные головешки длиной в два-три фута -- смехотворно
маленьких человечков или, если хотите, в больших неуклюжих жареных
кузнечиков.
Фабрика солодового сиропа исчезла. Все исчезло, остались только
подвалы, где, словно пряничные человечки, испеклись 135000 Гензель и
Гретель. Нас отправили в убежища откапывать тела сгоревших и выносить их
наверх. И я увидел много разных типов германцев в том виде, в каком их
застала смерть, обычно с пожитками на коленях. Родственники иногда
наблюдали, как мы копаем. На них тоже было интересно смотреть.
Вот и все о нацистах и обо мне.
Если б я родился в Германии, я думаю, я был бы нацистом, гонялся бы за
евреями, цыганами и поляками, теряя сапоги в сугробах и согреваясь своим
тайно добродетельным нутром. Такие дела.
Подумав, я вижу еще одну простую мораль этой истории: если вы мертвы --
вы мертвы.
И еще одна мораль открылась мне теперь: занимайтесь любовью, когда
можете. Это вам на пользу.
Айова-Сити, 1966 год


ОТ РЕДАКТОРА

При подготовке этого американского издания "Признаний Говарда У.
Кемпбэлла-младшего" мне пришлось иметь дело с материалом, который следует
рассматривать не только как простое изложение событий или, в зависимости от
точки зрения, как попытку обмануть. Кемпбэлл был как лицом, обвинявшимся в
тягчайших преступлениях, так и писателем, в свое время драматургом средней
руки. Сказать, что он был писателем, значит утверждать, будто одних только
требований искусства достаточно, чтобы заставить его лгать, и лгать, не видя
в этом ничего дурного. Сказать, что он был драматургом, значит сделать еще
более жесткое предостережение читателю, ибо нет искусней лжеца, чем человек,
который превращает жизни и страсти в нечто столь гротескно искусственное,
как театр.
И теперь, когда я сказал это о лжи, рискну выразить мнение, что ложь
ради художественного эффекта -- например, в театре или в признаниях
Кемпбэлла -- в более высоком смысле может быть наиболее интригующей формой
правды.
Я не собираюсь отстаивать эту точку зрения. Задача издателя -- никоим
образом не полемика. Она состоит лишь в том, чтобы надлежащим образом
довести до читателя признания Кемпбэлла.
Что касается моих собственных поправок к тексту, то их немного. Я
исправил кое-какие ошибки в правописании, убрал несколько восклицательных
знаков и ввел курсив.
В некоторых случаях я изменил имена, чтобы уберечь от смущения и
неприятностей еще живых и ни в чем не повинных участников событий. Так,
имена Бернарда Б. О'Хара, Гарольда Дж. Спэрроу и доктора Абрахама Эпштейна
вымышлены. Вымышлены также личный армейский номер Спэрроу и название поста
[Американский легион -- организация ветеранов войны в США (создана в 1919
г.) с широко разветвленной сетью низовых организаций, называемых постами
легиона. (Здесь и далее примечания переводчиков.)] Американского легиона: в
Бруклайне нет поста Американского легиона имени Френсиса X. Донована.
В одном месте Говард У. Кемпбэлл, наверное, точнее меня. Это место в
главе двадцать второй, где Кемпбэлл цитирует три свои стихотворения
по-английски и по-немецки. Английский вариант в его рукописи достаточно
ясен. Немецкая же версия, которую Кемпбэлл воспроизвел по памяти, --
неровная, местами неудобочитаемая из-за переделок. Кемпбэлл гордился тем,
как он писал по- немецки, и был безразличен к своему английскому. Пытаясь
оправдать эту гордость, он снова и снова переделывал немецкие варианты
стихотворений, но явно. так и остался ими неудовлетворен.
Чтобы показать в этом издании, как эти стихи выглядели по-немецки,
пришлось проделать кропотливую работу по их восстановлению. Эту работу --
так сказать, воссоздание вазы из черепков -- выполнила миссис Теодора Роули
(Котуит, штат Массачусетс) -- блестящий лингвист и весьма уважаемая
поэтесса.
Я сделал существенные сокращения только в двух местах. В главе тридцать
девятой я сделал сокращение по настоянию адвоката издательства. В оригинале
в этой главе у Кемпбэлла один из Железных Гвардейцев Белых Сынов
Американской Конституции кричит агенту ФБР: "Я -- больше американец, чем вы.
Мой отец сочинил `Я -- день Америки'". По утверждению свидетелей, заявление
это действительно было сделано, но, видимо, без достаточных оснований.
Поэтому адвокат считал, что воспроизведение этого высказывания может обидеть
тех, кто действительно сочинил "Я -- день Америки".
Вообще же, в той главе, как утверждают свидетели, Кемпбэлл чрезвычайно
точен в воспроизведении сказанного). Так, все согласны, что предсмертные
слова Рези Нот приведены слово в слово.
Другое сокращение я сделал в главе двадцать третьей, которая в
оригинале порнографична. Я счел бы делом своей чести воспроизвести эту главу
полностью, если бы не просьба Кемпбэлла прямо в тексте, чтобы редактор
несколько выхолостил ее.
Название книги принадлежит Кемпбэллу. Оно взято из монолога Мефистофеля
в "Фаусте" Гете, который приводится ниже в прозаическом переводе:


Я часть части, которая вначале была всем, часть Тьмы, родившей свет,
тот надменный свет, который теперь оспаривает у Матери Ночи ее давнее
первенство и место, но, как ни старается, победить ее ему не удается,
ибо, устремляясь вперед, он оседает на телах. Он струится с тел, он их
украшает, но они преграждают ему путь, и, я надеюсь, недалек тот час,
когда он рухнет вместе с этими телами.

Посвящение тоже принадлежит Кемпбэллу. Вот что написал Кемпбэлл о
посвящении в главе, которую потом изъял:


Прежде чем вырисовывалась эта книга, я написал посвящение -- "Мата
Хари". Она проституировала в интересах шпионажа, тем же занимался и я.
Теперь, когда книга уже видна, я предпочел бы посвятить ее кому-нибудь
не столь экзотическому, не столь фантастическому и более современному
-- не столь похожему на персонаж немого кино.
Я бы предпочел посвятить ее какому-нибудь знакомому лицу -- мужчине или
женщине, широко известному тем, что творил зло, говоря при этом себе:
"Хороший я, настоящий я, я, созданный на небесах, -- спрятан глубоко
внутри".
Я вспоминаю много таких людей, мог бы протараторить их имена на манер
песен-скороговорок Гилберта и Сюлливана [Гилберт Уильям С. (1836--1911)
-- английский писатель-драматург. В числе прочих произведений написал
серию либретто комических опер, сатирических куплетов, музыку к которым
сочинял ирландский композитор Сюлливан Тимоти Д. (1827--1917).].
Но нет более подходящего имени, которому я мог бы действительно
посвятить эту книгу, чем мое собственное.
Поэтому позвольте, мне оказать себе эту честь: Эта книга
перепосвящается Говарду У. Кемпбэллу-младшему, который служил злу
слишком явно, а добру слишком тайно, -- преступление его эпохи.


Курт Воннегут-младший
ПРИЗНАНИЯ ГОВАРДА У. КЕМПБЭЛЛА-МЛАДШЕГО


Глава первая. ТИГЛАТПАЛАСАР III...

Меня зовут Говард У. Кемпбэлл-младший.
Я американец по рождению, нацист по репутации, человек без
национальности по склонностям.
Я пишу эту книгу в 1961 году.
Я адресую ее мистеру Товия Фридману, директору Института документации
военных преступников в Хайфе. и всем тем, кого это может интересовать.
Почему эта книга может интересовать мистера Фридмана?
Потому, что ее пишет человек, подозреваемый в военных преступлениях.
Мистер Фридман -- специалист по таким людям. Он выразил страстное желание
заполучить любые документы, которыми я мог бы пополнить его архивы
нацистских злодеяний. Он так этого жаждал, что дал мне пишущую машинку,
бесплатную стенографистку и возможность использовать научных консультантов,
которые смогут откопать любые сведения, необходимые для пополнения и
уточнения моих материалов.
Я сижу за решеткой.
Я сижу за решеткой в прелестной новой тюрьме в старом Иерусалиме.
Я ожидаю справедливого суда государства Израиль за мои военные
преступления.
Забавную пишущую машинку дал мне доктор Фридман, и подходящую к случаю.
Машинка явно была сделана в Германии во время второй мировой войны. Откуда я
это знаю? Очень просто: в ее клавиатуре есть символ, которого никогда не
было до Третьего рейха и которого никогда не будет впредь. Этот символ --
сдвоенная молния -- употреблялся для обозначения СС -- Schultzstaffeln
[Schultzstaffeln -- охранные отряды (нем.).], -- наводившего на всех ужас
наиболее фанатичного крыла нацизма.
Я пользовался такой машинкой в Германии во время войны. Всегда, когда я
писал о Schultzstaffeln, а я это делал часто и с энтузиазмом, я никогда не
использовал аббревиатуру СС, а ударял по клавише с гораздо более
устрашающими и магическими сдвоенными молниями.
Древняя история.
Я окружен здесь древней историей. Хотя тюрьма, в которой я гнию, и
новая, говорят, что некоторые камни в ее стенах вырублены еще во времена
царя Соломона.
И порой, когда из окна своей камеры я смотрю на веселую и раскованную
молодежь юной республики Израиль, мне кажется, что я и мои военные
преступления такие же древние, как серые камни царя Соломона.
Как давно была эта война, эта вторая мировая война! Как давно были ее
преступления!
Как это уже почти забыто даже евреями -- то есть молодыми евреями.
Один из евреев, охраняющих меня здесь, ничего не знает об этой войне.
Ему это не интересно. Его зовут Арнольд Маркс. У него очень рыжие волосы.
Арнольду всего восемнадцать, а это значит, что ему было три года, когда умер
Гитлер, и он еще на свет не родился, когда началась моя карьера военного
преступника.
Он охраняет меня с шести утра до полудня.
Арнольд родился в Израиле. Он никогда не выезжал из Израиля. Его
родители покинули Германию в начале тридцатых годов. Он рассказал мне, что
его дед был награжден Железным крестом в первую мировую войну.
Арнольд учится на юриста. Арнольд и его отец-оружейник страстно
увлекаются археологией. Отец и сын проводят все свободное время на раскопках
руин Хазора. Они работают там под руководством Игаля Ядана, который был
начальником штаба израильской армии во время войны с арабами.
Пусть будет так.
Хазор, по словам Арнольда, город ханаанитов в Северной Палестине,
существовал, по меньшей мере, за девятнадцать столетий до Рождества
Христова. Примерно за четырнадцать столетий до Рождества Христова, говорил
Арнольд, армия израильтян захватила Хазор и сожгла его, уничтожив все сорок
тысяч жителей.
-- Соломон восстановил город, -- сказал Арнольд -- но в 732 году до
нашей эры Тиглатпаласар III снова сжег его.
-- Кто? -- спросил я.
-- Тиглатпаласар III, ассириец, -- сказал он, пытаясь подтолкнуть мою
память.
-- А... -- сказал я. -- Тот Тиглатпаласар...
-- Вы говорите так, словно никогда о нем не слышали, -- сказал Арнольд.
-- Никогда, -- ответил я и скромно пожал плечами. -- Это, наверное,
ужасно.
-- Однако, -- сказал Арнольд с гримасой школьного учителя, -- мне
кажется, его следует знать каждому. Он, наверное, был самым выдающимся из
ассирийцев.
-- О... -- произнес я.
-- Если хотите, я принесу вам книгу о нем, -- предложил Арнольд.
-- Очень мило с вашей стороны, -- ответил я. -- Может быть,
когда-нибудь я и доберусь до выдающихся ассирийцев, а сейчас мои мысли
полностью заняты выдающимися немцами.
-- Например? -- спросил он.
-- Я много думаю последнее время о моем прежнем шефе Пауле Иозефе
Геббельсе, -- отвечал я. Арнольд тупо посмотрел на меня.
-- О ком? -- переспросил он.
И я почувствовал, как подбирается и погребает меня под собой прах земли
обетованной, и понял, какое толстое покрывало из пыли и камней в один
прекрасный день навеки укроет меня. Я ощутил тридцати-сорокафутовые толщи
разрушенных городов над собой, а под собой кучу древнего мусора, два-три
храма и -- Тиглатпаласар III.


Глава вторая. ОСОБАЯ КОМАНДА...

Охранник, сменяющий Арнольда Маркса каждый полдень, человек примерно
моих лет, а мне сорок восемь. Он хорошо помнит войну, но не любит вспоминать
о ней.
Его зовут Андор Гутман. Андор медлительный, не очень смышленый
эстонский еврей. Он провел два года в лагере уничтожения в Освенциме. По его
собственному неохотному признанию, он едва не вылетел дымом из трубы
крематория: -- Я как раз был назначен в Sonderkommando -- рассказал он мне,
-- когда пришел приказ Гиммлера закрыть печи.
Sonderkommando означает -- особая команда. В Освенциме это значило
сверхособая команда -- ее составляли из заключенных, обязанностью которых
было загонять осужденных в газовые камеры, а затем вытаскивать оттуда их
тела. Когда работа была окончена, уничтожались члены самой Sonderkommando.
Их преемники начинали с удаления останков своих предшественников.
Гутман рассказывал, что многие добровольно вызывались служить в
Sonderkommando.
-- Почему? -- спросил я.
-- Если бы вы написали книгу об этом и дали ответ на это "почему?" --
получилась бы великая книга!
-- А вы знаете ответ? -- спросил я.
-- Нет, -- ответил он, -- вот почему я бы хорошо заплатил за книгу,
которая ответила бы на этот вопрос.
-- У вас есть предположения? -- спросил я.
-- Нет, -- ответил он, глядя прямо в глаза, -- хотя я был одним из
добровольцев.
Признавшись в этом, он ненадолго ушел, думая об Освенциме, о котором
меньше всего хотел думать. А затем вернулся и сказал:
-- Всюду в лагере были громкоговорители, и они почти никогда не
молчали. Было много музыки. Знатоки говорили, что это была хорошая музыка,
иногда самая лучшая. -- Интересно, -- сказал я.
-- Только не было музыки, написанной евреями, это было запрещено.
-- Естественно, -- сказал я.
-- Музыка обычно обрывалась в середине, и шло какое-нибудь объявление.
И так весь день -- музыка и объявления.
-- Очень современно, -- сказал я.
Он закрыл глаза, припоминая.
-- Одно объявление всегда напевали наподобие детской песенки. Оно
повторялось много раз в день. Это был вызов Sonderkommando.
-- Да? -- сказал я.
-- Leichentr\"ager zu Wache, -- пропел он с закрытыми глазами. Перевод:
"Уборщики трупов -- на вахту". В заведении, целью которого было уничтожение
человеческих существ миллионами, это звучало вполне естественно.
-- Ну, а когда два года слушаешь по громкоговорителю этот призыв
вперемежку с музыкой, вдруг начинает казаться, что положение уборщика трупов
-- совсем не плохая работа, -- сказал мне Гутман.
-- Я могу это понять, -- сказал я.
-- Можете? -- Он покачал головой. -- А я не могу. Мне всегда будет
стыдно. Быть добровольцем Sonderkommando -- это очень стыдно.
-- Я так не думаю, -- сказал я.
-- А я думаю. Стыдно. И я больше никогда не хочу об этом говорить.


Глава третья. БРИКЕТЫ...

Охранник, сменяющий Андора Гутмана в шесть вечера, -- Арпад Ковач.
Арпад -- человек-фейерверк, шумный и веселый.
Вчера, придя на смену, он захотел посмотреть, что я уже написал. Я дал
ему несколько страниц, и Арпад ходил взад-вперед по коридору, размахивая
листками и всячески их расхваливая.
Он их не читал. Он расхваливал их за то, что, по его мнению, в них
должно было быть.
-- Дай это прочесть услужливым ублюдкам, этим тупым брикетам! -- сказал
он вчера вечером.
Брикетами он называл тех, кто с приходом нацистов ничего не сделал для
спасения себя и других, кто готов был покорно пройти весь путь до газовых
камер, если этого хотели нацисты.
Брикет, вообще-то, -- блок спрессованной угольной крошки, идеально
приспособленный для транспортировки, хранения и сжигания.
Арпад, столкнувшись с проблемами еврея в нацистской Венгрии, не стал
брикетом. Наоборот, Арпад добыл себе фальшивые документы и вступил в
венгерскую СС.
Вот почему он симпатизировал мне.
-- Объясни им, что должен делать человек, чтобы выжить. Что за честь
быть брикетом? -- сказал он мне вчера.
-- Слышал ли ты когда-нибудь мои радиопередачи? -- спросил я его.
Сферой, где я совершал свои военные преступления, было радиовещание. Я был
пропагандистом нацистского радио, хитрым и гнусным антисемитом.
-- Нет, -- ответил он.
Я показал ему текст одной из радиопередач, предоставленной мне
институтом в Хайфе.
-- Прочти, -- сказал я.
-- Мне незачем это читать, -- ответил он. -- Все говорили тогда одно и
то же, снова, и снова, и снова.
-- Все равно прочти, сделай одолжение.
Он стал читать, на его лице постепенно появлялась кислая мина.
Возвращая мне текст, он сказал:
-- Ты меня разочаровываешь.
-- Да?
-- Это так слабо! В этом нет ни основы, ни перца, ни изюминки. Я думал,
ты мастер по части расовой брани.
-- А разве нет?
-- Если бы кто-нибудь из моей части СС так дружелюбно говорил о евреях,
я приказал бы расстрелять его за измену! Геббельсу надо было уволить тебя и
нанять меня как радиокарателя евреев. Я бы уж развернулся!
-- Но ты ведь делал свое дело в своем отряде СС, -- сказал я.
Арпад просиял, вспоминая свои дни в СС.
-- Какого арийца я изображал! -- сказал он.
-- И никто тебя не заподозрил?
-- Кто бы посмел? Я был таким чистым и устрашающим арийцем, что меня
даже направили в особый отдел. Его целью было выяснить, откуда евреи всегда
знают, что собирается предпринять СС. Где-то была утечка информации, и мы
должны были пресечь ее. -- Вспоминая это, он изображал на лице горечь и
обиду, хотя именно он и был источником этой утечки.
-- Справилось ли подразделение со своей задачей?
-- Счастлив сказать, что четырнадцать эсэсовцев были расстреляны по
нашему представлению. Сам Адольф Эйхман поздравлял нас.
-- Ты с ним встречался?
-- Да, но, к сожалению, я не знал тогда, какая он важная птица.
-- Почему "к сожалению"?
-- Я бы убил его.

Оставить заявку на описание
?
Содержание
Мать Тьма
Штрихкод:   9785170625222
Аудитория:   18 и старше
Бумага:   Газетная
Масса:   100 г
Размеры:   165x 105x 10 мм
Тираж:   3 000
Литературная форма:   Роман
Сведения об издании:   Переводное издание
Тип иллюстраций:   Без иллюстраций
Переводчик:   Дубинская Л., Кеслер Д.
Отзывы
Найти пункт
 Выбрать станцию:
жирным выделены станции, где есть пункты самовывоза
Выбрать пункт:
Поиск по названию улиц:
Подписка 
Введите Reader's код или e-mail
Периодичность
При каждом поступлении товара
Не чаще 1 раза в неделю
Не чаще 1 раза в месяц
Мы перезвоним

Возникли сложности с дозвоном? Оформите заявку, и в течение часа мы перезвоним Вам сами!

Captcha
Обновить
Сообщение об ошибке

Обрамите звездочками (*) место ошибки или опишите саму ошибку.

Скриншот ошибки:

Введите код:*

Captcha
Обновить