Дар и крест. Памяти Натальи Трауберг Дар и крест. Памяти Натальи Трауберг Сборник посвящен памяти Натальи Леонидовны Трауберг (1928-2009), широко известной своими переводами и своей христианской публицистикой: в качестве переводчика она открыла для русского читателя таких классических ныне авторов, как Честертон, Льюис и Вудхауз; в качестве публициста учила распознавать порабощающее человека зло и противостоять ему. Сборник делится на мемуарную и академическую части: в первой помещены воспоминания о Н. Л. Трауберг и о ее друзьях; в академической - исследования, предметы которых по возможности отражают широкий круг ее научных и культурных интересов. Книга предназначена для всех интересующихся многообразием культурных и социальных практик от древности до наших дней. Издательство Ивана Лимбаха 978-5-89059-129-6
462 руб.
Russian
Каталог товаров

Дар и крест. Памяти Натальи Трауберг

Временно отсутствует
?
  • Описание
  • Характеристики
  • Отзывы о товаре
  • Отзывы ReadRate
Сборник посвящен памяти Натальи Леонидовны Трауберг (1928-2009), широко известной своими переводами и своей христианской публицистикой: в качестве переводчика она открыла для русского читателя таких классических ныне авторов, как Честертон, Льюис и Вудхауз; в качестве публициста учила распознавать порабощающее человека зло и противостоять ему. Сборник делится на мемуарную и академическую части: в первой помещены воспоминания о Н. Л. Трауберг и о ее друзьях; в академической - исследования, предметы которых по возможности отражают широкий круг ее научных и культурных интересов.
Книга предназначена для всех интересующихся многообразием культурных и социальных практик от древности до наших дней.
Отрывок из книги «Дар и крест. Памяти Натальи Трауберг»
"Некая Наташа"

Эти слова принадлежат ей — так она когда-то представилась. В них есть нечто удивительное, потому что когда мы говорим "некий", допустим — житель Иерихона, — понятно, что речь идет о притче. "Некий" — о себе вообще-то человек не может сказать. "Некий" — это переменная. Это означает, что человек "некий" — тайна не для других только, но и для себя тоже, что он не будет разгадан. Даже тогда, когда про него скажут всё, он останется неким.
Ощущение тайны, прежде всего, создается впечатлением исключительности явления Натальи Леонидовны, как мне кажется, общим у всех ее знавших: что-нибудь другое прекрасное, значительное, умное мы еще найдем, ее — никогда, ни в чем, нигде. Все, конечно, помнят эссе Честертона о пойманном гноме, кончающееся словами о том, что его заперли в работный дом, и о том, что единственное утешение — что бы с ним ни делали, работать он не станет. Прежде чем прийти к этому успокоительному заключению, он называет целый ряд существ. Поймали, например, кентавра. Куда его — в гостиную или на конюшню? Поймали ангела — в голубятню или в сумасшедший дом? Среди прочего он задает вопрос: вот мы поймали ундину — куда ее, в приют или в аквариум? С тех пор как Наталья Леонидовна прочла это эссе вслух у нас дома, мне никогда не случалось посмотреть на нее без этого вопроса. Все-таки куда — в приют или в аквариум? И как сделать — и можно ли сделать? — чтобы ее куда-нибудь не заперли? Наталья Леонидовна была необычна в той степени, которая делает человека символом или персонажем. Она учила нас сочетанию милости и ума, что в повседневности означает готовность принять чужое. А поскольку наиболее чужое для меня — это Набоков, мне уже по дороге на кладбище < когда хоронили Н. Л. Трауберг. — Ред. > пришло в голову, что именно его призыв в "Даре" портретирует ее:

Люби лишь то, что редкостно и мнимо,
Что крадется окраинами сна,
Что злит глупцов, что смердами казнимо;
Как родине, будь вымыслу верна.

Она, как это ни странно, была на самом деле, прожила долгую жизнь. Многим из нас выпало счастье знать ее всю жизнь, и, тем не менее, это было нечто из области мнимого и вымышленного. То, что остается удивительным и после того, как ты убеждаешься, что оно есть.
У меня нет ярких воспоминаний о нашем знакомстве, потому что я себя без нее не помню. При этом виделись редко — и так это было не только в раннем детстве, но и потом. Однажды мы встретились в храме Ильи Обыденного, она испугалась, что я ее не узнаю — вот тогда и сказала: "Я — некая Наташа", и приняла за меня мою, тоже покойную уже, младшую сестру. В начале 1970-х годов, в моей юности, мы встречались постоянно, в 1975-м мы уехали за границу и редко переписывались с Наташей, и после возвращения в Россию в 1992-м виделись тоже редко, так редко, что было естественно спросить — где учатся ваши дети? И при этом, встречаясь, мы, как сказал Примо Леви, говорили друг с другом о том, о чем живые не говорят.
Один раз я даже осмелилась, да простится мне это нескромное воспоминание, сказать на семидесятилетнем Наташином юбилее в цветаевском музее в ее присутствии — что я думаю о ней. Я решилась произнести тост о том, что встречается реже всего и в ней было наиболее очевидно: предложила тогда выпить за то, что она такая, какой кажется. Молодежь не удивилась, студенты радостно за это выпили, они хорошо знали, что она такая, какой кажется. Но этому предшествовали десятилетия, и всюду клевета сопутствовала ей, и люди находили особую радость в том, чтобы говорить, что она совершенно не такая, какой кажется, — уж слишком хорошей она казалась, слишком красивой. Протоиерей Александр Борисов на панихиде сорокового дня завершил проповедь о Наталье Леонидовне словами: "Она была очень красивая женщина!" Это редко можно услышать на панихиде по человеку, который все-таки оставил нас в восемьдесят, а не в двадцать лет. Мне подумалось тогда, что он, словно от лица всех присутствующих, подтверждает — да, она была такой, какой казалась: казалась неземной красавицей, ею и была, казалась ни на кого не похожей — и была ни на кого не похожа.
Эта длинная жизнь, как всякое настоящее предприятие, все время была крахом. Как известно, в Библии слова "тоху ва воху" встречаются всего два раза — первый раз в первой фразе книги Бытия, когда это говорится о том, что представлял собой мир до того, как он был сотворен, структурирован. Он был хаос — тоху ва воху, звукоподражательное, ничего не значащее словосочетание. А второй раз это говорит Исайя, когда он упрекает Бога: "Для чего все, что я делаю для тебя, ты обращаешь в тоху ва воху?" — в хаос, в ничто. Однако постоянный крах всего затеваемого ею, как и пророком Исайей, — всего затеваемого с нею, вокруг нее, — сочетался с постоянной радостью, победой, потому что поражение без измены и есть единственная в нашем мире победа. А сочетание краха и победы в ее личности и судьбе заставляет вспомнить заповеди блаженства. Они ведь не говорят: "блаженны собранные, блаженны деловые, блаженны настоящие мужчины, немногословные, не передающие, что они слышали о другом человеке, не растрачивающие попусту драгоценное время в болтовне" — ничего этого там нет. Там сказано совсем другое: "Блаженны плачущие. Блаженны кроткие. Блаженны чистые сердцем" — и мне кажется, каждая и все вместе, они удивительно подходят к Наталье Леонидовне. Ведь заповеди блаженства — это не правила поведения, а инструкция по достижению настоящего счастья, и это счастье постоянно излучала Наташа.
Оно сообщается нам и через ее сочинения, а, как мне кажется, переводы Натальи Леонидовны Трауберг были в гораздо большей степени ее творческими созданиями, чем это обычно бывает с переводами. Переводчица "Томасины" и сказок Нарнии зачем-то строила на наших суровых просторах сказочный мир, иноземный рай: Честертон, Льюис, потом еще Вудхауз, — нечто, что людям, живущим очень трудно, могло показаться не самым нужным. Зачем нам христианство для джентльменов? Кто у нас джентльмен? Как может в нашем "отчаянье, славе и ужасе мира", в христианстве того масштаба, которое есть в России, — как может утешить здравомыслие и чудачество старой Англии? Это трудно понять; долгое время мне казалось, что — не может. А сейчас какой-то ключ открывается в словах Целана: "Свет, который не хочет утешать". Работа Натальи Леонидовны, ее смиренный труд и дерзкий дар не служили утешению. Это была попытка произрастить рай детства в этом мире. Наташа часто цитировала честертоновские стихи в переводе В. С. Муравьева:"...когда молчали колокола, звенели кубки у нас". В России, когда замолкают колокола и звенят кубки, не происходит ничего кроме гибели, и Наташа это хорошо знала, лучше других, в частности, потому, что была близко знакома с Веничкой Ерофеевым и его кругом. И, тем не менее, и вопреки этому, она хотела насадить такой сад, создать общество, Круглый стол, где рыцари, а не гибнущие юродивые поднимают заздравные кубки. Я думаю, что это предприятие было безуспешным, как все настоящие предприятия. Наталья Леонидовна ясно видела это, замечала, что урок счастья, преподанный ею, оказался усвоен у нас очень поверхностно. Поэтому, может быть, в ее поздних эссе и интервью имя Пушкина стало звучать в открытую. "За что Вы любите Пушкина? — За райскость".
В октябре 1993 года, призывая к милости к падшим, которая неотделима от чести, она вслух вспоминала Пушкина. Однако я думаю, что пушкинская задача воодушевляла Наталью Леонидовну в течение всей жизни. Первое честертоновское эссе, которое Наташа перевела в начале шестидесятых годов, — "Кусочек мела", говорит о том, что всё — земля, например, на которой мы живем, почва Южной Англии, — состоит из мела, то есть из творческой возможности, дарованной каждому, кто готов это увидеть. То, что все состоит из мела, это, наверное, поэзия. А другое, тоже давно ею переведенное честертоновское эссе "Хор", особенно любимое в нашей семье, утверждает, что человечество поет хором "а я буду верен любимой моей, если не бросит меня" в то время, как герои приходят к выводу, что в нашу эпоху самое разумное — покончить с собой. "Хор" — это, наверное, дружба. И то, что великан нас непременно убьет, а мы ему сделаем маленькую ранку в пятке, от которой он потом сдохнет, это, как сказано в эссе "Великан" — самом известном, вероятно, из переведенных ею честертоновских эссе, — это свобода. Нужно ли напоминать, что свобода и милость, поэзия и дружба, детство и мудрость, и даже такая не необходимая счастливая особенность русской культуры, как ее любовь к английской, — все это собирается в Пушкине? Он знает, зачем насаждать у нас этот иноземный рай. Сад перестает быть иноземным, его можно одомашнить; Пушкин учит нас, как это сделать, и мне кажется, что именно о Пушкине напоминает сочетание дома и свободы в стихах, которые Наташа так часто вспоминала:

Но голос зовет сквозь годы: "Кто еще хочет свободы?
Кто еще хочет победы? Идите домой!"




Нина Демурова

Давние встречи*

Наша первая встреча с Натальей Леонидовной, которую я всегда, и вовсе не из фамильярности, звала и зову Наташей (так она представилась при этой встрече, так оно и осталось на все последующие годы), настолько ярко запечатлелась в моей памяти, что хочется вспомнить ее.
Это было в 1964 году, не раньше. Я только что переехала в новую однокомнатную квартиру в кооперативном доме на Николоямской улице, которая тогда называлась Ульяновской. Поначалу ни у меня, ни у других жильцов моего восьмого этажа не было телефона, приходилось бегать к общему аппарату, установленному на лестничной площадке. В один прекрасный летний день раздался звонок — я стремглав бросилась вниз по лестнице и схватила трубку. Неизвестный голос представился: "Это говорит Наташа Трауберг". Это имя было мне знакомо: от киношников я не раз слышала о ее отце (и, конечно, смотрела его фильмы), а от филологов — о ней самой как о прекрасной переводчице с английского и с испанского.
Наташа рассказала мне странную историю. В те дни она проводила немало времени в Библиотеке иностранной литературы, которая тогда еще не переехала в новое здание и помещалась в старом, на улице Разина. По тогдашним библиотечным правилам читатели, получая книгу, должны были расписаться на формуляре. Наташа обратила внимание на неожиданную закономерность: она заказывала книги и то и дело обнаруживала на формулярах одну-единственную подпись — Н. Демурова.
Сначала это был Честертон. Я хорошо помню эту книгу: это были "Tales of the Long Bow" (по-русски она называется, кажется, "Охотничьи рассказы"). Очень характерный, чисто честертоновский сборник, где сюжет в каждом из рассказов строился на обыгрывании английской пословицы или идиомы: образное выражение реализовывалось, т. е. трактовалось буквально и вполне реалистично. Скажем, в одном из рассказов герой клянется: "I will eat my hat on it!" — и, действительно, чтобы сдержать свое слово, съедает, в конце концов, свою шляпу, — правда, шляпа эта, оказывается, сделана из капусты! А в другом рассказе о персонаже говорят: "Не will never set the Thames on fire" (нечто аналогичное есть и по-русски: "Он порох не выдумает!"). Но честертоновскому персонажу удается придумать хитроумный ход — и вправду поджечь Темзу! На этой-то книге, рассказала мне Наташа, и стояло на формуляре только мое имя. Потом то же самое случилось с Вудхаузом, с К. С. Льюисом, и, кажется, еще с кем-то... Я хорошо помню имена этих трех авторов потому, что впоследствии Наташа опубликовала свои превосходные переводы их книг, сделав их, как говорится, подлинным "фактом русской литературы". Перечислив мне эти имена, Наташа сказала: она поняла, что нам надо познакомиться. Естественно, я тут же пригласила ее в гости.
Она пришла через несколько дней. Снова ярко светило солнце; помню, что в руках у нее была бутылка болгарского вина — тогда продавали большие оплетенные бутылки "Гамзы", очень популярные. В холодильнике нашлась какая-то скромная еда, и мы провели совершенно упоительный день, болтая о книгах, друзьях, переводах и многом другом. Помню, меня поразили тогда ее простота и необычайно широкая образованность.

Красоту Наташи я оценила позже. Тогда я воспринимала ее как само собой разумеющееся — в молодости это часто бывает. Но вот ее обращение со словом произвело на меня сильное впечатление. Она говорила очень просто, так, будто мы с ней давно знакомы. И в то же время это был язык, который не часто случалось услышать в те годы. Такой язык мы слышали у эмигрантов первой волны, вернувшихся в Россию. Все они — и петербуржцы, и москвичи, и уроженцы других городов — сохранили старый, замечательный русский язык. Тогда он особенно поражал. У Наташи он звучал очень естественно, просто и как-то удивительно к месту; частенько проскальзывала еще и улыбка. Позже, когда я читала Наташины переводы, я всегда узнавала ее интонацию, ее голос.
После этой первой встречи мы виделись довольно часто, пока она не уехала в Литву. Встречались мы и в Вильнюсе, когда я приезжала туда погостить у друзей. Как-то летом Наташа пригласила нас на Куршскую косу, где она жила с детьми в небольшой рыбацкой деревеньке. Отправились целой компанией — Алик Штромас, Ирэна Вейсай-те, Томас Венцлова, я, еще кто-то... Гуляли вдоль моря по косе, купались, спорили, читали стихи, коптили угрей, а потом ели их с печеной на костре картошкой. Было весело, шумно, вкусно — и очень интересно. Наташа была в центре всего.

Спустя какое-то время произошла у меня с ней "заочная" встреча, которая запала в память. В 1967 году я подписала с болгарским издательством договор о переводе двух сказок Льюиса Кэрролла об Алисе. Эта книга должны была выйти в Болгарии по-русски, но русского редактора у них не было. Издательство потребовало, чтобы на эту роль был найден известный русский переводчик. Это было непременным условием, и сделать это надо было срочно. Задача не из простых, тем более что дело происходило летом и все уже давно разъехались на отдых. Я была в полной растерянности. Тут мне пришло в голову: может быть, Наташа?.. Она была в Вильнюсе, но все же я позвонила ей — и она тут же согласилась.
Я рассказываю об этом потому, что это очень характерно для ее отношения к людям, к работе: без долгих слов она приходила на помощь. Все происходило в фантастическом темпе — надо было уложиться в срок, который, как всегда в таких случаях, был минимальным. Я переводила очередную главу, печатала на своей старенькой машинке и высылала ей в Вильнюс. Она читала, делала карандашом кое-какие пометки на полях и отсылала назад. Почта в те дни работала на удивление четко. На третий — много, четвертый — день авиаписьмо доходило до адресата!
Надо сказать, Наташа отнеслась с большим вниманием и тактом к тому, что я задумала осуществить в этом переводе. Она не предлагала свое прочтение. Она с готовностью и радостью приняла и одобрила стратегию коллеги, выбранную для перевода двух сказок, которые в ту пору многие считали непереводимыми. Мне даже не пришлось ничего ей объяснять. Конечно, порой она что-то предлагала, выбирала из предлагаемых мною вариантов тот, который ей нравился больше, но в основном, как я теперь понимаю, она видела свою задачу в том, чтобы поддержать, подбодрить. И я запомнила это как щедрый жест понимания и дружества.

В заключение хочу сказать несколько слов о той отдаче, которую имела духовно-просветительская деятельность Наташи.
Одно время ко мне ходила девушка из Казахстана, которой надо было подработать. Однажды она пришла с братом, приехавшим в Москву на несколько дней повидаться с сестрой. Я предложила ему посмотреть книги на полках, пока она освободится. Он вынул небольшую книжку в бумажной обложке: это была книга К. С. Льюиса "Страдание". Юноша заинтересовался, и я предложила ему посмотреть ее, пока мы накроем на стол. Она может показаться трудной, может, надо будет что-то объяснить... Он погрузился в книгу, и я увидела, что для него она очень важна, хотя, конечно, он был мало подготовлен к такому чтению. Я предложила ему взять книгу с собой в Казахстан, что он и сделал. Потом его сестра мне рассказывала, что эта книга не сходит у него со стола. Думаю, Наташа была бы рада, если б узнала об этом.
Содержание
In memoriam
О ней
Анна Шмаина-Великанова
"Некая Наташа"
Нина Демурова
Давние встречи17
Григорий Кружков
"Не англы, но ангелы суть"
Алексей Юдин
Дар и крест
Борис Дубин
О чуде и утешении
Томас Чепайтис
О том, как один английский журналист
познакомил сестру-доминиканку
с братом-францисканцем
Пранас Моркус
По ту сторону корчмы на литовской границе
вокруг нее
О. Евгений Гейнрихс
Патер
Елена Рабинович
Отец Илья
Ольга Седакова
Две встречи
Николай Котрелев
Воспоминания о братьях Муравьевых
Томас Венцлова
Саша Васильев, книготорговец
Юрий Фрейдин
"Счастливый домик"
Наталья Нусинова
"Похождения Октябрины"
(к вопросу об особенностях жанровой
структуры и этимологии фильма)
donum philologiae
Дмитрий Афиногенов
Фита да ижица - розга к телу ближится
Книга Руфь
Перевод и краткий комментарий
Анны Шмаиной-Великановой
Нина Брагинская
О чем говорили Небесный вестник
и Асенет?
Алексей Муравьев
Ишоднах Басрский как источник
биографических сведений
о мар Исхаке Ниневийском
Иосиф Зислин
Психиатрические подходы к мистическим
и религиозным психозам
Федор Успенский
Молоток Некрасова:
"Квартира" О. Мандельштама
между стихами о стихах
и гражданской поэзией 1933 года
Томас Венцлова
Иосиф Бродский -
переводчик Циприана Норвида
Ольга Обухова
К вопросу о "классике жанра"
Скайдре Урбонене
Изображение Спасителя в крестьянском
доме конца XIX-начала XX века
Штрихкод:   9785890591296
Бумага:   Офсет
Масса:   546 г
Размеры:   206x 136x 28 мм
Оформление:   Частичная лакировка
Тираж:   2 000
Тип иллюстраций:   Черно-белые
Редактор:   Кравцова И.
Составитель:   Рабинович Елена, Чепайтите Мария
Отзывы
Найти пункт
 Выбрать станцию:
жирным выделены станции, где есть пункты самовывоза
Выбрать пункт:
Поиск по названию улиц:
Подписка 
Введите Reader's код или e-mail
Периодичность
При каждом поступлении товара
Не чаще 1 раза в неделю
Не чаще 1 раза в месяц
Мы перезвоним

Возникли сложности с дозвоном? Оформите заявку, и в течение часа мы перезвоним Вам сами!

Captcha
Обновить
Сообщение об ошибке

Обрамите звездочками (*) место ошибки или опишите саму ошибку.

Скриншот ошибки:

Введите код:*

Captcha
Обновить