Homo faber Homo faber \"Ното Faber\" - один из ключевых романов Фриша. В этой книге впервые выходят на первый план мотивы, которые впоследствии станут ведущими в его творчестве: одиночество человека в современном мире, нереализованный потенциал чувств, бессилие перед волей рока, обреченность всякой попытки изменить свою судьбу и, главное, тема двойничества. Герой романа Вальтер Фабер, путешествуя, встречает девушку, в которую влюбляется пылко и искренне. Этот сюжетный ход получает объяснение на двух уровнях восприятия - реалистическом и философском... АСТ 978-5-17-068167-9
136 руб.
Russian
Каталог товаров

Homo faber

Временно отсутствует
?
  • Описание
  • Характеристики
  • Отзывы о товаре
  • Отзывы ReadRate
"Ното Faber" - один из ключевых романов Фриша. В этой книге впервые выходят на первый план мотивы, которые впоследствии станут ведущими в его творчестве: одиночество человека в современном мире, нереализованный потенциал чувств, бессилие перед волей рока, обреченность всякой попытки изменить свою судьбу и, главное, тема двойничества. Герой романа Вальтер Фабер, путешествуя, встречает девушку, в которую влюбляется пылко и искренне. Этот сюжетный ход получает объяснение на двух уровнях восприятия - реалистическом и философском...
Отрывок из книги «Homo faber»
ПЕРВАЯ ОСТАНОВКА

Мы вылетели из аэропорта Ла Гуардиа, Нью-Йорк (на самолете
"суперконстэлленшн"), с трехчасовым опозданием из-за снежной бури. Эту
линию всегда обслуживают "суперконстэллейшн". Заняв свое место, я сразу же
откинул спинку кресла, чтобы спать - было уже поздно. Но еще минут сорок,
не меньше, самолет стоял на взлетной дорожке в ожидании старта, снег
метался в лучах прожекторов, мелкая снежная крупа вихрем вздымалась над
бетонированной площадкой, и меня раздражало и мешало мне уснуть не то, что
стюардесса разносила газеты - First Pictures of World's Greatest Air Crash
[первые снимки крупнейшей в мире авиационной катастрофы в Неваде (англ.)],
- сообщение об этом я уже прочитал за обедом, - а вибрация машины с
запущенными турбинами да еще, пожалуй, мой сосед, молодой немец, которого
я сразу приметил, сам не знаю почему; я глядел на него, когда он снимал
пальто и усаживался в кресле рядом со мной, высоко подтягивая брюки на
коленях, чтобы не помять складки; и даже когда он просто сидел, ничего не
делая, ожидая, как и все мы, взлета, я почему-то не мог отвести от него
глаз. Это был розовокожий блондин, и он представился мне сразу, еще до
того, как мы успели пристегнуться. Его имени я не расслышал - разогревали
моторы, одна за другой включались турбины и ревели на полном газу.
Я смертельно устал.
В течение всех трех часов, пока мы ждали посадки на самолет, Айви без
умолку болтала, хотя уже знала, что я наверняка на ней не женюсь.
Я был рад, что остался один.
Наконец самолет тронулся...
Мне еще ни разу не приходилось взлетать в такой снегопад; едва наша
машина оторвалась от белой дорожки, как разом пропали желтые ряды наземных
сигнальных огней, а потом даже над Манхэттеном ни блика, ни отсвета
фонарей - густой снег поглотил все. Я видел лишь мерцающий зеленый огонек
на крыле, которое все время качалось, а иногда и прыгало; на какой-то миг
туман поглощал и этот зеленый огонек, и тогда казалось, что вдруг
слепнешь...
Погасло табло. Теперь можно было закурить.
Мой сосед летел из Дюссельдорфа и был вовсе не так уж молод, лет
тридцати, но все-таки моложе меня. Путь он держал, как он мне тут же
сообщил, в Гватемалу, по делам, насколько я понял.
Нас изрядно болтало.
Он предложил мне сигарету, но я закурил свою, хотя курить мне вовсе не
хотелось, поблагодарил его и взял уже просмотренную газету, не испытывая
ни малейшего желания заводить знакомство. Вероятно, я вел себя невежливо,
но позади была тяжелая неделя, каждый день заседания, я устал от людей, и
мне хотелось покоя. Потом я вынул из портфеля протоколы и принялся было
работать, но тут, как назло, стали разносить бульон, и мой немец (он сразу
заметил, что я швейцарец, стоило мне только в ответ на его фразу на
ломаном английском языке заговорить с ним по-немецки) уже не закрывал рта.
Он говорил о снежной буре - вернее, о радарах, в которых мало что смыслил,
затем перешел, как повелось после Второй мировой войны, на европейское
содружество. Я больше молчал. Покончив с бульоном, я повернулся к
иллюминатору, хотя в нем ничего не было видно, кроме зеленого огонька на
мокром крыле, время от времени снопа искр да темно-красного, раскаленного
сопла турбины. Мы все еще набирали высоту...
Потом я задремал.
Болтанка прекратилась.
Не знаю почему, но мой сосед меня раздражал, его лицо казалось мне
знакомым - типичное немецкое лицо. Я припоминал, закрыв глаза, - тщетно...
Тогда я попытался больше не думать о его розовом лице, и мне это удалось,
я проспал, наверно, часов шесть - я был переутомлен, - а проснувшись,
снова почувствовал, что он меня раздражает.
Он как раз завтракал.
Я сделал вид, что еще сплю.
Мы находились (правым глазом я искоса глянул в иллюминатор) где-то над
Миссисипи, летели на большой высоте, пропеллеры сверкали в лучах утреннего
солнца, будто стеклянные диски, они были четко видны, а сквозь них была
видна слепящая плоскость крыла, неподвижно висевшего в пустоте - ни
малейшего колебания, мы, казалось, застыли в безоблачном небе; короче,
полет как полет, таких у меня было уже сотни, моторы исправно рокотали.
- Добрый день, - сказал он.
Я кивнул в ответ.
- Выспались? - спросил он.
Внизу, несмотря на дымку, я смог разглядеть разветвленные рукава
Миссисипи - они тоже блестели на солнце, словно отлитые из латуни или
бронзы. Было еще очень рано - я это знал, потому что не раз летал по этой
линии, и закрыл глаза, чтобы спать дальше.
Он читал книжонку серии "Ро-ро-ро" [карманная серия книг издательства
"Ровольт" в Гамбурге].
В общем, закрывать глаза теперь не было смысла - я проснулся, проснулся
окончательно, и сосед мой почему-то занимал меня, я видел его, так
сказать, и с закрытыми глазами. Я заказал завтрак... В Штатах он был, как
я и предполагал, впервые. Однако уже успел составить себе о них
окончательное суждение и при этом не мог не признать (в целом он находил
американцев некультурными), что у них все же есть и кое-что положительное
- например, дружелюбное отношение большинства американцев к немцам.
Я не стал с ним спорить.
Ни один немец не желает ремилитаризации, но русские толкают Америку на
гонку вооружений, и это трагично. Я, швейцарец (он произнес "свейцарец"),
не в состоянии этого понять, потому что я никогда не был на Кавказе, а ему
довелось побывать на Кавказе, и уж кто-кто, а он-то знает Ивана, которого
вразумишь только оружием. Да, уж кто-кто, а он-то прекрасно знает Ивана!
Это он повторил несколько раз.
- Только оружием! - сказал он. - Все остальное не производит на Ивана
никакого впечатления.
Я чистил яблоко.
- Делить людей на сверхчеловеков и недочеловеков, как это делал старик
Гитлер, конечно, чушь, но азиаты есть азиаты!
Я ел яблоко.
Потом я достал из портфеля электрическую бритву, чтобы побриться, а
главным образом, чтобы хоть пятнадцать минут побыть одному. Я не люблю
немцев, хотя Иоахим, мой друг, тоже был немцем... В туалете я стал
прикидывать, не пересесть ли мне на другое место. Я не испытывал никакого
желания ближе познакомиться с этим господином, а до Мехико, где ему
предстояла пересадка, было еще не меньше четырех часов лету. В конце
концов я твердо решил поменять место, ведь не все кресла были заняты.
Когда, побрившись, я вернулся в пассажирский салон, чувствуя себя уже
свободней и уверенней (не выношу быть небритым), он протянул мне пачку
моих протоколов, которые, как он выразился, он позволил себе поднять с
пола, чтоб на них никто не наступил. Одним словом - воплощенная
вежливость. Я сунул протоколы в портфель и поблагодарил его, видимо,
слишком сердечно, потому что он сразу же воспользовался этим и задал новый
вопрос.
Не работаю ли я в системе ЮНЕСКО?
Я чувствовал тяжесть в желудке, как, впрочем, часто последнее время,
точнее, даже не тяжесть и уж никак не боль, а просто я все время ощущал,
что у меня есть желудок, - дурацкое ощущение. Быть может, именно поэтому я
был такой раздражительный. Я сел на свое старое место и принялся
рассказывать, чтобы скрыть свое состояние, чем я занимаюсь, - "Техническая
помощь слаборазвитым странам". Я научился говорить об этом, думая совсем о
другом. Впрочем, не знаю, о чем я думал. Слово "ЮНЕСКО", видно, произвело
на него впечатление, как все международное, он перестал ко мне относиться
как к "свейцарцу" и слушал с таким вниманием, будто я бог весть кто; он
казался заинтересованным до подобострастия, что, впрочем, не мешало ему
по-прежнему меня раздражать.
Я был рад, что самолет пошел на посадку.
Мы вышли вместе, и в ту минуту, когда мы расстались перед таможней, я
вдруг понял, о чем думал все время: его лицо, пухлое, розовое, почему-то
вызвало в памяти Иоахима, хотя тот никогда не был ни пухлым, ни розовым...
Потом я снова забыл об этом.
Мы находились в Хьюстоне, штат Техас.
Из таможни, после обычной перепалки насчет моей кинокамеры, с которой я
объездил уже полсвета, я направился в бар, чтобы выпить, но, заметив, что
мой дюссельдорфец уже сидит за стойкой и даже занял соседний табурет,
видимо для меня, кинулся в туалет, где за неимением других занятий
тщательно помыл руки.
Стоянка двадцать минут.
Мое лицо, отраженное в зеркале, пока я долго мылю, смываю, а потом
вытираю руки, бледное как полотно, вернее, изжелта-серое, с лиловыми
жилками, отвратительное, как у трупа. Я решил, что это из-за неоновой
лампы, и продолжал вытирать руки - тоже желто-фиолетовые. Тут раздался
голос из репродуктора - радио было проведено во все помещения, в том числе
и сюда: "Your attention, please, your attention, please" [прошу внимания
(англ.)]. Я не понимал, что со мной случилось, - мои руки покрылись
испариной, хотя в подвале было скорее прохладно, во всяком случае, не так
жарко, как на улице. Знаю только одно: когда я пришел в себя, возле меня
на коленях стояла толстая негритянка-уборщица, которую я прежде не
заметил; я увидел ее лицо в невероятной близости от себя - ее приоткрытые
черные губы и розовые десны; радио орало, а я все еще был на четвереньках.
- Plane is ready for departure [внимание, начинается посадка (англ.)].
И снова два раза подряд:
- Plane is ready for departure.
Долбят без конца одно и то же:
- All passengers for Mexico - Guatemala - Panama... [всех пассажиров,
следующих рейсом Мехико - Гватемала - Панама... (англ.)]
Послышался гул запускаемых турбин.
- Kindly requested (снова гул турбин), gate number five. Thank you
[Просят пройти в сектор пять. Благодарю за внимание (англ.)].
Я поднялся.
Негритянка все еще стояла на коленях...
Я дал себе клятву никогда больше не курить и попытался сунуть лицо под
струю воды, но мешала раковина. Пустяки. Приступ слабости, и ничего
больше, да, всего лишь приступ слабости и головокружение.
- Your attention, please.
Я сразу почувствовал себя лучше.
- Passenger Faber, passenger Faber!
Это я.
- Please to the information-desk [Пассажир Фабер, пассажир Фабер!
Подойдите, пожалуйста, к справочному бюро (англ.)].
Я все это слышал, но не двинулся с места, а сунул голову прямо в
раковину: я надеялся, что самолет уйдет без меня. Но вода не освежила
меня, она была ничуть не холоднее пота; я не мог понять, почему негритянка
вдруг расхохоталась, груди ее дрожали от неудержимого смеха, как студень;
разверстый в хохоте рот, ослепительные белки черных глаз, жесткие спирали
волос, - короче, Африка крупным планом. И снова:
- Passenger Faber, passenger Faber!
Я вытер лицо платком, а негритянка тем временем смахнула капли воды с
моих брюк. Я даже причесался - только бы протянуть время, -
громкоговоритель все передавал и передавал всевозможные объявления о
посадках и вылетах; потом снова:
- Passenger Faber, passenger Faber.
Негритянка отказалась принять у меня деньги, для нее радость
(pleasure), что я жив, Господь услышал ее молитву. Я положил купюру на
стол, но она выбежала за мной на лестницу, куда ей, как негритянке, вход
был запрещен, и сунула мне ее назад.
В баре было пусто...
Я взгромоздился на табурет, закурил и стал глядеть, как бармен, кинув в
запотевший стакан маслину, привычным жестом наполнил его - большим пальцем
он придерживал ситечко смесителя, чтобы кусочки льда не попали в стакан. Я
положил на стойку купюру, которую мне вернула негритянка, а за окнами бара
проплывал тем временем "суперконстэллейшн", выруливая на взлетную дорожку,
чтобы подняться в воздух. Без меня! Я как раз потягивал свой мартини,
когда громкоговоритель снова заскрипел: "Attention, please". Некоторое
время ничего не было слышно, потому что ревели турбины стартующего
"суперконстэллейшн", потом он пронесся над нами с обычным воем, и тогда
снова раздалось:
- Passenger Faber, passenger Faber!
Никто здесь не мог знать, что Фабер - это я, и, решив, что они не
станут меня дольше ждать, я направился на террасу, чтобы взглянуть на наш
самолет. Он стоял, готовый к отлету, автоцистерны с горючим уже отъехали,
но винты еще не вращались. Я вздохнул с облегчением, когда увидел, что
стайка наших пассажиров идет по пустому полю к самолету и впереди всех -
мой дюссельдорфец. Я ждал запуска турбин, а громкоговоритель и здесь
хрипел не унимаясь:
- Please to the information-desk.
Но теперь это меня уже не касалось.
- Miss Sherbon, Mr. and Mrs. Rosenthal... [мисс Шербон, мистер и миссис
Розенталь... (англ.)]
Я все ждал и ждал, но четыре пропеллера почему-то не двигались, я не
выдержал этого ожидания, снова спустился в подвал, скрылся в туалете и
защелкнул за собой дверь кабинки, когда опять загромыхало радио:
- Passenger Faber, passenger Faber!
Это был женский голос. Я снова весь покрылся испариной и был вынужден
сесть, потому что у меня закружилась голова, а ноги мои все равно были
видны из-под двери.
- This is our last call [приглашаем вас в последний раз (англ.)].
Два раза подряд.
- This is our last call.
Не знаю, почему я, собственно говоря, спрятался. Мне стало стыдно.
Обычно я не позволял себе опаздывать. Но я не покидал своего убежища, пока
не убедился, что громкоговоритель в самом деле оставил меня в покое, - я
ждал не меньше десяти минут. Просто у меня не было ни малейшей охоты
лететь дальше. Так я сидел за запертой дверью, пока не раздался вой
стартующего самолета "суперконстэллейшн" - я безошибочно определяю его по
звуку, - тогда я потер щеки, чтобы не привлекать внимания своей
бледностью, и вышел из туалета как ни в чем не бывало, что-то насвистывая.
Я постоял в вестибюле, потом купил газету, - я понятия не имел, что мне
делать в этом Хьюстоне, штат Техас. Как странно получилось: самолет улетел
без меня. Я всякий раз настораживался, когда начинало говорить радио, а
потом, чтобы чем-то заняться, направился на почту: решил послать
телеграмму насчет багажа, который без меня летел в Мехико, затем
телеграмму в Каракас, чтобы на сутки отложить начало монтажа, и телеграмму
в Нью-Йорк. Я как раз прятал в карман шариковую ручку, когда стюардесса
нашего самолета, со списком пассажиров в руке, схватила меня за локоть.
- There you are! [Вот вы где! (англ.)]
Я лишился дара речи.
- We're late, mister Faber. We're late! [Мы опаздываем, мистер Фабер,
мы опаздываем! (англ.)]
Я шел за ней, держа в руке уже ненужные телеграммы, и бормотал
невнятные объяснения, которые никого не интересовали. Я шел как человек,
которого ведут из тюрьмы в здание суда, шел, упершись взглядом в землю,
потом - в ступеньки трапа, который отъехал, едва я ступил на борт.
- I'm sorry, - сказал я. - I'm sorry [прошу прощения (англ.)].
Пассажиры - они все уже успели пристегнуться ремнями - повернули ко мне
головы, но никто не проронил ни слова, а мой дюссельдорфец, о котором я и
думать забыл, сразу же уступил мне место у окна и участливо спросил, что
со мной случилось.
Я сказал, что у меня остановились часы, и тут же принялся их заводить.
Взлетели нормально...
То, о чем мой сосед заговорил на этот раз, было мне интересно. Вообще
теперь, когда я перестал ощущать тяжесть в желудке, он показался мне
несколько симпатичнее. Он признал, что немецким сигарам еще далеко до
мирового класса, потому что предпосылка хорошей сигары, сказал он, -
хороший табак.
Потом он развернул карту.
Земли, на которых его фирма предполагала разбить плантации, лежали, как
мне показалось, на краю света. Территория эта принадлежала Гватемале, но
из Флореса туда можно было добраться только верхом на лошади, зато из
Паленке (Мексика) можно легко проехать на джипе. Даже "наш", уверял он,
однажды проехал по этим дорогам.
Сам он летит туда впервые.
Население - индейцы.
Мне все это было интересно, поскольку я тоже занимаюсь вопросами
освоения экономически отсталых районов. Мы сразу же нашли общий язык -
сошлись на том, что прежде всего надо строить дороги, может быть, даже
небольшой аэродром - ведь в конечном счете все упирается в транспорт.
Ближайший порт - Пуэрто-Барриос. Мне показалось, что эта затея
рискованная, но не лишенная смысла; быть может, и в самом деле в этих
плантациях - будущее немецкой сигары.
Он сложил карту.
Я пожелал ему удачи.
На его карте (1:500000) все равно ничего нельзя было понять: ничейная
земля, белое пятно, две голубоватые змейки, реки, между зелеными -
государственными границами; единственные надписи, набранные красным
шрифтом, но так мелко, что разобрать можно только с лупой, обозначают
развалины древних городов майя...
Я пожелал ему удачи.
Его брат, который вот уже много месяцев живет в тех краях, никак не
может там акклиматизироваться, и я вполне это себе представляю - низина,
тропики, палящий зной, невыносимая влажность в сезон дождей.
На этом наш разговор кончился.
Я закурил, бросил взгляд в иллюминатор: под нами лежал Мексиканский
залив - на зеленоватой воде лиловые тени от стаек облаков, обычная игра
красок, я уже тысячу раз снимал это своей кинокамерой, - я закрыл глаза,
чтобы хоть как-то наверстать те часы сна, которые у меня отняла Айви;
полет больше не нарушал моего покоя, сосед тоже.
Он углубился в роман.
Для меня романы ровно ничего не значат, как, впрочем, и сны, а
приснилась мне как будто Айви, во всяком случае я почувствовал себя
подавленным; мы находились в игорном баре в Лас-Вегасе (в действительности
я там никогда не был), вокруг пьяный разгул, да еще орут громкоговорители,
выкликая почему-то мое имя, куда ни глянь - синие, красные и желтые
автоматы, в которых выигрывают деньги, лотерея, и я в толпе совершенно
голых людей жду своей очереди на развод (в действительности я не женат);
каким-то образом туда забредает и профессор О., мой почтенный учитель из
Швейцарского политехнического института, человек на редкость
сентиментальный, у которого все время глаза на мокром месте, хотя он и
математик - точнее, профессор электродинамики; все это мне неприятно, но
самое нелепое вот что: оказывается, я женат на дюссельдорфце... Я хочу
протестовать, но не могу разжать губы, не прикрыв рта рукой, потому что у
меня - я это чувствую - выпали все зубы и перекатываются во рту, как
морские камешки...
Едва проснувшись, я сразу понял, в чем дело.
Под нами - открытое море...
Из строя вышел левый мотор; неподвижный пропеллер, как крест, четко
вырисовывался на фоне безоблачного неба - вот и все.
Под нами, как я уже говорил, Мексиканский залив.
Наша стюардесса, девушка лет двадцати, еще совсем ребенок (на вид по
крайней мере), дотронулась до моего плеча, чтобы меня разбудить, но я все
понял прежде, чем она объяснила, протягивая мне зеленый спасательный
жилет; мой сосед как раз застегивал на себе такой жилет, и это напоминало
учебную тревогу.
Мы летели на высоте двух тысяч метров, не меньше.
Зубы у меня, конечно, не выпали, даже тот, вставной, что на штифте, -
верхний, четвертый справа; и я сразу почувствовал облегчение, чуть ли не
радость.
Спереди, в проходе, стоял капитан.
- There is no danger at all... [нет никакой опасности... (англ.)]
Все это лишь мера предосторожности, наш самолет может лететь и с двумя
моторами, мы находимся на расстоянии 8,5 мили от мексиканского берега,
держим курс на Тампико. Просьба ко всем пассажирам сохранять спокойствие и
пока не курить. Thank you.
Все сидели как в церкви, на всех были зеленые спасательные жилеты, а я
проверял языком, действительно ли у меня не качаются зубы - больше меня
ничего не волновало.
Время 10:25.
- Не задержись мы при вылете из-за снежной бури, мы бы уже совершили
посадку в Мехико, - сказал я своему дюссельдорфцу, чтобы что-нибудь
сказать. Терпеть не могу торжественного молчания.
Ответа не последовало.
Я спросил, который теперь час по его часам.
Ответа не последовало.
Моторы - три остальных - работали исправно, авария никак не ощущалась.
Я отметил, что мы идем на прежней высоте, потом показался берег, окутанный
дымкой, что-то вроде лагуны, а за ней - болота. Но Тампико еще не было
видно. В Тампико я уже бывал, и он у меня накрепко связан с отравлением
рыбой, которого я не забуду до конца своих дней.
- Тампико, - сказал я, - это самый гнусный город на свете, нефтяной
порт; там вечно воняет либо нефтью, либо рыбой, вы сами убедитесь...
Он все ощупывал свой спасательный жилет.
- В самом деле, я вам советую, - сказал я, - не ешьте там рыбы, ни при
каких обстоятельствах не ешьте.
Он попытался улыбнуться.
- У местных жителей выработался, конечно, иммунитет, - сказал я, - а
вот наш брат...
Он кивнул, не слушая меня. Я прочел ему настоящий доклад о бактериях, а
попутно и о гостиницах Тампико; как только я замечал, что мой
дюссельдорфец перестает меня слушать, я хватал его за рукав, хотя обычно я
себе этого не позволяю, более того, я сам ненавижу, когда кого-либо
хватают за рукав. Но иначе он меня просто не слушал. Я рассказал ему во
всех подробностях скучную историю моего отравления рыбой в Тампико в 1951
году, то есть шесть лет назад. Тем временем мы летели, как вдруг
выяснилось, вовсе не вдоль берега, а почему-то в глубь страны. Значит,
все-таки не в Тампико! Я разом потерял охоту болтать и тут же решил
спросить у стюардессы, в чем дело.
Снова разрешили курить!
Быть может, аэродром в Тампико слишком мал, чтобы принять наш
"суперконстэллейшн" (в тот раз я летал на "ДС-4"), либо они получили
указание держать курс, несмотря на поломку одного из моторов, прямо на
Мехико; меня это крайне удивило, нам ведь предстояло перелететь через
восточные отроги Сьерра-Мадре. Но нашей стюардессе - я и ее схватил за
локоть, чего обычно, я уже это говорил, я себе не позволяю, - некогда было
мне отвечать: ее вызвали к капитану.
Мы и в самом деле набирали высоту.
Я пытался думать об Айви...
Мы все поднимались.
Под нами, как и прежде, тянулись болота - блеклая гладь мутной,
зацветшей воды, кое-где разорванная узкими языками земли и песка гнилая
топь, то покрытая зеленой ряской, то красноватая, то почему-то совсем
алая, словно губная помада, - собственно говоря, вовсе не болота, а
лагуны; и там, где на поверхности воды играло солнце, они посверкивали,
как серебряные конфетные бумажки или кусочки станиоля, - одним словом,
отсвечивали каким-то свинцовым блеском, а те, что лежали в тени, были
водянисто-голубые (как глаза Айви), с желтыми отмелями и чернильными,
фиолетовыми отливами, видимо из-за водорослей; промелькнуло устье реки
тошнотворного цвета американского кофе с молоком, и снова на протяжении
сотни квадратных миль - ничего, кроме лагун. Дюссельдорфцу тоже казалось,
что мы набираем высоту.
Пассажиры снова стали разговаривать.
Приличной карты, такой, как в самолетах швейцарской авиакомпании, здесь
не было, и меня раздражало лишь то обстоятельство, что нам сделали это
идиотское сообщение, будто мы держим курс на Тампико, хотя самолет явно
летел в глубь страны, все набирая высоту, как я уже говорил; работали три
мотора, я глядел на три вращающихся диска, которые время от времени вдруг
словно приходили в движение, мелькали черные тени, как обычно. Причин для
тревоги не было; странным казался только вид неподвижного креста -
бездействующего пропеллера на летящем самолете.
Мне было жаль нашу стюардессу.
Ей полагалось ходить от кресла к креслу с белозубой рекламной улыбкой и
осведомляться у каждого пассажира, удобно ли ему сидеть в спасательном
жилете; стоило кому-нибудь ответить ей шуткой, как улыбка тотчас сползала
с ее лица.
- Разве можно плавать в горах? - спросил я.
Приказ есть приказ.

Оставить заявку на описание
?
Штрихкод:   9785170681679
Аудитория:   Общая аудитория
Бумага:   Газетная
Масса:   130 г
Размеры:   165x 104x 19 мм
Тираж:   3 000
Литературная форма:   Роман
Сведения об издании:   Переводное издание
Тип иллюстраций:   Без иллюстраций
Переводчик:   Лунгина Лилиана
Отзывы
Найти пункт
 Выбрать станцию:
жирным выделены станции, где есть пункты самовывоза
Выбрать пункт:
Поиск по названию улиц:
Подписка 
Введите Reader's код или e-mail
Периодичность
При каждом поступлении товара
Не чаще 1 раза в неделю
Не чаще 1 раза в месяц
Мы перезвоним

Возникли сложности с дозвоном? Оформите заявку, и в течение часа мы перезвоним Вам сами!

Captcha
Обновить
Сообщение об ошибке

Обрамите звездочками (*) место ошибки или опишите саму ошибку.

Скриншот ошибки:

Введите код:*

Captcha
Обновить