Вся королевская рать Вся королевская рать Злая, бесконечно остроумная и насмешливая картина \"политической кухни\" избирательной кампании в глухом южном штате. Сейчас - больше чем полстолетия спустя после его создания - роман воспринимается так, словно он был создан вчера. Пиар и \"черный\" пиар. Подкуп, шантаж и война компроматов. Сговор, подтасовка, слив информации... Эта книга актуальна и теперь! АСТ 978-5-17-066487-0
263 руб.
Russian
Каталог товаров

Вся королевская рать

Временно отсутствует
?
  • Описание
  • Характеристики
  • Отзывы о товаре
  • Отзывы ReadRate
Злая, бесконечно остроумная и насмешливая картина "политической кухни" избирательной кампании в глухом южном штате.
Сейчас - больше чем полстолетия спустя после его создания - роман воспринимается так, словно он был создан вчера.
Пиар и "черный" пиар.
Подкуп, шантаж и война компроматов.
Сговор, подтасовка, слив информации...
Эта книга актуальна и теперь!
Отрывок из книги «Вся королевская рать»
1


Мейзон-сити.
Чтобы попасть туда, вы едете из города на северо-восток по шоссе 58;
шоссе это хорошее и новое. Вернее, было новым в тот день, когда мы ехали.
Вы смотрите на шоссе, и оно бежит навстречу, прямое на много миль, бежит,
с черной линией посередине, блестящей и черной, как вар на белом бетонном
полотне, бежит и бежит навстречу под гудение шин, а над бетоном струится
марево, так что лишь черная полоса видна впереди, и, если вы не
перестанете глядеть на нее, не вдохнете поглубже раз-другой, не хлопнете
себя как следует по затылку, она усыпит вас, и вы очнетесь только тогда,
когда правое переднее колесо сойдет с бетона на грунт обочины, - очнетесь
и вывернете руль налево, но машина не послушается, потому что полотно
высокое, как тротуар, - и тут, уже летя в кювет, вы, наверно, протянете
руку, чтобы выключить зажигание. Но, конечно, не успеете. А потом негр,
который мотыжит хлопок в миле отсюда, он поднимает голову, увидит столбик
черного дыма над ядовитой зеленью хлопковых полей в злой металлической
синеве раскаленного неба, и он скажет: "Господи спаси, еще один
сковырнулся". А негр в соседнем ряду отзовется: "Гос-споди спаси", и
первый захихикает, и снова поднимется мотыга, блеснув лезвием, как
гелиограф. А через несколько дней ребята из дорожного отдела воткнут здесь
в черный грунт обочины железный столбик, и на нем будет белый жестяной
квадрат с черным черепом и костями. Потом над травой поднимется плющ и
обовьет этот столбик.
Но если вы очнулись вовремя и не слетели в кювет, то будете мчаться
сквозь марево, и навстречу будут пролетать автомобили с таким ревом, будто
сам господь бог срывает голыми руками железную крышу. Далеко впереди, на
горизонте, где хлопковые поля тают в белом небе, бетон будет блестеть и
сиять, словно затопленный водою. И вы будете мчаться туда, но оно всегда
будет впереди, это ясное, влажное пятно, недостижимое, как мираж. И будут
проноситься мимо жестяные квадраты с черепами и скрещенными косточками.
Потому что это страна, где век двигателей внутреннего сгорания давно
вступил в свои права. Где каждый мальчишка - Барни Олдфилд [известный
американский велосипедист и автогонщик], а девушки с гладкими личиками, от
которых холодеет сердце, ходят в шитье, органди и батисте, но без трусов -
по причине климата, - и, когда встречный ветер в машине поднимает у них
волосы на висках, вы видите там светлые капельки пота; девушки низко сидят
на сиденьях, согнув тоненькие спины и подтянув колени повыше к приборной
доске, но не слишком сдвигая их, чтобы было прохладней от вентилятора -
если это можно назвать прохладой. Где запах бензина и горящих тормозных
колодок и красный стоп-сигнал - слаще мирры. Где восьмицилиндровые махины
срезают виражи среди красных холмов, разбрызгивая гравий, будто воду, а
когда они спускаются на равнину и дуют по новым шоссе - смилуйся, бог, над
душами путников.
Дальше по шоссе 58 - и ландшафт меняется. Остаются сзади равнины,
хлопковые поля, и купа дубов у большого дома и выбеленные - одна в одну -
хижины, выстроившиеся вдоль поля, и хлопок, подступающий к самому порогу,
где сидит негритенок, сосет большой палец и смотрит, как вы проезжаете
мимо. Теперь все это позади. Теперь - лишь красные холмы вокруг, кусты
куманики у изгороди, да черные бочажки в лощинах, да изредка молодой
сосняк - если его не спалили под выгон для овец, а если спалили - то
черные пни. И еще - хлопковые посевы, опоясывающие склоны холмов,
рассеченных оврагами, да жухлые, неподвижные листья кукурузы.
Когда-то здесь были сосновые леса, но их давно свели. Наехала сюда
всякая шантрапа, настроила лесопилок и кредитных лавок, провела
узкоколейки и стала платить по доллару в день, и народ попер из лесов за
этим долларом, народ повалил бог знает откуда, со своими комодами и
кроватями, со своими пятью ребятишками на фургонах, со своими старухами в
чепцах, жующими табак, и младенцами, вцепившимися в титьку. Пилы пели
сопрано, приказчик отвешивал патоку, сало и записывал долг в своей большой
книге; доллар янки и тупость южан залечивали раны четырехлетней
братоубийственной распри, и все крутилось, и вертелось, и шло гладко, как
по маслу. А потом оказалось вдруг, что сосновых лесов больше нет.
Лесопилки были разобраны. Узкоколейки заросли травой. Народ растаскал
магазины на дрова. Не стало больше доллара в день. И воротилы разъехались
в бриллиантовых перстнях и черном двойном сукне. Но кое-какие люди осели
здесь, чтобы смотреть, как вгрызаются овраги в красную глину. И кое-кто из
них со своими потомками и правопреемниками остался в Мейзон-Сити - тысячи
четыре народу, не больше.
Вы въезжаете в город по шоссе 58, мимо прядильни и электростанции, мимо
вереницы негритянских хижин, по улице, застроенной белыми некогда
домишками с железной кровлей и тоскливым пряничным кружевом резьбы на
карнизах террас, мимо дворов, где листья деревьев млеют и никнут от зноя,
и сквозь вежливый шепот восьмидесятисильного верхнеклапанного (или какой
там у вас) на скорости сорок миль слышите жужжание июльских мух,
ввинчивающихся в зелень.
Таким я застал Мейзон-Сити в последний раз - почти три года назад,
летом 36-го. Я сидел в первой машине, в "кадиллаке", вместе с Хозяином,
м-ром Дафи, женой и сыном Хозяина и Рафинадом. Во второй машине, которая
была не так элегантна, как наша помесь катафалка с океанским лайнером, но
все же не заставила бы вас краснеть на стоянке загородного клуба, ехали
репортеры, фотографы и секретарша Хозяина Сэди Берк, которая следила за
тем, чтобы ежи не налакались и были в состоянии делать то, что им положено
делать.
"Кадиллаком" правил Рафинад, и смотреть на это было приятно. Было бы
приятно, если бы вы смогли отвлечься от мыслей о том, во что превратятся
две тонны дорогих механизмов, перевернувшись раза три на скорости
восемьдесят миль, и сосредоточить внимание на мускульной координации,
сатанинском юморе и молниеносном расчете, которые демонстрировал Рафинад,
круто обходя воз с сеном навстречу огромному бензовозу и бросая машину в
ничтожный просвет, чтобы устроить инфаркт шоферу одним крылом, а другим -
смахнуть сопли у мула. Но Хозяину это нравилось. Он всегда сидел впереди,
поглядывая то на спидометр, то на дорогу, и улыбался Рафинаду, когда они
проскакивали между бензовозом и носом мула. И голова Рафинада дергалась,
как всегда, когда слова застревали у него в горле и не желали выходить
наружу.
- З-з-за, - выдавливал он, и слюна вылетала у него изо рта, словно из
распылителя. - З-з-зараза, он ж-ж-же видел, ч-ч-что, - и слюна брызгала на
ветровое стекло, - ч-ч-ч-то я еду.
Рафинад не мог разговаривать, но он мог выразить себя, поставив ногу на
акселератор. Он не одержал бы победы на школьном диспуте, да и вряд ли кто
захотел бы дискутировать с Рафинадом. Во всяком случае, не тот, кто знал
его или видел, как он управляется со своим 9,65-"спешиал", который торчал
у него под мышкой, словно опухоль.
Вы, конечно, решили, судя по имени, что Рафинад был негром. Но он не
был негром. Он был из ирландцев, хотя и непутевых. Росту в нем было метр
пятьдесят семь, и в свои двадцать семь или двадцать восемь лет он порядком
оплешивел. Галстуки он носил красные, а под галстуком и рубашкой -
маленькую католическую медаль на цепочке, и я надеялся всей душой, что это
св.Христофор [св.Христофор считается покровителем путников] и что
св.Христофор нас не оставит. Фамилия его была О'Шинн, а Рафинадом его
звали потому, что он вечно сосал сахар. Каждый раз, уходя из ресторана, он
забирал из вазочки весь кусковой сахар. Он так и ходил с карманами,
набитыми сахаром, и, когда он бросал в рот кусок, вы видели прилипшие к
сахару-табачные крошки и серые нитки, которые всегда сваливаются на дне
кармана. Он бросал этот кусок за частокол маленьких кривых черных зубок,
его тощие ирландские щеки втягивались внутрь, и он становился похож на
недокормленного эльфа.
Хозяин сидел впереди возле Рафинада, поглядывая на спидометр, а рядом с
ним его сын Том. Тому было лет восемнадцать или девятнадцать - не помню
точно, - но выглядел он старше. Он был не так уж высок, но сложен как
взрослый мужчина, и голова сидела у него на плечах по-мужски, а не торчала
вперед на тонкой шее, как у подростка. Он был футбольной знаменитостью еще
в школе, а прошлой осенью стал звездой в сборной первокурсников нашего
университета. О нем писали в газетах - и не зря. И он знал это. Он знал,
что он молодчага - достаточно было взглянуть на его гладкое, красивое,
загорелое лицо, на челюсти, мерно и безучастно обрабатывавшие жвачку, на
голубые глаза под тяжелыми веками, так же мерно и бесстрастно
обрабатывавшие вас, да и весь белый свет, пропади он пропадом. В тот день,
когда он сидел впереди с Вилли Старком, то бишь Хозяином, я не видел его
лица. Но я помню, как думал о том, что и формой и посадкой головы он
напоминает своего папашу.
Миссис Старк (Люси Старк, жена Хозяина), Крошка Дафи и я сидели сзади;
Люси Старк - между Крошкой и мной. Нельзя сказать, что это была чересчур
веселая компания. Во-первых, светской беседе не способствовала жара.
Во-вторых, мое внимание было приковано к бензовозам и телегам с сеном.
В-третьих, Дафи и Люси Старк не очень ладили друг с другом. Словом, Люси
сидела между Дафи и мною и предавалась своим мыслям. Подозреваю, что ей
было о чем подумать. Ну, хотя бы о том, сколько воды утекло с тех пор, как
она начала учительствовать в Мейзон-Сити и вышла замуж за краснолицего
деревенского парня с тяжелыми руками, каштановым чубом, спадавшим на лоб
(можете полюбоваться на их свадебную фотографию - одну из тысяч фотографий
Вилли, напечатанных в газетах), и глазами, которые смотрели на нее с
собачьей преданностью и изумлением. Ей было над чем подумать в быстром
"кадиллаке", потому что с тех пор многое переменилось.
По улице, застроенной некогда белыми домишками, мы выехали на площадь.
Была суббота, конец дня, и на площади толпился народ. Вокруг истоптанного
газона сплошняком стояли повозки и корзины, а посреди него - здание суда,
кирпичный ящик, облезлый и нуждавшийся в окраске, потому что воздвигнут он
был еще до Гражданской войны, с башенкой, украшенной со всех четырех
сторон часами. При ближайшем рассмотрении обнаруживалось, что часы эти
ненастоящие. Они были просто нарисованы и всегда показывали пять часов, а
отнюдь не восемь семнадцать, как показывают большие нарисованные часы
перед захудалыми ювелирными магазинами. В толпе людей, занятых куплей и
продажей, мы притормозили; Рафинад стал сигналить, голова его задергалась,
и, брызгая слюной, он произнес: "З-з-з-з-ар-аза".
Мы подкатили к аптеке, и, прежде чем Рафинад успел остановиться,
мальчик Том, а за ним и Хозяин выпрыгнули из машины. Я вышел и помог Люси
Старк, которая достаточно пришла в себя после жары и разных мыслей, чтобы
сказать: "Спасибо". Она замешкалась на тротуаре, одергивая юбку на бедрах,
которые, должно быть, располнели с тех пор, как она завоевала сердце
крестьянского сына Вилли Старка.
Последним из "кадиллака" выгрузился м-р Дафи, и мы направились к
аптеке. Хозяин распахнул дверь перед Люси Старк, вошел за ней следом, а за
ним двинулись и мы. Внутри было полно народу: у стойки с газированной
водой толпились мужчины в комбинезонах, у прилавков с ослепительным хламом
тосковали женщины, а ребятишки, цепляясь одной рукой за юбку и другой
стискивая рожок с мороженым, глядели поверх своих мокрых носов на мир
взрослых глазами, напоминавшими китайские шарики из поддельного мрамора.
Хозяин с упавшим на лоб влажным чубом, держа шляпу в руке, скромно встал в
очередь за газировкой. Он простоял так, наверное, с минуту, а потом одна
из девушек, накладывавших мороженое, заметила его и, сделав такое лицо,
будто у нее в церкви лопнули подвязки, уронила ложку и направилась в
заднюю часть аптеки, до звона накачивая бедрами свой зеленый халатик.
Через миг маленький лысый субъект в белом пиджаке, давно скучавшем по
стирке, ринулся в толпу из заднего помещения, махая рукой, налетая на
посетителей и восклицая: "Это Вилли!" Белый пиджак подбежал к Хозяину,
Хозяин шагнул ему навстречу, и он ухватился за руку Вилли, как утопающий.
Он не пожимал руку, как это принято делать. Он просто повис на ней, дрожа
всем телом и захлебываясь звуками магического слова _Вилли_. Потом, когда
припадок кончился, он обернулся к толпе, стоявшей на почтительном
отдалении, и объявил:
- Боже мой, друзья, ведь это Вилли!
Замечание было излишне. С первого взгляда было ясно, что если
кому-нибудь из собравшихся граждан не знакомо лицо и имя плечистого
мужчины в легком костюме, то этот гражданин полоумный. Не говоря уже о
том, что если бы гражданин этот потрудился поднять глаза, он увидел бы над
сатуратором шестикратно увеличенное против натуральных размеров
изображение того же самого лица: те же большие глаза, но на фотографии
несколько сонные и как бы обращенные в себя (сейчас глаза человека в
легком костюме были лишены этого выражения, но мне доводилось его видеть),
те же мешки под глазами, чуть обрюзглые щеки, мясистые губы, которые, если
вглядеться, были пригнаны одна к другой, как пара кирпичей, ту же
спутанную прядь волос, свисавшую на не очень высокий квадратный лоб. Под
портретом было написано в кавычках: "Я слушаю сердце народное". И подпись:
Вилли Старк. Я видел эту фотографию в тысяче разных мест - от дворцов до
бильярдных.
Кто-то крикнул: "Здорово, Вилли!" Хозяин помахал правой рукой,
приветствуя неизвестного почитателя. Потом он заметил у дальнего конца
стойки высокого тощего малярика, наружностью напоминавшего вяленую
оленину, обтянутую дубленой кожей, в джинсах и с вислыми усами, какие
встречаешь порой на снимках кавалеристов генерала Форреста [Натан
Б.Форрест - генерал армии конфедератов, прославившийся смелыми
кавалерийскими рейдами по тылам северян]. Хозяин направился к нему,
протягивая руку. Кожаная Морда не выразила чувств. Разве что шаркнула
разбитым сыромятным башмаком по плитке да двинула раза два адамовым
яблоком. Глаза на лице, похожем на старое, брошенное во дворе седло,
смотрели выжидательно, и, когда Хозяин приблизился, рука Кожаной Морды
согнулась в локте так, словно не принадлежала никому, а жила
самостоятельной жизнью, и Хозяин пожал ее.
- Как жизнь, Малахия? - спросил Хозяин.
Адамово яблоко перекатилось с места на место, Вилли отпустил руку,
которая повисла в воздухе, будто ничья, и Кожаная Морда сказала:
- Помаленьку.
- Как твой малый? - спросил Хозяин.
- Не очень.
- Болеет?
- Не, - пояснила Кожаная Морда, - посадили.
- Черт возьми, - сказал Хозяин, - что они, очумели, сажать таких
хороших ребят в тюрьму?
- Он хороший малый, - согласилась Кожаная Морда. - И драка была
честная, но ему не повезло.
- А?
- Все было честно, по правилам, но ему не повезло. Он пырнул парня, а
парень умер.
- Дела... - сказал Хозяин. - Судили?
- Нет еще.
- Дела, - сказал Хозяин.
- Мы не жалуемся, - сказала Кожаная Морда. - Все было честно, по
правилам.
- Рад был тебя повидать, - сказал Хозяин. - Скажи малому, пусть держит
хвост морковкой.
- Он не жалуется, - сказала Кожаная Морда.
После сотни миль по жаре мы смотрели на кран как на мираж. Хозяин
направился было к нам, но Кожаная Морда вспомнила:
- Вилли!
- Чего? - отозвался Хозяин.
- Твой портрет, - сообщила Кожаная Морда, с хрустом повернув голову в
сторону шестикратно увеличенного изображения над сатуратором. - Твой
портрет, - сказала Кожаная Морда, - ты на нем плохо выглядишь.
- Ясное дело, - сказал Хозяин, наклонив голову и щурясь на фотографию.
- Только сам я был не лучше, когда меня снимали. Ходил как после
дизентерии. Попробуй научи уму-разуму этих законников в конгрессе -
ослабнешь похуже, чем от летнего поноса.
- Научи их уму-разуму, Вилли! - закричал кто-то в толпе, которая все
росла, потому что народ валил с улицы.
- Научу, - пообещал Вилли и обернулся к субъекту в белом пиджаке. -
Налей же нам кока-колы, Док, Христа ради.
Док чуть не умер от разрыва сердца, пока бежал за прилавок. Полы его
белого пиджака распластались в воздухе, когда он сделал поворот вокруг
стойки и, расшвыряв девушек в салатных халатиках, ринулся к бару. Он налил
стакан и вручил Хозяину, а тот передал его жене. Он стал наливать
следующий, приговаривая:
- Мы угощаем, Вилли, мы угощаем.
Этот стакан Вилли взял себе, а Док продолжал наливать, приговаривая:
- Мы угощаем, Вилли, мы угощаем.
Он все наливал и наливал, пока не налил пять лишних.
К тому времени толпа у дверей аптеки разрослась до середины улицы. К
стеклянной двери прилипли носы - люди хотели разглядеть, что творится в
полутемной комнате.
- Речь, Вилли, речь! - кричали на улице.
- Ну что ты скажешь, - произнес Хозяин, обращаясь к Доку, который повис
на никелированном кране сатуратора и провожал взглядом каждую каплю
кока-колы, исчезающую в глотке Хозяина. - Что ты скажешь, - повторил
Хозяин. - Не затем я ехал, чтобы речи говорить. Я ехал проведать папашу.
- Речь, Вилли, речь! - кричали за дверью.
Хозяин опустил стакан на мрамор.
- Мы угощаем, - прохрипел Док, изнемогая от восторга.
- Спасибо, Док, - сказал Хозяин. Он пошел к двери, но оглянулся. -
Знаешь, посиди-ка ты лучше здесь да продай побольше аспирина. А то ведь на
даровых угощениях и прогореть недолго.
Он протиснулся к двери, толпа попятилась, и мы пошли за ним.
М-р Дафи нагнал Хозяина и спросил, собирается ли он произносить речь,
но Хозяин даже не взглянул на Дафи. Он шагал через улицу уверенно и
неторопливо - прямо сквозь толпу, как будто ее и не было. Изгородь длинных
красных лиц провожала его настороженными глазами и беззвучно раздвигалась.
Он рассекал толпу, а мы - те, кто приехал в "кадиллаке", и те, кто был во
второй машине, - шли у него в кильватере. Потом толпа сомкнулась за нами.
Хозяин шел прямо вперед, опустив голову, как человек, который вышел
прогуляться и подумать о чем-то своем. Шляпу он держал в руке, и волосы
упали ему на лоб. Я знал, что они упали ему на лоб, потому что он раз или
два тряхнул головой, словно взнузданная горячая лошадь, - он всегда так
делал, когда гулял один и чуб падал ему на глаза.
Он шел прямо через улицу, прямо через газон и вверх по ступеням суда.
Никто не поднялся за ним по лестнице. Наверху он медленно обернулся к
толпе. Он смотрел на нее, мигая своими большими глазами, словно только что
вышел из темного вестибюля и старался привыкнуть к свету. Он стоял и
помаргивал, влажный чуб закрывал ему лоб, под мышками его светлого
курортного костюма виднелись темные пятна пота. Потом он тряхнул головой,
и, хотя солнце било ему в лицо, глаза его выкатились и в них возник этот
блеск.
"Вот оно, начинается", - подумал я.
Вот так всегда: глаза выкатывались, будто внутри у него что-то
произошло, а потом появлялся этот самый блеск. Вы знали: что-то в нем
произошло - и говорили себе: "Вот оно, начинается". Так бывало всегда.
Глаза выкатывались и вспыхивали, и что-то холодное сдавливало вам живот,
словно кто-то схватил что-то там, в темноте, которая внутри вас, - схватил
холодной рукой в холодной резиновой перчатке. Так бывает, когда,
вернувшись ночью домой, вы находите под дверью желтый конверт с
телеграммой и наклоняетесь и поднимаете, но не решаетесь раскрыть его
сразу. И пока вы стоите в прихожей с конвертом в руке, вы чувствуете, что
кто-то смотрит на вас - чей-то огромный неподвижный глаз смотрит сквозь
пространство и темноту, сквозь стены и дома, сквозь ваше пальто, и пиджак,
и кожу и видит, как вы съежились внутри, в темноте, которая и есть вы,
съежились, словно мокрый, скорбный зародыш, которого вы носите в своем
чреве. Глаз знает, что в этом конверте, и ждет, когда вы разорвете его и
узнаете сами. Но мокрый, скорбный утробный плод, который и есть вы и
съежился в темноте, которая - тоже вы, он поднимает свое скорбное
сморщенное личико, и глаза его слепы, и он дрожит от холода внутри вас,
ибо не хочет знать, что в конверте. Он хочет лежать в темноте, и не знать,
и греться своим незнанием. Конец человека - знание, но одного он не может
узнать: он не может узнать, спасет его знание или погубит. Он погибнет -
будьте уверены, - но так и не узнает, что его погубило: знание, которым он
овладел, или то, которое от него ускользнуло и спасло бы его, если бы он
овладел им. В животе у вас холод, но вы открываете конверт, потому что
удел человека - знание.
Хозяин стоял неподвижно, глаза его были расширены и горели, а в толпе
не раздавалось ни звука. Слышно было, как одуревшая июльская муха без
устали пилит в листьях катальпы. Потом и этот звук умолк, и осталось лишь
одно ожидание. Тогда Хозяин шагнул вперед, легко и неслышно.
- Я не собираюсь говорить речь, - сказал Хозяин и усмехнулся. Но глаза
его по-прежнему были расширены и блестели. - Я не затем приехал, чтобы
говорить речи. Я приехал посмотреть на моего папашу, посмотреть, осталось
ли у него чего-нибудь пожевать в коптильне. Я скажу ему: "Папа, где же
копченая колбаса, которой ты хвалился, где же ветчина, которой ты хвалился
всю зиму, где..."
Это были только слова, а голос звучал совсем по-другому; глухой, он
выходил как будто через нос, с короткими передышками, какие вы слышите в
речи наших деревенских: Папа - где же - твоя...
Но глаза у него блестели, и я думал: "Может быть, еще начнется". Может
быть, еще не поздно. Никогда нельзя было угадать заранее. Миг - и
начнется, миг - и он заговорит.
Но он продолжал: "Словом, я не собираюсь говорить здесь речи" - своим
обычным голосом, своим собственным. А может, и этот не был его настоящим
голосом? Да и какой у него в самом деле голос, какой из его голосов
настоящий? - спрашивали вы себя.
Он говорил:
- И приехал я не затем, чтобы чего-нибудь у вас клянчить - даже голосов
на выборах. В Священном писании сказано: "У ненасытимости две дочери:
"Давай, давай!" Вот три ненасытимых и четыре, которые не скажут:
"Довольно!" - Теперь голос его стал другим. - Преисподняя и утроба
бесплодная, земля, которая не насыщается водою, и огонь, который не
говорит: "Довольно!" Но Соломон мог бы добавить сюда еще одну вещь. Он мог
бы закончить свой списочек политиком, которому никогда не надоедает
говорить "давай!".
Он стоял в ленивой позе, наклонив набок голову и мигая. Потом улыбнулся
и сказал:
- Если у них в те времена были политики, то и они твердили: "Давай,
давай!" - вроде нас, нынешних. Давай, давай, меня звать Незевай. Но
сегодня я не политик. Я сегодня выходной. Я даже не стану просить, чтобы
вы за меня голосовали. Говоря честно, как перед господом богом, мне это и
ни к чему. Пока у меня еще есть клетушка в том большом доме с белыми
колоннами на переднем крыльце, где подают на завтрак персиковое мороженое.
Хотя нельзя сказать, чтобы я пришелся по нраву тамошней шайке... Знаете, -
он подался вперед, словно желая поделиться секретом, - порою смех берет,
до чего я не могу поладить с некоторыми людишками. Хоть из кожи лезь. Я
был вежливый. Я говорил: "Пожалуйста". А _пожалуйста_ - не лошадь, далеко
на нем не уедешь. Однако похоже, что им придется потерпеть еще один срок.
И вам придется. Так что терпите и улыбайтесь. Все равно как чирей. Верно?
Он замолчал и оглядел толпу, медленно поворачивая голову и как будто
задерживаясь взглядом то на одном лице, то на другом. Потом улыбнулся,
моргнул и сказал:
- Ну, чего еще? Языки проглотили?
- Как чирей на заднице, - крикнул кто-то в толпе.
- А ты, чертова кукла, - заорал в ответ Вилли, - на пузе спи.
Кто-то засмеялся.
- И поблагодари бога, - орал Вилли, - что он хоть тут не обошел тебя
своей милостью и удосужился приделать переднюю часть к такому тощему
огузку, как ты!
- Дай им, Вилли! - закричали в толпе. И все начали смеяться.
Хозяин вытянул правую руку ладонью вниз и выждал, пока они перестанут
свистеть и смеяться. Тогда он заговорил:
- Нет, я не собираюсь у вас клянчить. Ни голосов, ни чего другого. За
этим я, пожалуй, приеду в другой раз. Если мне не разонравится большой дом
и персиковое мороженое на завтрак. Да я и не надеюсь, что вы все, как
один, побежите за меня голосовать. Господи, если бы все вы стали
голосовать за Вилли, о чем бы вам было спорить? Не о чем, кроме как о
погоде, а за погоду не проголосуешь.
Нет, - сказал он, - и это был уже другой голос, спокойный, мягкий,
неторопливый, доносившийся как будто издалека. - Сегодня я ничего у вас не
прошу. Сегодня у меня выходной день, и я приехал к себе домой. Человек
уходит из дома, что-то гонит его прочь. По ночам он лежит на чужих
кроватях, и чужой ветер шумит над ним в деревьях. Он бродит по чужим
улицам, и перед глазами его проходят лица, но он не знает имен для этих
лиц. Голоса, которые он слышит, - не те голоса, что звучат в его ушах с
тех пор, как он ушел из дома. Это громкие голоса. Такие громкие, что
заглушают голоса его родины. Но вот наступает минута тишины, и он снова
слышит прежние голоса, те голоса, которые он унес с собой, уходя из дома.
И он уже разбирает, что они говорят. Они говорят: "Возвращайся". Они
говорят: "Возвращайся, мальчик". И он возвращается.
Голос его оборвался. Он не утих, перед тем как исчезнуть. Еще секунду
назад он был тут, звучал - слово за словом, в мертвой тишине, которая
висела над толпой и над площадью перед зданием суда и казалась еще мертвее
от жужжания июльских мух в кронах двух катальп, росших посреди газона.
Голос длился - слово за словом - и вдруг пропал. Только мухи жужжали,
словно у вас в мозгу, жужжали, скрипели, словно пружины и шестерни,
которые будут работать, что бы вы ни говорили, работать, пока не
износятся.
Он стоял с полминуты, не шевелясь и не произнося ни слова. Он как будто
не замечал толпы. И вдруг, точно увидев ее впервые, улыбнулся.
- И он возвращается, - сказал Хозяин с улыбкой, - когда у него выдается
свободный вечерок. И говорит: "Здорово, братцы! Как поживаете?" Вот и все,
что я скажу вам.
Вот и все, что он сказал. Он смотрел вниз, улыбался и поворачивал
голову, словно задерживаясь взглядом то на одном лице, то на другом.
Потом он стал спускаться по ступеням, будто только что вышел из темного
вестибюля, из большой двери, зиявшей за его спиной, и спускался сам по
себе, и не было перед ним никакой толпы, ни одного постороннего глаза. Он
спустился по ступенькам прямо к тому месту, где стояла наша компания -
Люси Старк и остальные, - кивнул нам мимоходом, как шапочным знакомым, и
продолжал идти прямо на толпу, будто ее не было. Люди расступались, не
сводя с него глаз, давали ему дорогу, а мы шли за ним следом, и толпа
смыкалась за нами.
Теперь народ кричал и хлопал в ладоши. Кто-то надрывался: "Здорово,
Вилли!"
Хозяин прошел сквозь толпу, пересек улицу, влез в "кадиллак" и сел. Мы
полезли за ним, а фотографы и остальная шатия отправились к своей машине.
Рафинад вырулил на улицу. Люди уступали дорогу не сразу. Они не могли, они
стояли слишком тесно. Когда мы ехали сквозь толпу, их лица были совсем
рядом, можно было дотянуться. Лица смотрели на нас. Но теперь они были
снаружи, а мы - внутри. Глаза на гладких длинных красных лицах и на
коричневых морщинистых лицах смотрели в машину, прямо на нас.
Рафинад без конца сигналил. Слова копились и застревали у него в горле.
Губы шевелились беззвучно. Я видел его лицо в зеркале.
- З-з-з-зар-азы, - сказал он, брызгая слюной.
Хозяин был задумчив.
- З-з-з-зар-азы, - сказал Рафинад, нажимая сигнал, но мы уже въезжали в
переулок, где не было ни души. Кирпичную школу на окраине мы миновали со
скоростью сорок миль. Тут я и вспомнил, как впервые встретился с Вилли,
четырнадцать лет назад, в 1922-м, когда он был всего-навсего казначеем
округа Мейзон и приехал в город насчет выпуска облигаций на постройку этой
самой школы. Я вспомнил, как познакомился с ним в задней комнате у Слейда,
где сам Слейд подавал пиво, а мы сидели за мраморным столиком с плетеными
железными ножками, вроде тех, что были в ходу во времена вашего
отрочества, когда вы отправлялись в кафе со своей девочкой-одноклассницей,
чтобы угостить ее шоколадно-банановым пломбиром и потереться коленками под
столом, и все время натыкались ногами на эти кружевные железки.

Оставить заявку на описание
?
Штрихкод:   9785170664870
Аудитория:   Общая аудитория
Бумага:   Газетная
Масса:   500 г
Размеры:   206x 135x 45 мм
Оформление:   Тиснение цветное, Частичная лакировка
Тираж:   4 000
Литературная форма:   Роман
Сведения об издании:   Переводное издание
Тип иллюстраций:   Без иллюстраций
Переводчик:   Голышев Виктор
Отзывы
Найти пункт
 Выбрать станцию:
жирным выделены станции, где есть пункты самовывоза
Выбрать пункт:
Поиск по названию улиц:
Подписка 
Введите Reader's код или e-mail
Периодичность
При каждом поступлении товара
Не чаще 1 раза в неделю
Не чаще 1 раза в месяц
Мы перезвоним

Возникли сложности с дозвоном? Оформите заявку, и в течение часа мы перезвоним Вам сами!

Captcha
Обновить
Сообщение об ошибке

Обрамите звездочками (*) место ошибки или опишите саму ошибку.

Скриншот ошибки:

Введите код:*

Captcha
Обновить