Лотта в Веймаре Лотта в Веймаре Один из самых изящных и увлекательных романов великого Томаса Манна. Произведение, в котором глубокие размышления о человеке искусства, о его всегда болезненном существовании в реальном мире и о подлинном смысле жизни тесно переплетаются с интересным и чуть-чуть ироничным сюжетом — встречей в Веймаре уже немолодого и прославленного Гете со своей бывшей возлюбленной… Была ли эта встреча в реальности? И если да — то какой она была? Неизвестно. Но в романе Томаса Манна правда искусства важнее правды истории. АСТ 978-5-17-066326-2
86 руб.
Russian
Каталог товаров

Лотта в Веймаре

Временно отсутствует
?
  • Описание
  • Характеристики
  • Отзывы о товаре (1)
  • Отзывы ReadRate
Один из самых изящных и увлекательных романов великого Томаса Манна. Произведение, в котором глубокие размышления о человеке искусства, о его всегда болезненном существовании в реальном мире и о подлинном смысле жизни тесно переплетаются с интересным и чуть-чуть ироничным сюжетом — встречей в Веймаре уже немолодого и прославленного Гете со своей бывшей возлюбленной…
Была ли эта встреча в реальности? И если да — то какой она была? Неизвестно. Но в романе Томаса Манна правда искусства важнее правды истории.
Отрывок из книги «Лотта в Веймаре»
Глава первая

Магер, коридорный веймарской Гостиницы Слона, человек весьма
начитанный, однажды в погожий сентябрьский день 1816 года пережил волнующее
и радостное событие. Хотя, казалось бы, ничего из ряда вон выходящего не
случилось, ему на мгновение все же почудилось, что он грезит.
В этот день около восьми утра с почтовым дилижансом из Готы,
остановившимся у заслуженно известного заведения на Рыночной площади,
прибыли три женщины, в которых на первый взгляд - да, пожалуй, и на второй -
не было ничего особенного. Их отношения друг к другу определялись без труда.
Это были мать, дочь и служанка. Магер, уже приготовившийся к приветственным
поклонам, стоял у сводчатого входа и смотрел, как привратник высаживал двух
первых из кареты, в то время как служанка, по имени Клерхен, прощалась с
почтальоном, за долгий путь, как видно, пришедшимся ей по вкусу. Тот, искоса
поглядывая на нее, улыбался - вероятно, при воспоминании о своеобразном
наречии, на котором болтала путешественница, - и с насмешливым вниманием
следил, как она, кокетливо изгибаясь и не без жеманства подбирая юбки,
слезала с высоких козел. Вслед за тем он дернул шнур от болтавшегося у него
за спиной почтового рожка и весьма выразительно затрубил на потеху
мальчишкам да нескольким ранним прохожим.
Дамы все еще стояли спиной к подъезду, наблюдая, как отвязывают их
скромный багаж. Магер, в своем черном, наглухо застегнутом фраке и высоком
стоячем воротничке, повязанном линялым галстуком, ждал, покуда, уверившись в
сохранности своих пожитков, они не направились к двери. Тут он поспешил им
навстречу, семеня длинными ногами в узких обтягивающих панталонах, и
склонился перед ними с видом заправского дипломата, причем на его сырного
цвета лице, обрамленном рыжими бакенбардами, заиграла обязательнейшая
улыбка.
- Здравствуйте, друг мой, - произнесла старшая из женщин, довольно
полная дама лет под шестьдесят - не менее, в белом платье, с черной шалью,
накинутой на плечи, в нитяных митенках и высоком чепце, из-под которого
выбивались пепельно-серые вьющиеся волосы, некогда бывшие золотистыми. - Нам
нужно помещение для троих; комната для меня и моей дочки (дочка тоже была не
первой молодости, лет около тридцати, с каштановыми буклями и в платье с
рюшем вокруг шеи, изящный носик матери повторился у нее более остро и резко
очерченный) и комнатка неподалеку для нашей горничной. Можем ли мы на это
рассчитывать?
Голубые, чуть выцветшие глаза старой женщины смотрели мимо Магера на
фасад гостиницы. Ее маленький рот на лице, уже немного по-старчески
ожиревшем, двигался как-то особенно приятно. В юности она, вероятно, была
прелестнее, нежели сейчас ее дочь. При взгляде на нее бросалось в глаза
легкое дрожание головы, впрочем больше походившее на подтверждение ее слов
или торопливый призыв согласиться с ними, отчего оно казалось следствием не
столько слабости, сколько живости характера или хотя бы того и другого в
равной мере.
- Рад служить, - отвечал Магер, ведя мать и дочь к дому, в то время как
горничная со шляпной картонкой в руках следовала за ними на почтительном
расстоянии. - Правда, у нас, как всегда, множество постояльцев и вскоре нам,
вероятно, придется отказывать даже весьма уважаемым особам, но все же, смею
заверить, мы не щадя своих сил, пойдем навстречу желаниям досточтимых
путешественниц.
- Ну, вот и отлично, - заметила приезжая, обменявшись с дочерью живым и
многозначительным взглядом по поводу столь красноречивой тирады, к тому же
произнесенной с сильным тюринго-саксонским акцентом.
- Милости просим, пожалуйте, - говорил Магер, с поклонами, пропуская их
в дверь. - Приемная направо. Фрау Эльменрейх, хозяйка заведения, будет в
восторге, - прошу пожаловать.
Фрау Эльменрейх, дама со стрелой в прическе и пышным бюстом, обтянутым
душегрейкой "по случаю близости входной двери", восседала среди перьев,
песочниц, счетов за стойкой, отделявшей сводчатую приемную от сеней. Тут же
рядом, возле высокой конторки, письмоводитель беседовал по-английски с
господином в плаще, по-видимому владельцем нагроможденных у входа чемоданов.
Хозяйка, флегматически взглянув скорее поверх приезжих, чем на них, ответила
величавым кивком головы на приветствие старшей дамы и чуть намеченный
книксен младшей. Затем внимательно выслушала переданные ей коридорным
пожелания новоприбывших, достала вычерченный план и начала водить по нему
кончиком карандаша.
- Двадцать седьмой, - постановила она, обращаясь к облаченному в
зеленый фартук служителю, который стоял с с вещами новых постояльцев. -
Отдельную комнату горничной я, к сожалению, предоставить не могу. Мамзели
придется разделить помещение с камеристкой графини Лариш из Эрфурта. У нас
сейчас много гостей с собственной прислугой.
Клерхен состроила гримаску за спиной своей госпожи, но та немедленно
согласилась: "Как-нибудь стерпятся", - решила она и, распорядившись, чтобы в
предоставленную ей комнату тотчас был перенесен ручной багаж, направилась к
выходу.
- Еще минутку, сударыня! - воскликнул Магер. - Осмелюсь попросить вас
об одной формальности. Дело в том, что мы имеем обыкновение всеми правдами и
неправдами вымаливать себе две-три строчки. Этот докучный обычай заведен не
нами, а Святой Германдадой{21}, его же не преступишь. Законы и обычаи
передаются из рода в род, я бы сказал, как наследственная болезнь. Смеем ли
мы надеяться на милость и снисхождение?
Дама улыбнулась, снова взглянув на дочь, и, едва сдерживая смех,
покачала головой.
- Ну конечно! Я совсем упустила из виду. Что положено, то положено. Он
умный малый, как я замечаю (она пользовалась обращением в третьем лице,
принятом во времена ее юности), начитанный и просвещенный. - И, воротившись
к столу, она взялась тонкими пальцами своей полуприкрытой руки за висевший
на шнурке мелок, который ей вручила хозяйка, и, все еще смеясь, - склонилась
над доской с именами постояльцев.
Она писала медленно, постепенно переставая смеяться, и только легкие,
как вздохи, шаловливые отголоски смеха еще свидетельствовали о ее потухавшей
веселости. Частое дрожание головы стало при этом - может быть, вследствие
неудобного положения - несколько более заметным.
На нее смотрели. С одной стороны - дочь, подняв красивые ровные брови
(она их унаследовала от матери) и насмешливо поджав губки, заглядывала ей
через плечо; с другой - на нее уставился Магер, отчасти чтобы наблюдать,
правильно ли она заполняет отмеченные красным рубрики, отчасти же из
провинциального любопытства, не чуждого злорадному удовлетворению, что вот
для кого-то пришло время, расставшись со всегда благодарной ролью
неизвестного, назвать и разоблачить себя. По каким-то причинам
письмоводитель и английский путешественник прекратили разговор и тоже
наблюдали за склоненной женщиной, выводившей буквы с почти детской
тщательностью.
Магер прочитал, прищурившись: "Вдова надворного советника Шарлотта
Кестнер, рожденная Буфф, из Ганновера, последнее местопребывание - Гослар;
родилась 11 января 1753 года в Вецларе. С дочерью и прислугой".
- Этого достаточно? - осведомилась надворная советница; и так как ей
сразу не ответили, заключила сама: - Конечно, достаточно.
Она сделала энергичное движение, чтобы положить мелок на стол, позабыв,
что он прикреплен к металлической подставке, и опрокинула ее.
- Какая неловкость! - воскликнула она, краснея, и снова быстро глянула
на дочь; та насмешливо скривила рот и потупилась. - Ну, это дело поправимое,
сейчас все будет в порядке. А теперь нам пора посмотреть комнату! - И
советница поспешно двинулась к двери.
Дочь, горничная, Магер и плешивый привратник, нагруженный чемоданами и
дорожными мешками, последовали за нею через сени к лестнице. Магер всю
дорогу только и делал, что щурился, а в перерывах быстро-быстро мигал
покрасневшими глазами и пустым взглядом уставлялся в пространство, открывая
при этом рот с видом если не глуповатым, то мечтательно-задумчивым. На
площадке второго этажа он заставил всех остановиться.
- Прошу прощения! - воскликнул он. - Умоляю великодушно простить, если
мой вопрос - это не просто неуместное любопытство... Ужели мы имеем честь
видеть в наших стенах госпожу надворную советницу Кестнер, мадам Шарлотту
Кестнер, рожденную Буфф из Вецлара?..
- Да, это я, - с улыбкой подтвердила старая дама.
- Я имею в виду... прошу прощения... Неужто же речь идет о Шарлотте -
короче Лотте Кестнер, рожденной Буфф из Немецкого дома, Немецкого орденского
дома{23} в Вецларе, бывшей...
- Именно о ней, любезный. Но я совсем не бывшая, а вполне настоящая и
очень бы хотела поскорей попасть в отведенную мне...
- Незамедлительно! - вскричал Магер и, наклонив голову, уже принял было
позу бегущего человека, но вдруг остановился, словно приросши к месту, и
всплеснул руками.
- Господи боже ты мой! - проговорил он с глубоким чувством. - Господи
боже ты мой! Госпожа советница! Да простит меня госпожа советница за то, что
мне не сразу удалось установить это тождество и обнять взором все
открывающиеся перспективы... Ведь это, можно сказать... гром среди ясного
неба. Значит, нашему дому выпала высокая честь и неоценимое счастье...
принимать... настоящую... подлинную... прообраз, если дозволено так
выразиться... Короче говоря, мне суждено... сейчас... перед Вертеровой
Лоттой...
- Вы не ошиблись, друг мой, - со спокойным достоинством отвечала
советница, попутно бросив строгий взгляд на хихикающую горничную. - И если
это послужит для вас лишним поводом поскорее проводить нас, усталых женщин,
в нашу комнату, то я буду искренне рада.
- В мгновение ока! - крикнул Магер и припустился по лестнице. - Комната
номер двадцать семь. Бог ты мой, ведь она на втором этаже! У нас, сударыня,
удобные лестницы, как вы можете убедиться, но если бы мы знали... Несмотря
на обилие гостей, без сомнения нашлась бы... Во всяком случае, комната
недурна, окна выходят на Рыночную площадь; надо думать, она придется по
вкусу... В ней проживали недавно господин майор Эглоффштейн с супругой,
приезжавшие с визитом к тетушке, обер-камергерше той же фамилии. В октябре
тринадцатого года там останавливался генерал-адъютант его императорского
высочества великого князя Константина. Это, так сказать, воспоминания
исторические. Ах, боже ты мой, что я там болтаю об исторических
воспоминаниях! Для чувствительного сердца они не могут идти ни в какое
сравнение... Еще только несколько шагов, сударыня! От площадки несколько
шагов вот по этому коридору. Все стены, как изволите видеть, свежевыбелены.
После постоя донских казаков в тринадцатом году нам пришлось все тщательно
ремонтировать: лестницы, комнаты, коридоры, гостиные. Последнее, на мой
взгляд, было уже излишне. Насильственные сдвиги мировой истории принудили
нас к этой мере; отсюда можно было бы извлечь мораль, что насилие временами
способствует обновлению жизни. Я, конечно, не хочу всю заслугу побелки дома
приписать одним казакам. У нас стояли также прусские войска и венгерские
гусары, не говоря уже о французах... Вот мы и у цели! Прошу пожаловать!
Он с поклоном распахнул дверь и пропустил их в комнату. Глаза женщин
беглым испытующим взором окинули накрахмаленные занавеси на обоих окнах, в
простенке между ними трюмо, не без тусклых пятен, две белые кровати с общим
маленьким балдахином и прочее убранство. Гравированный ландшафт с античным
храмом украшал собою одну из стен. Хорошо навощенный пол так и блестел
чистотою.
- Очень мило, - решила советница.
- Мы почтем себя счастливыми, если уважаемым дамам придется здесь по
вкусу. Когда что-нибудь понадобится, вот сонетка. О горячей воде я,
разумеется, позабочусь. Мы назовем себя счастливейшими из смертных, если
угодим госпоже советнице.
- Ну конечно же, голубчик. Мы простые люди и не избалованы. Спасибо,
любезный, - обратилась она к привратнику, который снимал с плеча и складывал
в угол багаж приезжих. - Спасибо и вам, мой друг, - и она отпустила Магера
кивком головы. - Мы всем ублажены и довольны и теперь хотели бы только
немного...
Но Магер стоял как вкопанный, молитвенно скрестив руки и вперившись
своими красноватыми глазами в лицо старой дамы.
- Великий боже! - произнес он. - Госпожа советница! Какое достойное
увековечения событие! Госпожа советница, должно быть, и понять не может
чувств человека, на которого нежданно-негаданно свалился подобный казус со
всеми его волнующими перспективами... Госпожа советница уже настолько
привыкла к своему, так сказать, священному для нас тождеству, что принимает
его легко и буднично и не может понять, что происходит с чувствительной
душой, с юных лет приверженной литературе, при знакомстве, прошу прощения, -
при встрече с особой, озаренной, если можно так выразиться, лучами поэзии и
как бы взнесенной огненными руками к небесам вечной славы...
- Вот что, мой друг, - с улыбкой остановила его советница, хотя
дрожание ее головы при словах коридорного усилилось, как бы служа им
подтверждением. (Горничная, стоя позади нее, с веселым любопытством
разглядывала его почти до слез растроганное лицо, а дочь с показным
равнодушием занималась в глубине комнаты раскладкой вещей.) - Друг мой, я
простая женщина, без претензий, человек такой же, как все; у вас же столь
необычная, высокопарная манера выражаться...
- Мое имя Магер, - пояснительно вставил коридорный. Он выговаривал
"Маахер" на своем мягком средненемецком наречии, и в этом звуке было что-то
молящее и трогательное. - Я, если это звучит не слишком самонадеянно,
являюсь фактотумом этого дома, - что называется, правой рукой фрау
Эльменрейх, хозяйки гостиницы. Она вдовствует уже много лет. Господин
Эльменрейх, к несчастью, еще в 1806 году пал жертвой событий при трагических
обстоятельствах, о которых здесь неуместно распространяться. В моей
должности, госпожа советница, да еще во времена, которые суждено было
пережить нашему городу, соприкасаешься со множеством людей; мимо нас
проходит немало примечательных лиц, примечательных по своему рождению или
заслугам, так что невольно перестаешь уже так пылко относиться к
соприкосновению с высокопоставленными, причастными к мировой истории особами
и носителями влиятельных, волнующих воображение имен. Это так, госпожа
советница! Но профессиональная избалованность и черствость - куда они
подевались? Во всю мою жизнь, признаюсь откровенно, мне не выпадало встречи,
так взбудоражившей мне душу и сердце, как сегодняшняя, поистине достойная
увековечения. Мне, как и многим людям, было известно, что почтеннейшая
женщина, прототип того вечно милого образа, продолжает здравствовать, и
именно в городе Ганновере. Теперь я окончательно убежден, что знал это. Но
мое знание не имело реальной основы, и мне никогда не приходила в голову
возможность оказаться лицом к лицу со священным для нас созданием. Я и
мечтать об этом не смел! Когда я проснулся нынешним утром, - всего несколько
часов назад, - я был убежден, что мне предстоит день, как сотни других,
заурядный день, исполненный обычных хлопот в конторе и у стола. Моя жена -
ибо я женат, госпожа советница, - мадам Магер, моя жена, которая возглавляет
здесь кухню, может засвидетельствовать, что я не чаял никаких необыкновенных
событий. Я был уверен, что вечером отойду ко сну тем же человеком, каким
встал утром. И вот! "Чего не чаешь, то вернее сбудется", гласит народная
мудрость! Да простит мне госпожа советница мое волнение и мою столь
неуместную болтливость. "Когда сердце полно, слов не удержишь", как говорит
народ на своем хотя и не очень литературном, но метком языке. Если бы
госпожа советница знали, какую любовь и уважение я, так сказать, с младых
ногтей питаю к нашему королю поэтов, великому Гете, и как я, веймарский
житель, горжусь тем, что мы вправе называть его своим... Если бы сударыня
знали, чем для моего сердца были всю жизнь именно "Страдания молодого
Вертера"... Но я молчу, госпожа советница, я отлично знаю, что не мне
рассуждать об этом... Хотя, с другой стороны, такое чувствительное
произведение ведь принадлежит всему человечеству и одинаково волнует души
великих и малых сих, тогда как творения вроде "Ифигении" и "Побочной дочери"
являются достоянием лишь высших слоев общества. Стоит только вспомнить,
сколь часто, умиленные душой, мы с мадам Магер при тусклой свечке склонялись
над этими божественными страницами, и вдруг отдать себе отчет, что вот
сейчас передо мной всемирно известная и бессмертная героиня романа во
плоти... такой же человек, как я... Ради бога, госпожа советница! - вскричал
он и хлопнул себя по лбу. - Я болтаю и болтаю, и вдруг меня как обухом
ударило; ведь я даже не осведомился, пила ли госпожа советница сегодня кофе?
- Благодарю вас, друг мой, - отвечала старая дама, со спокойным взором
и слегка подергивающимися уголками рта, внимавшая излияниям доброго малого.
- Мы сделали это в положенное время. Вообще же, мой милый господин Магер, вы
слишком далеко заходите в своих сравнениях и впадаете в крайность, попросту
смешивая меня или хотя бы то юное существо, которым я некогда была, с
героиней нашумевшей книжки. Вы не первый, кому мне приходится на это
указывать. Я это проповедую вот уже сорок четыре года. Правда, та
романтическая фигура обрела столь повсеместную жизнь, столь законченное и
прославленное существование, что каждый может прийти и сказать: из вас двоих
она-то и есть настоящая, - хотя здесь я, безусловно, буду возражать, - но
тем не менее девушка из романа очень отличается от меня тогдашней, о
нынешней я уже и не говорю. Всякий видит, например, что у меня глаза
голубые, в то время как Вертерова Лотта, как известно, черноглазая.
- Поэтическая вольность! - вскричал Магер. - Кто же этого не понимает -
поэтическая вольность! Но она, госпожа советница, ни на йоту не умаляет
существующего тождества! Пускай поэт воспользовался ею для маскарада, чтобы
слегка замести следы...
- Нет, - произнесла советница, задумчиво покачав головой, - черные
глаза это совсем другое.
- А если и так! - перебил ее Магер. - Пусть тождество даже и нарушается
маленькими отклонениями...
- Существуют гораздо большие, - настойчиво подчеркнула советница.
- ...но ведь совершенно нетронутым остается другое тождество -
тождество с самой собой, я хочу сказать, с той не менее легендарной особой,
чей портрет великий человек еще совсем недавно с такою теплотой нарисовал в
своих мемуарах; и если госпожа советница не до мельчайшей черточки Вертерова
Лотта, то она до последнего волоска Лотта Ге...
- Вот что, почтеннейший! - оборвала его советница. - Прошло немало
времени, покуда вы были так любезны указать нам нашу комнату, а теперь вы,
видимо, позабыли, что не даете нам воспользоваться ею.

Оставить заявку на описание
?
Отзывы Рид.ру — Лотта в Веймаре
5 - на основе 1 оценки Написать отзыв
1 покупатель оставил отзыв
По полезности
  • По полезности
  • По дате публикации
  • По рейтингу
5
19.06.2012 01:32
Великий Гете в бытность свою юридическим практикантом, повстречал в городе Вецларе очаровательную юную Шарлотту Буфф. Девушка поначалу не вызвала в нем никаких чувств, кроме закономерного восхищения ее красотой и добродетелью (своим многочисленным братьям и сестренкам она заменяла мать). Шарлотта на тот момент была уже помолвлена с неким подающим надежды, со всех сторон "положительным" Гансом-Христианом Кестнером, с которым у Гете завязалась крепкая дружба. Преданность и тихое счастье возлюбленных вызывала трепет в душе юного поэта, и он, хоть и не без содрогания, решился на авантюру: а именно стать "третьим лишним" в их отношениях, чтобы прожить, до мелочей прочувствовать эту жертвенную роль, и потом обо всем поведать миру. Так появился один из величайших сентиментальных романов о любви "Страдания юного Вертера", который принес мгновенную, оглушительную славу не только своему создателю, но и действующим лицам, которые без труда угадывались.
Шарлотта вышла за Кестнера и прожила ничем не примечательную жизнь, а овдовев, позволила своей юношеской фантазии (будто "бродяжно-божественный" Гете любил ее, а не их с Кестнером любовь) захватить уже порядком одряхлевшее воображение. И в 1816 году, в возрасте, ни много ни мало, 64-х лет, предприняла головоломную поездку в Веймар - якобы для того, чтобы навестить семейство младшей сестры, а на самом деле в надежде разжечь угаснувшее пламя (которое никогда и не горело) - устроить личное свидание с на тот момент уже общепризнанным Титаном; этакое старческое кокетство, одновременно уродливое и смешное в своей нелепости.
Именно этот эпизод и заинтересовал другого немецкого Гения - роман, написанный Манном в эмиграции в промежуток с 1936-го по 1939 год, повествует о тех волнительных для всего Веймара днях холодного сентября 1816 года, когда в их городе появилась сама "Вертерова Лотта".
Действие разворачивается нарочито неспешно - две трети романа занимает описание прибытия Шарлотты в гостиницу, вызванного этим прибытием ажиотажа; ее мысли, чаяния, ее версия давнишних событий. Один за другим почтенную старушку навещают посетители, каждый из которых играет свою роль: нагловатая художница-англичанка, охотница за автографами на собственноручных портретах знаменитостей (этакий эквивалент современных группи и папарацци; ее роль, как и роль толпы, жаждущей увидеть Лотту хоть одним глазком - показать невежество и пошлость масс, таким образом - выискивая в искусстве занозы реальности - принижая его до своего понимания); затем - Ример, помощник Гете, тайно его ненавидящий и винящий во всех своих неудачах (что дает яркое представление об окружении поэта); после него - Адель Шопенгауэр, тупая курица, сплетница и завистница (ее роль - показать отношение к Гете и его сыну в особенности в обществе, не брезгующем пересудами и предубеждением); и, в конце концов, сам Август фон Гете, разрушающий своим умом и достоинством, смиренным обожанием отца все наветы ядовитых языков - приглашающий мадам Кестнер отобедать с ними через три дня.
Далее на сцене появляется сам великий поэт. Применяя технику "потока сознания" Томас Манн помещает нас прямо в голову Гения, позволяя проследить малейшие волнения мысли и чувств, так сказать, из первых рук. Он принимает известие о нашумевшем прибытии без особого волнения, но готов выдержать предложенное испытание, считая это своего рода искуплением за грешки молодости.
Кульминация наступает стремительно, в предпоследней главе. Последняя представляет собой символический эпилог - аплодисменты и занавес. Пишу об этом, чтобы вас не испугали размеренность повествования с витиеватым злословием и вы не заскучали, зная, что впереди ждет гром и молния). Все ружья выстрелят, можете не сомневаться.
Читая между строк, сложно не заметить автобиографичность романа - проблема трагической обособленности Гения, вечного одиночества в толпе, самопожертвования, никем не замеченного на фоне видимого жертвоприношения. Ведь все горюют о мотыльке, который погибает в пламени, и никто не думает о свече, которая самоотверженно сгорает, чтобы дарить свет и тепло. Сомнения художника, раз за разом отдающего свое детище на растерзание коршунам, "ведущим себя так, будто у них в кармане твой просроченный вексель" (как потрясает история Авраама и Исаака, а ведь Аврааму лишь однажды было велено убить своего сына, а не снова и снова). Дух времени и его цикличность - национальные настроения немцев пост наполеоновской эпохи явно перекликаются с Третьим Рейхом. Легкая тоска, выраженная в образе Августа - ведь сам Томас Манн не был так благословлен детьми - они скорее терзались величием отца, однако, как и сын Гете, были далеки от отца в том смысле, что не могли служить ему ни собеседниками, ни поверенными.
Смелые и высокие мысли рассыпаны щедрой рукой. "Стихи - это поцелуй, который даришь миру". "Личность - высшее счастье смертных". "Время - дар, неприметный и добрый, если его чтишь и прилежно заполняешь; оно созидает в тиши, оно будит демонов". "Высшее и последнее воздействие искусства - обаяние". "Глубокомыслие должно улыбаться"...это только то, что само собой врезалось в память.
"Лотта в Веймаре" - роман о величии и ничтожестве, о творчестве и прозябании, о толпе и одиночестве, о росте и снисхождении, о смысле жизни и смысле искусства. Это крайне сложное, личное, философски-поэтическое полотно, предлагающее тем глубже погрузиться в состояние неприкаянного величия, чем вульгарнее трехсотстраничное пребывание в шкуре глупой старухи. Так много хочется еще сказать, но никакой рецензии не хватит - это творение слишком величественно, необхватно, оно ускользает от попытки анализа, оно выше, прекраснее, непостижимее. Это - жизнь, которую нужно прожить!
Нет 0
Да 3
Полезен ли отзыв?
Отзывов на странице: 20. Всего: 1
Ваша оценка
Ваша рецензия
Проверить орфографию
0 / 3 000
Как Вас зовут?
 
Откуда Вы?
 
E-mail
?
 
Reader's код
?
 
Введите код
с картинки
 
Принять пользовательское соглашение
Ваш отзыв опубликован!
Ваш отзыв на товар «Лотта в Веймаре» опубликован. Редактировать его и проследить за оценкой Вы можете
в Вашем Профиле во вкладке Отзывы


Ваш Reader's код: (отправлен на указанный Вами e-mail)
Сохраните его и используйте для авторизации на сайте, подписок, рецензий и при заказах для получения скидки.
Отзывы
Найти пункт
 Выбрать станцию:
жирным выделены станции, где есть пункты самовывоза
Выбрать пункт:
Поиск по названию улиц:
Подписка 
Введите Reader's код или e-mail
Периодичность
При каждом поступлении товара
Не чаще 1 раза в неделю
Не чаще 1 раза в месяц
Мы перезвоним

Возникли сложности с дозвоном? Оформите заявку, и в течение часа мы перезвоним Вам сами!

Captcha
Обновить
Сообщение об ошибке

Обрамите звездочками (*) место ошибки или опишите саму ошибку.

Скриншот ошибки:

Введите код:*

Captcha
Обновить