Молодые львы Молодые львы …Армия. Просто — АРМИЯ. Армия интеллектуалов-офицеров и бесстрашных солдат — или армия издерганных мальчишек, умирающих неизвестно за что, и пожилых циников, которым давно уже все равно, за что умирать. Армия неудачников — или армия героев? А, строго говоря, есть ли разница?.. АСТ 978-5-17-066527-3
286 руб.
Russian
Каталог товаров

Молодые львы

Временно отсутствует
?
  • Описание
  • Характеристики
  • Отзывы о товаре (1)
  • Отзывы ReadRate
…Армия. Просто — АРМИЯ.
Армия интеллектуалов-офицеров и бесстрашных солдат — или армия издерганных мальчишек, умирающих неизвестно за что, и пожилых циников, которым давно уже все равно, за что умирать.
Армия неудачников — или армия героев?
А, строго говоря, есть ли разница?..
Отрывок из книги «Молодые львы»
1


Городок, раскинувшийся у подножия заснеженных вершин Тироля, сиял в
белом полумраке веселыми огоньками электрической железной дороги, словно
витрина магазина в дни рождественских праздников. На засыпанных снегом
улицах нарядно одетые люди - туристы и местные жители обменивались при
встречах приветливыми улыбками. Белые и коричневые фасады домов были
украшены гирляндами зелени в честь нового, 1938 года, с которым
связывалось так много надежд.
Взбираясь на гору, Маргарет Фримэнтл прислушивалась к хрусту плотного
снега под лыжными ботинками. И белые сумерки, и доносившееся снизу, из
деревни, пение детей вызывали у нее невольную улыбку. Сегодня утром, когда
она уезжала из Вены, моросил дождь, и, как всегда бывает в больших городах
в такие непогожие дни, все куда-то торопились, у прохожих был какой-то
унылый, озабоченный вид. А здесь - величественные горы, ясное небо,
ослепительный снег, здоровое, патриархальное веселье. Все это казалось ей
особенно милым потому, что она была молода и красива и еще потому, что дни
отдыха сулили ей немало удовольствий.
Дорогу местами перемело, и, шагая по неглубокому снегу, Маргарет
чувствовала, как сладко ноют ее уставшие ноги. После лыжной прогулки она
выпила две рюмки вишневого ликеру, и теперь приятная теплота разливалась
по всему ее телу,

Dort oben am Berge,
Da wettert der Wind...
[Там вверху на горе,
Где бушует вьюга... (нем.)]

- отчетливо и громко звучали в чистом горном воздухе голоса детей.

Da sitzet Maria,
Und wieget ihr Kind
[Там Мария сидит
И дитя качает... (нем.)],

- тихо пропела Маргарет. Ее радовала не только красивая Мелодия этой
нежной песни, но и собственная смелость: плохо зная язык, она отважилась
петь по-немецки.
Маргарет была высокая, стройная, изящная девушка с тонкими чертами лица
и зелеными глазами. Ее лоб у самой переносицы покрывали типично
американские, как утверждал Йозеф, веснушки. При мысли о том, что Йозеф
приезжает завтра утренним поездом, Маргарет улыбнулась.
В дверях гостиницы девушка остановилась и бросила прощальный взгляд на
величественные вершины и россыпь мигающих огоньков. Потом она с жадностью
вдохнула свежий сумеречный воздух, толкнула дверь и вошла в дом.
Холл маленькой гостиницы, украшенный ветками остролиста, наполнял
сильный приятный запах обильной праздничной стряпни. Простая комната,
обставленная массивной дубовой мебелью, обитой кожей, сверкала той
особенной чистотой, которую так часто можно встретить в горных деревушках,
где она является столь же неотъемлемой принадлежностью каждого жилья, как
столы и стулья.
Через холл как раз проходила фрау Лангерман. С сосредоточенным
выражением на круглом пунцовом лице она осторожно несла в руках огромную
хрустальную чашу для пунша. Увидев Маргарет, фрау Лангерман остановилась
и, широко улыбаясь, поставила чашу на стол.
- Добрый вечер, - сказала она по-немецки своим сладким голосом. - Как
покатались?
- Чудесно!
- Надеюсь, вы не слишком устали? - Фрау Лангерман лукаво прищурилась. -
Сегодня у нас маленькая вечеринка с танцами. Соберется много молодых
людей, и будет очень жаль, если вы придете чересчур усталой.
- Ну, потанцевать-то у меня хватит сил, если меня, конечно, научат, -
засмеялась Маргарет.
- Уж вы скажете! - Фрау Лангерман протестующе всплеснула руками. - Это
вас-то учить? Да наши ребята танцуют кто во что горазд. Вот увидите, как
они обрадуются, когда вы придете. - Она окинула Маргарет критическим
взглядом. - Правда, не мешало бы вам быть чуточку пополнее, но тут уж
ничего не поделаешь - мода. Всему причиной американские фильмы. В конце
концов, дойдет до того, что только чахоточные женщины будут пользоваться
успехом.
Раскрасневшееся и приветливое, словно огонь домашнего очага, лицо фрау
Лангерман снова расплылось в улыбке. Она взяла со стола чашу и хотела было
уйти, но остановилась.
- Будьте осторожны с моим сынком Фредериком. Уж больно он охоч до
девушек! - Она хихикнула и скрылась в кухне.
Маргарет с наслаждением втянула сильный аромат специй и масла, внезапно
донесшийся оттуда, и, тихонько напевая, стала подниматься по лестнице в
свою комнату.


Вначале гости держались очень степенно. Старшие чинно сидели по углам,
а молодые люди, еще не преодолев неловкости, то собирались кучками, то
снова рассыпались по комнате, с серьезным видом попивая пунш, обильно
сдобренный специями. Девушки, как правило крупные, с сильными руками,
одетые в пышные праздничные наряды, тоже чувствовали себя неловко. Был и
аккордеонист. Он дважды брался за инструмент, но, так как никто не стал
танцевать, музыкант с унылым видом пристроился к чаше с пуншем,
предоставив собравшимся развлекаться под патефон с американскими
пластинками.
Среди гостей преобладали местные жители: горожане, фермеры, торговцы,
родственники семьи Лангерман. С красно-бурыми, загоревшими под горным
солнцем лицами, все они в своих аляповатых костюмах выглядели удивительно
здоровыми и крепкими. Казалось, они вечно останутся такими, словно их
закаленный горным климатом организм не подвластен никаким болезням,
никакому разложению, а под их дубленую кожу никогда не проникнет ничто,
хотя бы отдаленно напоминающее о приближении смерти. Большинство
постояльцев гостиницы Лангермана, выпив из вежливости по чашке пунша,
отправились в места повеселее, в более крупные отели, и в конце концов из
приезжих осталась одна Маргарет. Пила она немного, потому что решила
пораньше лечь спать и хорошенько выспаться: поезд приходил в половине
девятого утра, а Маргарет хотела встретить Йозефа бодрой и свежей.
Общество постепенно становилось все оживленнее. Кажется, уже не
оставалось молодых людей, с которыми бы Маргарет не прошлась в вальсе или
фокстроте. Часам к одиннадцати, когда в душную, заполненную шумной
компанией комнату внесли третью чашу пунша, а на потных, потерявших
естественные краски лицах не оставалось и следа недавней робости, Маргарет
вздумала обучить Фредерика танцевать румбу. Остальные окружили их плотным
кольцом и принялись шумно аплодировать девушке, когда она закончила свой
урок. Тут и старик Лангерман вдруг выразил непреклонное желание
потанцевать с ней. Полный, приземистый, с розовой лысиной, он страшно
потел, пока Маргарет под взрывы хохота на плохом немецком языке пыталась
растолковать ему тайны замедленного такта и нежного карибского ритма.
- Боже мои! - воскликнул Лангерман, как только смолкла музыка. - И
зачем только я потратил все свои годы в этих горах!
Маргарет рассмеялась и поцеловала старика. И снова гости, образовавшие
вокруг них тесный круг на натертом до блеска полу, стали громко
аплодировать, а Фредерик, ухмыльнувшись, вышел вперед и поднял руку.
- Учительница, а нельзя ли еще раз повторить урок со мной?
Кто-то поставил ту же пластинку, Маргарет заставили выпить еще одну
чашку пунша, и они вышли на середину круга. Фредерик отнюдь не отличался
изяществом и с трудом поспевал за Маргарет в быстром и живом танце, но
девушке приятно было прикосновение его сильных, надежных рук.
Но вот пластинка кончилась, и тотчас заиграл аккордеонист.
Развеселившись после доброй дюжины стаканов пунша, он принялся подпевать
себе, и вскоре к бархатным, протяжным звукам аккордеона, взлетая к самому
потолку высокой, освещенной светом камина комнаты, один за другим стали
присоединяться голоса столпившихся вокруг музыканта гостей. Маргарет с
раскрасневшимся лицом тихонько подпевала. Рядом, обнимая ее одной рукой,
стоял Фредерик.
"Как милы и добродушны эти люди, воспевающие наступление Нового года! -
думала она. - Как они стараются приспособить свои огрубевшие голоса к
нежной музыке! И как они по-детски дружелюбны, как хорошо относятся к
посторонним!"

Roslein, Roslein, Roslein rot,
Roslein auf der Heide...
[Розочка, розочка, розочка,
Красная розочка на лугу... (нем.)]

- пели гости. Из общего хора выделялся голос старика Лангермана, то
похожий на рев быка, то до смешного заунывный. Маргарет пела вместе с
другими. Обводя взглядом лица присутствующих, она заметила, что только
один из них не поет. Это был Христиан Дистль - высокий, стройный юноша с
рассеянно-серьезным выражением загорелого лица и коротко остриженными
черными волосами. В его светлых, отливающих золотом глазах мелькали желтые
искорки, похожие на огоньки, появляющиеся иногда в глазах животных.
Маргарет заметила его еще во время прогулки, на склонах гор, где Дистль с
мрачным видом обучал новичков ходьбе на лыжах, и позавидовала его легкому,
длинному шагу. Сейчас Дистль, совершенно трезвый, стоял в стороне со
стаканом в руке и с задумчивым, рассеянным видом наблюдал за поющими. На
нем была рубашка с открытым воротом, казавшаяся ослепительно белой на его
смуглой коже.
Перехватив его взгляд, Маргарет улыбнулась и крикнула:
- Пойте!
Он ответил печальной улыбкой, поднял стакан и покорно запел, но в общем
шуме Маргарет не слышала его голоса.
По мере того как приближалась торжественная минута, гости под влиянием
крепкого пунша становились все развязнее. В темных углах уже обнимались и
целовались парочки. Все громче и свободнее звучали голоса. Теперь Маргарет
с трудом понимала смысл песен, наполненных жаргонными словечками и
двусмысленностями, от которых пожилые женщины хихикали, а мужчины
принимались дико гоготать.
Незадолго до полуночи старик Лангерман взгромоздился на стул, призвал
гостей к молчанию и, сделав знак аккордеонисту, заплетающимся языком, но с
пафосом заявил:
- Как ветеран войны, трижды раненный на Западном фронте в пятнадцатом -
восемнадцатом годах, я предлагаю спеть всем вместе. - Он махнул
аккордеонисту, и тот заиграл "Deutschland, Deutschland uber alles"
["Германия, Германия превыше всего" (нем.)].
Маргарет знала эту песню, но в Австрии слышала ее впервые. Она выучила
ее еще в пятилетнем возрасте от прислуги-немки и помнила слова до сих пор.
Теперь она пела вместе с остальными, чувствуя себя пьяной, все понимающей
и не связанной никакими национальными предрассудками. Довольный Фредерик
еще крепче прижал девушку к себе и поцеловал ее в лоб, а старик Лангерман,
не слезая со стула, поднял стакан и предложил тост: "За Америку! За
молодых дам Америки!" Маргарет выпила пунш, раскланялась и чинно ответила:
- От имени молодых дам Америки разрешите сказать, что я в восторге!
Фредерик снова поцеловал Маргарет, на этот раз в шею, но прежде чем она
успела решить, как отнестись к этому, аккордеонист заиграл какую-то
примитивную, пронзительную мелодию, и ее тут же подхватили хриплые
торжествующие голоса. Вначале Маргарет не поняла, что это за песня.
Правда, она слышала ее обрывками раз или два в Вене, но там ее открыто не
пели. Маргарет и теперь почти не разбирала путаных немецких слов,
выкрикиваемых пьяными мужскими голосами.
Фредерик, выпрямившись во весь рост, стоял рядом, продолжая прижимать к
себе Маргарет, и она чувствовала, как песня заставляет напрягаться его
мускулы. Прислушавшись, девушка в конце концов поняла, что это за песня.

Die Fahne hoch, die Reihen fest geschlossen
S.A. marschiert in ruhig festen Schritt...
[Сомкнув ряды, подняв высоко знамя,
штурмовики идут, чеканя шаг... (нем.)]

- орал Фредерик так, что у него на шее вздувались жилы. И чем дальше
слушала Маргарет, тем сильнее вытягивалось ее лицо. Она закрыла глаза и,
почувствовав, что слабеет, что ее душит эта режущая слух мелодия,
попыталась вырваться из объятий Фредерика, но он крепко сжимал ее талию, и
ей волей-неволей пришлось слушать дальше. Взглянув на Дистля, Маргарет
заметила, что он молча наблюдает за ней. В его глазах она прочла
беспокойство и понимание.
Воинственная, исполненная угроз песня о Хорсте Весселе [излюбленная
песня немецких фашистов] подходила к концу, и голоса поющих становились
все громче. Когда были допеты последние слова, мужчины застыли в
напряженных позах, сверкая глазами, гордые и грозные, а присоединившиеся к
хору женщины склонились перед ними, словно монахини в опере перед
распятием. Только Маргарет и смуглый молодой человек с желтыми искорками в
глазах так и простояли молча, прислушиваясь, как замирают в комнате
последние раскаты песни.
Послышался тонкий, радостный перезвон церковных колоколов - отраженное
горами эхо далеко разнесло его в ночном морозном воздухе. Фредерик все еще
не отпускал Маргарет, и девушка вдруг заплакала безудержными, жалкими
слезами, ненавидя себя за слабость.
Старик Лангерман поднял бокал. Багровый, как свекла, покрытый потом,
обильно струившимся с его лысины, он сверкал глазами так же, наверное, как
и в 1915 году, когда только что прибыл на Западный фронт.
- За фюрера! - провозгласил он с глубоким благоговением.
- За фюрера! - Жадные разгоряченные рты прильнули к блеснувшим в
пламени камина бокалам. - С Новым годом! С новым счастьем! Да благословит
вас бог!
Патриотический экстаз рассеялся. Гости обменивались рукопожатиями,
смеялись, хлопали друг друга по спине, целовались - и все это так
дружески, по-семейному, совсем не воинственно.
Фредерик повернул Маргарет к себе и попытался поцеловать ее, но она
быстро наклонила голову. Не сдерживая рыданий, она вырвалась из рук парня
и побежала по лестнице в свою комнату на втором этаже.
- Ох, уж эти мне американские девицы! - услышала она смех Фредерика. -
А еще делают вид, что умеют пить!
Маргарет долго не могла успокоиться. Она понимала, что вела себя, как
глупая слабонервная девчонка. Стараясь не замечать струившихся слез, она
тщательно почистила зубы, причесалась и старательно промыла холодной водой
покрасневшие глаза. К утру, к приезду Йозефа, она хотела выглядеть
хорошенькой и веселой.
Комната Маргарет с выбеленными стенами сверкала чистотой. Над кроватью
висело коричневое деревянное распятие. Маргарет разделась, выключила свет,
открыла окно и взобралась на большую кровать. За окном, слетая с
заснеженных, залитых ярким лунным светом вершин, завывал ветер. Она
вздрогнула от прикосновения холодных простыней, но вскоре согрелась под
пуховой периной. Как в детстве в доме у бабушки, простыни пахли свежестью,
а в окне шелестели, задевая за раму, накрахмаленные занавески. Внизу играл
аккордеонист, и через несколько дверей чуть слышно доносились мягкие,
тоскливые звуки осенних мелодий разлуки и любви. Вскоре она уснула. В
холодном полумраке комнаты ее лицо казалось по-детски спокойным и в то же
время серьезным и кротким.
Часто бывают такие сны: вас мягко касается чья-то рука, рядом темнеет
силуэт человека, вы чувствуете на своей щеке его дыхание, кто-то сжимает
вас в сильном объятии.
Маргарет проснулась.
- Тихо! - сказал человек по-немецки. - Я тебе не сделаю ничего плохого.
"Он пил коньяк, - совсем некстати подумала Маргарет. - От него пахнет
коньяком".
Несколько мгновений она лежала неподвижно, всматриваясь в глаза
человека, горевшие как огоньки в темноте глазных впадин. На нем был костюм
из грубой, колючей ткани. Маргарет резко отодвинулась к противоположному
краю кровати и хотела сесть, но человек оказался ловким и сильным и снова
заставил ее лечь.
- Ах ты зверек, - сказал он, хихикнув и зажимая ей рот рукой. -
Маленькая юркая белочка!
Маргарет узнала голос.
- Да это же я, - говорил Фредерик. - Всего-навсего коротенький визит,
не бойся. - Он попробовал убрать руку. - Ведь ты же не будешь кричать? -
зашептал он с той же насмешкой в голосе, словно забавлялся с ребенком. -
Да оно и бесполезно. Во-первых, все пьяны. Во-вторых, я скажу, что ты сама
позвала меня, а потом, должно быть, передумала. Мне, конечно, поверят, все
знают, что я пользуюсь успехом у девушек, а ты к тому же иностранка.
- Пожалуйста, уйдите, - прошептала Маргарет. - Прошу вас. Я никому не
скажу.
Фредерик засмеялся. Он был немного пьян, но не настолько, как хотел
казаться.
- Ты милая, очаровательная девочка. Ты самая хорошенькая из всех, кто
приезжал в этом сезоне.
- Но почему именно я нужна вам? - с отчаянием спросила Маргарет. - Ведь
здесь много других девушек, которые будут рады вам.
- А я хочу тебя. - Фредерик поцеловал ее в шею, как ему казалось, с
неотразимой нежностью. - Ты мне очень нравишься.
- А я не хочу! - крикнула Маргарет. - Не хочу!
Она вдруг испугалась, что ее может подвести плохое знание немецкого
языка, что она забудет нужные слова и выражения и что какая-нибудь
ученическая ошибка станет для нее роковой.
- Это даже интереснее, - продолжал Фредерик, - когда девушка вначале
делает вид, что не хочет. Все равно как благородная дама.
Маргарет поняла, что он уже не сомневается в своей победе и просто
подсмеивается над ней.
- Многие девушки так себя ведут, - добавил Фредерик.
- Клянусь, я все расскажу вашей матери, - пригрозила Маргарет.
Фредерик тихонько рассмеялся, и смех его в тишине комнаты прозвучал
уверенно и непринужденно.
- Можешь рассказать. А как ты думаешь, почему она всегда помещает
хорошеньких девушек именно в эту комнату, куда так легко попасть через
окно с крыши сарая?
"Нет, это невозможно! - подумала Маргарет. - Невозможно, чтобы эта
маленькая, полная, румяная, всегда улыбающаяся женщина, такая аккуратная,
такая трудолюбивая и религиозная, развесившая распятия во всех комнатах...
А впрочем... - Маргарет вдруг вспомнила неистовый, упорный взгляд и
выражение чувственного наслаждения грубой музыкой на потном лице фрау
Лангерман там внизу, в холле, когда все они были захвачены пением. - Нет,
нет, все возможно, этот глупый восемнадцатилетний мальчишка ничего не
выдумывает..."
- Вы часто... - поспешно спросила она, отчаянно пытаясь отсрочить
развязку, - вы часто пробирались сюда таким путем?
Фредерик ухмыльнулся, и Маргарет увидела, как сверкнули его зубы.
Немного помолчав, он самодовольно ответил:
- В общем, частенько. Но сейчас приходится быть разборчивым: крышу
сарая замело снегом, ноги скользят, забираться трудно. Я иду на риск
только тогда, когда девушка уж очень хорошенькая, вроде тебя. - Мягкая,
опытная, настойчивая рука снова заскользила по ее телу. Ее руки были
прижаты к постели. Она пыталась освободиться, но не могла. Фредерик держал
ее крепко и улыбался, наслаждаясь слабым, усиливающим желание
сопротивлением.
- А ты такая хорошенькая, - шептал он, - у тебя такая фигурка!
- Я сейчас закричу, предупреждаю вас.
- Но ты же себя поставишь в глупое положение, - ответил Фредерик. -
Мать осрамит тебя перед всеми гостями и потребует, чтобы ты немедленно
уехала, потому что ты заманила ее маленького восемнадцатилетнего сына в
свою комнату, а потом устроила скандал. А завтра, когда приедет твой друг,
об этом будет говорить весь город... - Тон Фредерика был одновременно
насмешливым и доверительным. - Я бы посоветовал тебе лучше не кричать.
Маргарет закрыла глаза и несколько минут лежала молча, удерживая
подступившие к глазам слезы. Перед ней промелькнули лица всех этих людей,
собравшихся вчера на вечеринку, ухмыляющиеся лица злобных заговорщиков,
скрытых под личиной чистых и здоровых горцев, строящих против нее козни в
своей снежной крепости. Но вот она почувствовала, что Фредерик выпустил ее
руки, и мгновенно вцепилась ему в лицо. Маргарет ощущала, как ее ногти
раздирают кожу и слышала противный царапающий звук. Она торопилась, пока
он не успел снова захватить ее руки.
- Стерва! - яростно вскрикнул Фредерик. Больно сжав ее руки одной
рукой, он наотмашь ударил ее другой по губам. Рот девушки окрасился
кровью. - Стерва американская! - Она лежала неподвижно, с окровавленным
ртом и глядела на него торжествующим и вызывающим взглядом. Низко над
горизонтом стояла луна, заливая комнату мирным серебристым светом.
Фредерик еще раз ударил ее тыльной стороной кисти. Несмотря на острую
боль, Маргарет все же успела почувствовать, как отвратительно пахнут
кухней его руки.
- Если вы сейчас же не уйдете, - внятно, преодолевая противное
головокружение, произнесла она, - я завтра убью вас. Обещаю вам, что я и
мой друг убьем вас.
Фредерик сидел в прежней позе, все еще сжимая руки девушки, и,
склонившись над Маргарет, молча смотрел ей в лицо. Из царапин на его лице
сочилась кровь, длинные светлые волосы упали ему на глаза, он тяжело
дышал. Потом он нерешительно отвел глаза в сторону и пробормотал:
- Да меня и не интересуют девчонки, которым я не нужен. Овчинка выделки
не стоит.
Он выпустил ее руки, с яростью ткнул ее в лицо и слез с кровати,
намеренно ударив ее коленом. Потом отошел к окну, облизывая кровоточащие
губы, и стал приводить в порядок свою одежду. В холодном свете луны он
казался растерянным, жалким и неуклюжим мальчишкой.
Тяжело ступая, Фредерик пересек комнату.
- Я уйду через дверь, - заявил он. - В конце концов, я имею на это
право.
Маргарет лежала неподвижно, уставившись в потолок.
Фредерик топтался у двери, не желая уходить побежденным. Маргарет
чувствовала, как он лихорадочно подыскивает в своем крестьянском уме
какие-нибудь уничтожающие слова, чтобы бросить их ей перед уходом.
- Убирайся к своим евреям в Вену! - крикнул он и скрылся, оставив дверь
открытой.
Маргарет встала и осторожно закрыла дверь. Она слышала, как Фредерик,
грузно ступая, спустился по лестнице в кухню, и эхо его шагов, отражаясь
от старых деревянных стен, казалось, заполнило весь спящий в зимней тишине
дом.
Ветер успокоился. В комнате было тихо и холодно. Маргарет дрожала: на
ней была только измятая пижама. Она поспешно закрыла окно. Луна скрылась,
и ночная мгла начинала медленно бледнеть. Подернутые серой дымкой небо и
горы казались мертвыми и таинственными.
Маргарет посмотрела на постель. Все белье было скомкано и измято, одна
из простыней была порвана, на подушке виднелись кровавые пятна,
наталкивавшие на мысль о чем-то темном и загадочном. Все еще не в силах
унять дрожь, чувствуя себя беспомощной и опозоренной, девушка принялась
торопливо одеваться. Ноющими от холода руками она натянула свой самый
теплый лыжный костюм, две пары шерстяных носков и надела поверх костюма
пальто. И все же ей не сразу удалось согреться. Не переставая дрожать,
Маргарет уселась в маленькую качалку у окна и стала смотреть на горы,
бледные вершины которых, тронутые первыми зеленоватыми лучами рассвета,
будто выплывали из ночной темноты.
Затем зеленую краску рассвета сменила розовая; она стекала вниз по
склонам, пока снег не вспыхнул, словно приветствуя наступление утра.
Маргарет поднялась и, не взглянув на постель, вышла из комнаты. Она
осторожно спустилась по лестнице и проскользнула через тихий дом, в углах
которого еще таились последние ночные тени, а в холле витали запахи
вчерашнего торжества. Открыв тяжелую дверь, она вышла в сонное
голубовато-белое утро нового года.
Улицы были безлюдны. Маргарет бесцельно шла по тропинке между
сугробами, чувствуя, как ее легкие наполняются живительным утренним
воздухом. Дверь одного из домиков распахнулась, и оттуда выглянула
кругленькая, краснощекая, жизнерадостная женщина в домашнем чепце и
фартуке.
- Доброе утро, фрейлейн, - сказала она. - Ну разве не замечательное
сегодня утро?
Бросив на нее мимолетный взгляд, Маргарет быстро прошла мимо. Женщина
озадаченно посмотрела ей вслед и с выражением обиды и гнева на лице
захлопнула за собой дверь.
Маргарет свернула с улицы и направилась по дороге в горы. Машинально
переставляя ноги и опустив голову, она медленно взбиралась по сверкавшему
в первых лучах солнца склону, широкому и безлюдному в этот ранний час.
Затем она сошла с дороги и по укатанной поверхности склона направилась к
очаровательному, словно детская игрушка, домику для отдыха лыжников,
сложенному из толстых бревен. На его невысокой остроконечной крыше толстым
слоем лежал снег.
Перед домиком стояла скамья, и Маргарет, внезапно почувствовав себя
обессиленной и опустошенной, устало опустилась на нее. Так она сидела,
устремив неподвижный взгляд на заснеженные склоны, отлого поднимающиеся к
недоступным скалам на вершине горы; залитые багровым светом, они четко
вырисовывались на фоне голубого неба.
"Не надо думать об этом, не надо! - твердила она, устремив неподвижный
взгляд в уходящую ввысь гору, и, чтобы отвлечься, пыталась представить, в
каких местах она сделала бы тот или иной поворот, спускаясь с горы. - Не
думай об этом, - приказала она себе и провела кончиком языка по распухшей
губе, на которой запеклась кровь. - Может быть, потом, когда совсем
успокоюсь... Особенно опасен глубокий снег там справа вдоль края ущелья.
Преодолев вон тот холмик и делая широкий разворот, чтобы обогнуть
обнажившиеся камни, придется двигаться вслепую, и можно потерять
самообладание..."
- Доброе утро, мисс Фримэнтл, - сказал кто-то рядом.
Маргарет резко повернула голову. Перед ней стоял инструктор-лыжник -
тот самый, стройный, дочерна загоревший молодой человек, которому она
улыбалась на вечеринке, приглашая петь вместе со всеми под звуки
аккордеона. Не отдавая себе отчета, Маргарет вскочила со скамейки и хотела
уйти, но Дистль шагнул вслед за ней.
- У вас какая-нибудь неприятность? - вежливо спросил он. У него был
звучный и в то же время мягкий голос. Маргарет остановилась, вспомнив, что
накануне вечером, когда вокруг нее ревели гости господина Лангермана, а
рядом, прижимая ее к себе, орал Фредерик, только этот человек хранил
молчание. Она припомнила также, как он взглянул на нее, когда она
расплакалась, и как робко пытался показать, что сочувствует ей и разделяет
ее огорчение.
- Простите, пожалуйста, - проговорила Маргарет, поворачиваясь к
молодому человеку и пытаясь улыбнуться. - Я задумалась, и ваше появление
испугало меня.
- Так что же с вами случилось? - Дистль стоял перед Маргарет с
непокрытой головой и показался ей еще более молодым и робким, чем на
вечеринке.
- Ничего, - Маргарет села. - Я просто наслаждаюсь видом ваших гор.
- Может быть, вы хотите остаться одна? - спросил он и даже сделал было
шаг назад.
- Нет, нет, что вы! - воскликнула Маргарет. Она внезапно поняла, что ей
нужно с кем-то поговорить о случившемся, сделать какой-то вывод из того,
что произошло. Рассказать обо всем Йозефу невозможно, а Дистль вызывал
доверие. Он даже походил немного на Йозефа - такой же интеллигентный и
серьезный и такой же смуглый.
- Пожалуйста, не уходите! - попросила Маргарет.
Христиан стоял перед ней, слегка расставив ноги, - стройный и
собранный, в плотно облегающем фигуру лыжном костюме. Несмотря на холодный
ветер, он ходил с расстегнутым воротом и без перчаток. У него был здоровый
цвет лица и оливковая от загара кожа.
Вынув из кармана пачку сигарет, он протянул ее Маргарет. Она взяла
сигарету, и Христиан поднес ей зажженную спичку, умело прикрыв ее ладонью
от ветра. Совсем рядом Маргарет увидела его уверенные и по-мужски
решительные руки.
- Спасибо, - поблагодарила Маргарет. Христиан кивнул и, закурив, сел
рядом. Удобно откинув голову на спинку скамейки и прищурив глаза, они
молча любовались видом вздымавшейся перед ними горы. Извилистой струйкой
поднимался дымок, и первая в это утро сигарета показалась Маргарет крепкой
и вкусной.
- Как чудесно! - воскликнула она.
- Что именно?
- Горы.
- Это враг! - пожал плечами Христиан.
- Что, что? - переспросила Маргарет.
- Враг.
Маргарет взглянула на него. Глаза его сузились, губы были крепко сжаты.
Она снова стала рассматривать открывавшуюся ее взгляду картину.
- Почему вам не нравятся горы?
- Это же тюрьма, - ответил он, переставляя ноги, обутые в изящные,
высоко зашнурованные ботинки с пряжками. - Для меня, конечно.
- Почему вы так говорите? - удивилась Маргарет.
- А вы не думаете, что это идиотизм - растрачивать вот так свою жизнь?
- зло усмехнулся Христиан. - Мир рушится, человечество борется, чтобы
выжить, а я тем временем учу всяких толстушек, как скатываться с горы,
чтобы не свалиться вниз лицом.
"Ну и страна! - несмотря на отвратительное настроение, мысленно
улыбнулась Маргарет. - Даже у спортсменов Weltschmerz [мировая скорбь
(нем.)]".
- Но если вам не нравится, - вслух продолжала она, - почему вы тут
живете?
Дистль ответил невеселым беззвучным смехом.
- Я прожил семь месяцев в Вене: здесь я уже не в силах был оставаться.
Я думал, что найду там какую-нибудь разумную, полезную работу, пусть даже
очень трудную. Мой совет вам - не пытайтесь в наше время получить в Вене
работу по душе. Что касается меня, то я в конце концов устроился
помощником официанта в ресторане - подавать тарелки туристам. Вот я и
вернулся сюда, домой. Тут по крайней мере вы можете прилично заработать на
жизнь. Вот вам и Австрия - за чепуху платят хорошие деньги. - Дистль
покачал головой. - Простите меня, - неожиданно закончил он.
- Простить? За что?
- За такие разговоры. За то, что я жалуюсь. Мне стыдно за себя. - Он
бросил сигарету, засунул руки в карманы и слегка сгорбился от смущения. -
Не понимаю, что на меня нашло. Всему причиной, должно быть, раннее утро и
еще то, что мы одни с вами бодрствуем здесь, на горе. Не знаю... Мне
почему-то показалось, что вы поймете меня... Ну что здесь за люди! - Он
снова пожал плечами. - Скоты! Едят, пьют, наживаются. Вчера вечером мне
так хотелось поговорить с вами...
- Жаль, что не поговорили, - ответила Маргарет, Сидя рядом с ним,
прислушиваясь к его ровному, звучному голосу, - она понимала, что это
специально для нее он так старательно выговаривает каждое немецкое слово,
- Маргарет понемногу успокаивалась и уже не чувствовала себя такой
оскорбленной.
- Вы вчера так внезапно исчезли, - снова заговорил Дистль. - И плакали,
когда уходили.
- Все это глупости, - решительно заявила Маргарет. - Видимо, дело в
том, что я еще не совсем взрослый человек.
- Но ведь можно быть взрослым и все же плакать - часто и горько.
"Видно, он хочет дать мне понять, - подумала Маргарет, - что и сам
иногда плачет".
- Сколько вам лет? - внезапно спросил он.
- Двадцать один год.
Христиан кивнул с таким видом, словно Маргарет сообщила ему что-то
очень важное.
- А что вы делаете в Австрии?
- Не знаю, - нерешительно протянула Маргарет. - Мой отец умер и оставил
мне кое-какие средства. Немного, правда, но достаточно. Я решила, что,
прежде чем осесть окончательно, нужно немножко посмотреть мир...
- Но почему вы остановили свой выбор именно на Австрии?
- Тоже не знаю. Я училась в Нью-Йорке на театрального художника. Один
из моих знакомых побывал в Вене и рассказал, что здесь есть замечательная
школа и что тут ничем не хуже, чем в других местах. Во всяком случае,
здесь все иначе, чем в Америке, а это очень важно.
- И вы посещаете эту школу в Вене?
- Да.
- Хорошая школа?
- Нет. - Маргарет засмеялась. - Все школы одинаковы. Они, должно быть,
хороши для всех, только не для тебя.
Дистль повернулся к Маргарет и серьезно взглянул на нее.
- И все же вам нравится наша страна?
- Да. Я люблю Вену, люблю Австрию.
- Но вчера вечером вы не очень-то восхищались Австрией.
- Нет, - ответила Маргарет. - Я говорю "нет" не об Австрии, -
откровенно призналась она, - а о тех людях. Не могу сказать, что они мне
понравились.
- На вас подействовала песня, - сказал он. - Песня о Хорсте Весселе.
- Да, - подтвердила Маргарет после короткой паузы. - Я никогда не
думала, что здесь, в таком чудесном месте, так далеко от всего...
- Ну, не так уж далеко мы живем. Совсем даже недалеко... Вы еврейка?
"Вот он, этот вопрос, разделяющий людей в Европе", - подумала Маргарет.
- Нет, - ответила она.
- Конечно. Я так и знал. - Христиан сжал губы и перевел взгляд на горы.
На его лице появилось обычное для него испытующее, озадачивающее
выражение. - А вот ваш друг...
- То есть?!
- Господин, который должен приехать сегодня утром...
- Как вы узнали об этом?
- Спрашивал кое у кого.
Наступило короткое молчание.
"Странный он все-таки человек! - решила про себя Маргарет. - То
дерзкий, то робкий, то сухой и мрачный, то деликатный и внимательный..."
- Он, как видно, еврей, - заметил Дистль. В его серьезном вежливом тоне
не чувствовалось ни предвзятости, ни враждебности.
- Видите ли, - принялась объяснять Маргарет. - Если рассуждать
по-вашему, то, пожалуй, да, еврей. Он католик, но мать у него еврейка и,
вероятно...
- Что он за человек?
- Он врач, - медленно продолжала девушка. - Конечно, старше меня. Он
очень красивый, немного похож на вас. Очень остроумный: людям в его
обществе всегда весело. Но вместе с тем он серьезный человек. Он дрался
против солдат у дома Карла Маркса и покинул баррикады одним из
последних... [имеется в виду вооруженное выступление венских рабочих и
шуцбундовцев (членов военизированной социал-демократической организации)
против фашистской диктатуры Дольфуса в феврале 1934 г.] Я беру свои слова
обратно, - вдруг спохватилась Маргарет. - Глупо рассказывать каждому
встречному подобные истории - того и гляди накличешь неприятности.
- Да, да, - согласился Христиан. - Больше ничего не говорите... Но все
же он вам нравится? Вы собираетесь выйти за него замуж?
Маргарет пожала плечами.
- Мы говорили об этом. Но... пока не решили. Посмотрим.
- Вы расскажете ему о прошлой ночи?
- Да.
- И о том, как вы рассекли губу?
Маргарет машинально дотронулась до разбитой губы и покосилась на
Дистля. Тот сосредоточенно рассматривал горы.
- Вчера ночью у вас побывал Фредерик, не так ли?
- Да, - тихо отозвалась Маргарет. - Вы знаете о Фредерике?
- О Фредерике знают все, - резко ответил он. - Вы не первая выходите по
утрам из этой комнаты с синяками.
- Но разве ничего нельзя было сделать?
Христиан хрипло рассмеялся.
- "Милый, живой юноша!" Если верить сплетням, то многим девушкам это
нравится, даже тем, кто поначалу сопротивляется. Маленькая деталь,
придающая пикантность гостинице фрау Лангерман. Фредерик - местная
знаменитость. Здесь все к услугам лыжников: фуникулер, пять ручных
буксиров, пятиметровый слой снега и... изнасилование по местному способу.
Видимо, Фредерик не решается заходить слишком далеко, если девушка
сопротивляется по-настоящему. Ведь вас он оставил в покое, правда?
- Да.
- Но в общем-то вы провели отвратительную ночь. И это в доброй, старой
Австрии называется радостной и счастливой встречей Нового года!
- Боюсь, это лишь небольшая деталь общей картины, - заметила Маргарет.
- Что вы имеете в виду?
- Песню о Хорсте Весселе, нацистские разговоры, избиение женщин, в
комнаты которых врываются силой...
- Чепуха! - громко, с неожиданной злостью оборвал ее Дистль. - Не
смейте так говорить!
- А что особенного я сказала? - удивилась Маргарет и почувствовала, что
к ней вновь, без особых, казалось бы, причин, начинает возвращаться
беспокойство и страх.
- Фредерик пробрался в вашу комнату не потому, что он нацист. -
Христиан снова перешел на спокойный и терпеливый тон педагога, каким он
разговаривал с ребятишками в группе для начинающих. - Фредерик поступил
так потому, что он свинья. Он плохой человек, который по случайности стал
нацистом, и в конечном счете настоящего нациста из него никогда не выйдет.
- А вы нацист? - спросила Маргарет. Она сидела неподвижно, уставившись
в землю.
- Я? Конечно, нацист. Вас это шокирует? Ничего удивительного. Вы
начитались этих идиотских американских газет. Ведь мы едим детей, сжигаем
церкви, малюем губной помадой и человеческой кровью на спинах монахинь
непристойные рисунки и водим их нагишом по улицам, выращиваем людей на
специальных фермах и так далее и тому подобное. Это было бы смешно, если
бы не было так серьезно.
Наступило молчание. Маргарет захотелось немедленно встать и уйти, но
прежняя слабость вновь охватила ее, и она побоялась, что тут же свалится в
снег, если попробует подняться. Она испытывала жгучую боль в глазах, ноги
налились тяжестью, словно она не спала несколько суток подряд. Жмурясь,
она посмотрела на спокойные белые горы; сейчас, после восхода солнца, они
как бы отодвинулись на задний план и уже не казались такими внушительными.
"Какая ложь! - подумала она. - И даже первое впечатление от этих
мирных, чудесных гор оказалось ложным, когда взошло солнце".
- Поймите меня правильно. - В голосе Дистля зазвучали печальные,
просительные нотки. - Там, в Америке, вам легко осуждать все подряд. Вы
богаты и можете разрешить себе любую роскошь: терпимость, так называемую
демократию, моральные принципы. А мы здесь, в Австрии, не можем. - Дистль
умолк, как будто ждал возражений, но девушка промолчала, и он Снова
заговорил - негромко и равнодушно:
- Конечно, вы понимаете все по-своему, и я не виню вас. Ваш друг -
еврей, вы боитесь за него, и это заслоняет от вас более важные вопросы.
Да, да, более важные вопросы, - повторил он, словно эти слова для него
самого звучали особенно убедительно и приятно. - И один из таких вопросов
- судьба Австрии и немецкого народа. Нелепо делать вид, будто мы вовсе и
не немцы. Так может думать американец, живущий за восемь тысяч километров
от нас, но не мы. Что сейчас представляет собой наша нация? Семь миллионов
нищих, людей без будущего, зависимых от всех, живущих, как содержатели
отелей, да чаевые туристов и иностранцев. Американцам этого не понять.
Люди не могут вечно жить в унижении. Они сделают все, что от них зависит,
только бы вновь обрести чувство собственного достоинства. Эту проблему мы
решим лишь тогда, когда Австрия станет нацистской и войдет в состав
великой Германии. - Дистль оживился, его голос зазвучал с новой силой.
- Это не единственный путь, - прервала его Маргарет, хотя и понимала,
что спорить бесполезно. Но он казался таким разумным, рассудительным и
симпатичным. - Ведь должны же быть иные пути, кроме лжи, убийств и обмана.
- Дорогая моя, вы говорите чепуху, - ответил Христиан, печально покачав
головой, и терпеливо продолжал объяснять: - Вряд ли вы с такой же
уверенностью повторите свои слова, если поживете в Европе лет десять.
Послушайте, что я скажу вам. До прошлого года я был коммунистом.
Пролетарии всех стран, мир всем, торжество разума, каждому по
потребностям, братство, равенство и так далее и тому подобное. - Дистль
засмеялся. - Чушь! Я не знаю Америки, но я знаю Европу. В Европе ничего не
добьешься, если руководствоваться разумом. Братство людей... Да ведь это
не больше, чем дешевая болтовня второразрядных демагогов, которой они
занимаются в перерывах между войнами. Насколько я понимаю, то же самое
можно наблюдать и в Америке. Вы обвиняете нас во лжи, убийствах и обмане.
Что же, возможно, вы правы. Но в Европе нельзя действовать иначе, если
хочешь добиться нужных результатов. Мне не очень приятно говорить подобные
вещи, но только глупец может рассуждать иначе. Если вы слабы, вы ничего не
добьетесь, позор и полуголодное существование будут вашим уделом; став
сильным, вы приобретете все. Ну, а теперь о преследовании евреев. -
Христиан пожал плечами. - Досадная случайность. Кто-то почему-то решил,
что это единственный путь к власти. Я вовсе не утверждаю, что мне по душе
такой путь. Больше того, с моей точки зрения, всякая расовая дискриминация
- дикость. Я знаю евреев, которые ведут себя, как Фредерик, но среди них
есть и такие, которые ничем не хуже меня. И все же, если для создания
новой, организованной Европы нет иного пути, кроме уничтожения евреев, мы
должны пойти по этому пути. Маленькая несправедливость ради большой
справедливости. Цель оправдывает средства. Неприятно, конечно, усваивать
подобную истину, но в конце концов, по-моему, ее усвоят даже американцы.
- Но это же ужасно! - воскликнула Маргарет.
- Моя дорогая юная леди! - с чувством проговорил Дистль. Его лицо
оживилось, на нем вдруг заиграл румянец. Он повернулся к Маргарет и взял
ее за руки. - Я говорю отвлеченно, поэтому нарисованная мною картина
кажется более отвратительной, чем действительность. Вы должны простить
меня. Я обещаю вам, что в действительности так никогда не будет. Можете
передать это своему другу. Год, другой ему придется терпеть маленькие
неприятности, возможно, он будет вынужден отказаться от своих обычных
занятий и даже вообще куда-нибудь уехать. Но пройдет некоторое время, и
ему возвратят все, чего он лишится, его жизнь пойдет по-старому, как
только будет достигнута поставленная цель и маневр увенчается успехом.
Преследование евреев - не самоцель, а средство достижения цели. Как только
все наладится, ваш друг займет подобающее ему место. И не верьте
американским газетам. В прошлом году я был в Германии, и должен сказать,
что в воображении журналистов все обстоит значительно хуже, чем на улицах
Берлина.
- Ненавижу! - крикнула Маргарет. - Я ненавижу все это!
Христиан взглянул ей в глаза с печальным, расстроенным видом, пожал
плечами и, медленно отвернувшись, задумчиво посмотрел на снежные вершины.
- Жаль, - снова заговорил он. - Вы показались мне такой рассудительной
и понятливой. Я решил было, что встретил американку, которая замолвит за
нас доброе словечко, когда вернется домой, американку, которая сумеет хоть
немного понять нас. - Он встал. - Но, видимо, я ждал слишком многого...
Позвольте, в таком случае, дать один совет: возвращайтесь домой, в
Америку. Боюсь, что в Европе вы будете очень несчастливы. - Христиан
попробовал ногой снег. - Сегодня будет довольно скользко, - сухим,
деловитым тоном сообщил он. - Если вы со своим другом собираетесь
покататься на лыжах, я могу спуститься вместе с вами по западному
маршруту. Сегодня это будет наилучший маршрут, однако не советую вам
отправляться туда одним.
- Благодарю вас. - Маргарет тоже поднялась. - Но я думаю, что мы здесь
не останемся.
- Ваш друг приезжает утренним поездом?
- Да.
- Ему придется пробыть здесь по крайней мере до трех часов дня: раньше
поездов не будет. - Он пристально посмотрел на нее из-под густых, чуть
выгоревших на солнце бровей. - Так вы не хотите больше здесь оставаться?
- Нет.
- Из-за того, что произошло прошлой ночью?
- Да.
- Понимаю. Одну минуту. - Он вынул из кармана клочок бумаги и карандаш
и что-то написал. - Этот адрес может вам пригодиться. Очаровательный
маленький отель, всего километров тридцать отсюда. Трехчасовой поезд
делает там остановку. Прекрасные горные склоны и очень милые люди.
Политикой они не интересуются, Фредериков среди них нет. - Христиан
улыбнулся. - Они не так ужасны, как мы, и будут очень рады и вам, и вашему
другу.
Маргарет взяла бумажку, положила ее в карман и поблагодарила. "Несмотря
ни на что, - подумала она, - он все же очень порядочный и хороший
человек".
- Вот туда, видимо, мы и поедем.
- Ну и прекрасно. Желаю приятно отдохнуть. Ну, а потом... - Дистль
улыбнулся и протянул Маргарет руку. - А потом уезжайте в Америку.
Маргарет пожала ему руку и направилась вниз к городу. У подножия склона
она остановилась и посмотрела назад. Дистль уже начал занятия с младшей
группой и, нагнувшись, со смехом поднимал упавшую в снег семилетнюю
девочку в красной шерстяной шапочке.


Йозеф приехал жизнерадостный и веселый. Он поцеловал Маргарет и вручил
ей коробку с пирожными, которые со всяческими предосторожностями вез от
самой Вены, и новую лыжную шапочку голубого цвета - он не мог удержаться,
чтобы не купить ее. Затем он снова принялся целовать девушку,
приговаривая:
- С Новым годом, дорогая! Боже, какие у тебя веснушки! Я люблю тебя!..
Ты самая красивая девушка на свете!.. А как насчет завтрака? Я умираю с
голоду.
Не выпуская Маргарет из объятий, он жадно вдыхал свежий воздух, потом
обвел взглядом горы и с гордостью собственника воскликнул:
- Ты только взгляни! Нет, ты только посмотри и посмей сказать, что в
Америке есть что-нибудь подобное.
И тогда Маргарет тихонько и беспомощно заплакала. Мгновенно помрачнев,
Йозеф принялся поцелуями осушать ее слезы.
- Что случилось? Что это значит, дорогая? - спрашивал он своим низким
голосом, в котором звучала неподдельная тревога.
Они стояли, тесно прижавшись друг к другу, в уголке маленькой станции,
укрытые от взглядов людей, толпившихся на платформе, и Маргарет,
всхлипывая и запинаясь, рассказала ему о том, как накануне вечером в отеле
распевали фашистские песни и провозглашали фашистские тосты. О Фредерике
она не сказала ни слова. Закончив свой рассказ, она заявила, что больше не
останется здесь ни на один день.
Йозеф рассеянно поцеловал ее в лоб и погладил по щеке. От его веселого
настроения не осталось и следа.
- Так, - пробормотал он. - И здесь то же. Дома, на улице, в городе, в
деревне... - Йозеф покачал головой. - Милая Маргарет! По-моему, тебе лучше
уехать из Европы. Уезжай домой. Уезжай в Америку.
- Нет, - не задумываясь, возразила Маргарет. - Я хочу остаться здесь. Я
хочу выйти за тебя замуж и остаться здесь.
Йозеф покачал головой. На его мягких, коротких, тронутых сединой
волосах поблескивали капельки воды от растаявших снежинок.
- Я должен побывать в Америке. Я должен посетить страну, откуда
приезжают такие девушки, как ты.
- Но я же сказала, что хочу выйти за тебя замуж, - повторила Маргарет и
крепко сжала его руку.
- Мы поговорим об этом потом, - с нежностью ответил Йозеф. - Обсудим в
другой раз.
Но "другой раз" так и не наступил.
Они возвратились в гостиницу Лангермана и, сидя у окна, из которого
открывался вид на величественные, искрящиеся на солнце Альпы, молча
поглощали обильный завтрак - яичницу с ветчиной и картофелем, блины и кофе
по-венски с густыми взбитыми сливками, им прислуживал вежливый и скромный
Фредерик. Он любезно подставил стул Маргарет, когда она садилась за стол,
быстро наполнял чашку Йозефа, как только она пустела.
После завтрака Маргарет уложила свои вещи и заявила фрау Лангерман, что
должна уехать вместе со своим другом.
- Ах, как жаль! Ах, как жаль! - закудахтала фрау Лангерман. Впрочем,
она тут же представила счет. В нем, среди других пунктов, упоминались
какие-то девять шиллингов.
- А это за что? - спросила Маргарет, указывая на аккуратную запись
чернилами. Она стояла в холле, у лакированного дубового стола. Фрау
Лангерман, чистенькая, накрахмаленная, вскочила из-за стола, наклонила
голову и близорукими глазами уставилась на счет.
- Ах, это! - Она окинула Маргарет ничего не выражающим взглядом. - Это
за порванную простыню, Liebchen! [милочка (нем.)]
Маргарет оплатила счет. Фредерик помог ей перенести чемоданы, и она
дала ему на чай. Затем он усадил ее в экипаж и, поклонившись, сказал:
- Надеюсь, вы хорошо провели у нас время.
Оставив свои чемоданы на вокзале, Маргарет и Йозеф до прихода поезда
бродили по улицам, рассматривая витрины магазинов.
Когда поезд медленно отходил от станции, Маргарет показалось, что она
видит Дистля. Он стоял в конце платформы и наблюдал за ними. Маргарет
помахала рукой, но он не ответил. Маргарет почему-то подумала, что только
Дистль мог поступить так: прийти на станцию, не поздороваться и молча
наблюдать за их отъездом.
Рекомендованная Дистлем гостиница оказалась маленькой и уютной, а ее
обитатели необыкновенно приятными людьми. Несколько ночей подряд шел снег,
каждое утро заново засыпая тропинки. Маргарет никогда еще не видела Йозефа
таким веселым и жизнерадостным. Чувствуя себя в безопасности в его
объятиях, она спокойно спала по ночам в огромной кровати с теплой пуховой
постелью, казалось предназначенной специально для тех, кто проводит
медовый месяц в горах. Они не говорили ни о чем серьезном и о женитьбе
больше не упоминали. Целыми днями в ясном небе над горными вершинами
сверкало солнце, а воздух был пьянящий, как вино. Вечером перед камином
Йозеф приятным, вкрадчивым голосом пел для гостей романсы Шуберта. В доме
все время пахло корицей. Оба они покрылись темным загаром, и веснушек на
носу у Маргарет стало еще больше.
Наконец наступил день отъезда. По дороге на станцию Маргарет вдруг
расплакалась. Каникулы кончились.
Перевод заглавия:   The Young Lions
Штрихкод:   9785170665273
Аудитория:   16 и старше
Бумага:   Газетная
Масса:   558 г
Размеры:   207x 133x 42 мм
Оформление:   Тиснение серебром, Частичная лакировка
Тираж:   3 000
Литературная форма:   Роман
Сведения об издании:   Переводное издание
Тип иллюстраций:   Без иллюстраций
Переводчик:   Вебер Виктор
Негабаритный груз:  Нет
Срок годности:  Нет
Отзывы Рид.ру — Молодые львы
5 - на основе 1 оценки Написать отзыв
1 покупатель оставил отзыв
По полезности
  • По полезности
  • По дате публикации
  • По рейтингу
Отличная книга. Автор хорошо описывает все прелести и недостатки немецкой и американских армий, раскрывает тему гражданской жизни во время войны.
Нет 0
Да 0
Полезен ли отзыв?
Отзывов на странице: 20. Всего: 1
Ваша оценка
Ваша рецензия
Проверить орфографию
0 / 3 000
Как Вас зовут?
 
Откуда Вы?
 
E-mail
?
 
Reader's код
?
 
Введите код
с картинки
 
Принять пользовательское соглашение
Ваш отзыв опубликован!
Ваш отзыв на товар «Молодые львы» опубликован. Редактировать его и проследить за оценкой Вы можете
в Вашем Профиле во вкладке Отзывы


Ваш Reader's код: (отправлен на указанный Вами e-mail)
Сохраните его и используйте для авторизации на сайте, подписок, рецензий и при заказах для получения скидки.
Отзывы
Найти пункт
 Выбрать станцию:
жирным выделены станции, где есть пункты самовывоза
Выбрать пункт:
Поиск по названию улиц:
Подписка 
Введите Reader's код или e-mail
Периодичность
При каждом поступлении товара
Не чаще 1 раза в неделю
Не чаще 1 раза в месяц
Мы перезвоним

Возникли сложности с дозвоном? Оформите заявку, и в течение часа мы перезвоним Вам сами!

Captcha
Обновить
Сообщение об ошибке

Обрамите звездочками (*) место ошибки или опишите саму ошибку.

Скриншот ошибки:

Введите код:*

Captcha
Обновить