Валентина Валентина Роман \"Валентина\" раскрывает тему необычной женской судьбы. Юная девушка, окруженная великосветскими поклонниками, мучается от бессмысленности своей жизни и грезит о романтической любви. Однажды она встречает мужчину своей мечты... Это могло бы стать сюжетом бульварного романа, но под пером Жорж Санд превращается в сильное, полное глубокого психологизма повествование о выборе и жертвенности, о вечном противостоянии сердца и разума, о сложных, многогранных отношениях мужчины и женщины, которым любовь отнюдь не приносит счастья. АСТ 978-5-17-068169-3
168 руб.
Russian
Каталог товаров

Валентина

Временно отсутствует
?
  • Описание
  • Характеристики
  • Отзывы о товаре
  • Отзывы ReadRate
Роман "Валентина" раскрывает тему необычной женской судьбы. Юная девушка, окруженная великосветскими поклонниками, мучается от бессмысленности своей жизни и грезит о романтической любви. Однажды она встречает мужчину своей мечты... Это могло бы стать сюжетом бульварного романа, но под пером Жорж Санд превращается в сильное, полное глубокого психологизма повествование о выборе и жертвенности, о вечном противостоянии сердца и разума, о сложных, многогранных отношениях мужчины и женщины, которым любовь отнюдь не приносит счастья.
Отрывок из книги «Валентина»
ПРЕДИСЛОВИЕ


"Валентина" - второй опубликованный мною роман после "Индианы", имевшей
успех, которого я никак не мог ожидать. В 1832 году я вернулся в Берри и с
удовольствием взялся живописать природу, с детства знакомую мне. Еще в ту
пору я чувствовал настоятельную потребность описать ее; но в силу некоего
феномена, сопутствующего всем глубоким движениям души, как нравственного,
так и интеллектуального порядка, как раз то, что просится под перо,
страшнее всего представить на суд читателя. Этот бедный уголок Берри, эта
никому не известная Черная долина, этот ничуть не величественный, ничем не
поражающий, неброский пейзаж, которым восхищаешься, только полюбив его, -
таково было святилище моих самых первых, самых длительных, самых
неотступных мечтаний. Прошло двадцать два года с тех пор, как я жил под
этими искалеченными деревьями, у этих ухабистых дорог, среди этого
привольно разросшегося кустарника, вблизи ручейков, по берегам которых не
страшатся бродить лишь дети да стада. Все это было полно очарования только
для меня одного и не стоило того, чтобы предлагать его взорам равнодушных.
К чему открывать инкогнито этого неприметного края, где нет обширных и
живописных ландшафтов, где ничто не связано с великими историческими
воспоминаниями, которые могли бы возбудить интерес или хотя бы
любопытство? Мне чудилось, будто Черная долина - это я сам, это рамка,
одеяние моей собственной жизни, и как непохожи они на блестящие убранства
и как мало созданы для того, чтобы пленять взоры людей. Знай я, что мои
произведения получат такой отзвук, думаю, я ревниво, как святыню, укрыл бы
этот край, которого до меня, быть может, никогда не касались мысль
художника, мечтания поэта. Но я не знал, даже не думал об этом. Я не мог
не писать, и я писал. Я поддался тайным чарам, разлитым в родном воздухе,
обвевавшем меня чуть ли не с колыбели. Описательная часть моего романа
понравилась. Фабула же вызвала достаточно резкую критику, направленную
против пресловутой, приписываемой мне, антиматримониальной доктрины,
которую я, по всеобщему утверждению, уже начал проповедовать в "Индиане".
И в первом и во втором романе я показывал опасности и беды опрометчиво
заключаемых браков. Если послушать критиков, так я не роман написал, а сам
того не ведая, проповедую учение Сен-Симона; между тем тогда я еще не
задумывался над социальными недугами. Я был слишком молод и умел лишь
видеть и запечатлевать факты. Возможно, я на том бы и остановился,
повинуясь своей природной лености и той любви к внешнему миру, которая
одновременно и счастье и беда людей искусства. Но случилось иначе -
критика, пусть и педантичная, побудила меня размышлять глубже и глубже
вникать в первопричины явлений, меж тем как до сих пор я видел лишь их
последствия. Но меня столь ядовито осуждали за то, что я корчу из себя
вольнодумца и философа, что в один прекрасный день я спросил себя: "А уж
не заняться ли мне и в самом деле философией?".
Жорж Санд. Париж, 27 марта 1852 г.




ЧАСТЬ ПЕРВАЯ



1


Есть в юго-восточной части Берри край, всего несколько лье в
окружности, ни с чем не сравнимого очарования. Он пересечен трактом Париж
- Клермон, вдоль которого тянутся обжитые земли, и вряд ли путешественник
может даже заподозрить, что тут же, по соседству, расположены красивейшие
ландшафты. Но если путник в поисках тишины и сени свернет на одну из
многочисленных тропок, отходящих от тракта и прихотливо вьющихся среди
высоких откосов, то уже через несколько шагов он обнаружит прохладу и
мирный пейзаж, светло-зеленые луга, меланхоличные ручейки, купы ольхи и
ясеня, словом - пленительно-нетронутую природу пасторалей. И пусть не
надеется на протяжении многих лье увидеть каменный дом, крытый шифером.
Разве что тоненькая струйка голубоватого дыма, дрожа и расплываясь в
воздухе, поднимется над листвой, извещая о близости соломенной кровли; и
если позади орешника, густо покрывающего пригорок, он заметит шпиль
церквушки, то через несколько шагов взору его откроется деревянная
колоколенка с изъеденной мхом черепицей, десяток далека разбросанных друг
от друга домиков, окруженных плодовыми садами и конопляниками, ручей,
через который переброшены три бревна, заменяющие мост, кладбище - всего
один квадратный арпан земли, обнесенный живой изгородью, - четыре вяза,
посаженные в шахматном порядке, развалины башни. Словом, он обнаружит то,
что в здешнем краю именуют селением.
Ничто не сравнимо с покоем этих глухих деревенек. Сюда еще не проникали
ни роскошь, ни искусства, ни ученая страсть к исканиям, ни сторукое
чудище, именуемое промышленностью. Революции прошли здесь почти
незамеченными, а последняя война, еле уловимый след которой хранит здешняя
земля, была войной гугенотов с католиками, да и то воспоминания о ней
поблекли, выветрились из памяти людской, и на ваши расспросы местные
жители ответят, что происходило все это по меньшей мере две тысячи лет
назад; ибо главная добродетель сего племени хлебопашцев - полнейшая
беззаботность насчет всяких древностей. Смело обойдите этот край вдоль и
поперек, молитесь его святым, пейте воду из его колодцев без малейшего
риска выслушать неизбежные рассказы о феодальных временах или, на худой
конец, легенды о местных чудотворцах. Степенный и замкнутый нрав
крестьянина - одно из главных очарований этого края. Ничему он не
удивляется, ничто его не привлекает. Он даже головы не повернет, когда вы
вдруг возникнете перед ним на тропке, и если вы спросите у него дорогу в
город или на ферму, он вместо ответа предупредительно улыбнется, как бы
говоря, что такими незатейливыми шуточками его не проведешь. Беррийский
крестьянин не может поверить, что человек идет куда-то и сам не знает
толком куда. Разве что его пес соблаговолит побрехать вам вслед, детишки
попрячутся за изгородь, лишь бы не стать мишенью ваших взглядов или ваших
расспросов, а самый крохотный, не поспевший за бросившимися врассыпную
братьями, непременно шлепнется от страха в канаву и завопит во все горло.
Но самым невозмутимым действующим лицом будет огромный белый вол,
неизменный старейшина всех пастбищ: он уставится на вас из гущи кустов,
как бы сдерживая своих собратьев быков, потревоженных вашим вторжением и
настроенных поэтому менее степенно и благожелательно.
За исключением этого неизбежного при первой встрече холодка в отношении
к чужеземцу, местный хлебопашец, в общем, добр и гостеприимен наподобие
здешней мирной сени, здешних благоуханных лугов.
Часть этой местности, заключенная меж двух небольших речушек, особенно
примечательна густой, мрачной окраской своей растительности, за что и дано
ей название Черная долина. Все ее немногочисленное население ютится в
разбросанных по долине хижинах и нескольких доходных фермах. Наиболее
обширная из них зовется Гранжнев; но и здесь все очень скромно и не
выделяется на фоне столь же неприхотливого пейзажа. Ведет к ней кленовая
аллея, и рядом с деревенскими строениями протекает Эндр, который здесь не
шире простого ручейка и тихо вьется среди камышей и желтых полевых ирисов.
Первое мая у жителей Черной долины считается днем праздничным с
неизбежным в таких случаях гуляньем. В дальнем конце долины, примерно в
двух лье от центральной ее части, где как раз стоит Гранжнев, устраивается
деревенское празднество, на которое, как положено, устремляется вся
округа, начиная с супрефекта департамента, кончая красоткой швеей, еще с
вечера наплоившей жабо его превосходительству; от высокородной владелицы
замка до последнего овчара (местное словечко!), чья коза да барашек живут
за счет господских изгородей. Все это ест на лужайке, танцует на лужайке,
с большим или меньшим аппетитом, с большим или меньшим пылом; все это
сходится сюда, чтобы показать свою коляску или своего осла, кто в рогатом
чепчике, кто в шляпке из итальянской соломки, кто в деревянных сабо, кто в
туфельках из турецкого атласа, кто в шелковом платье, а кто и в юбке из
холстины. Это счастливый день для местных красавиц, день корыстного суда,
а то и просто пересудов над женской красотой, когда при безжалостном свете
яркого солнца чуть сомнительным салонным прелестям приходится выдерживать
нелегкое состязание со свежестью, здоровьем, сияющей молодостью сельских
девиц; ареопаг составлен из судей мужского пола всех состояний и рангов,
прения сторон происходят под звуки скрипки, в облаках пыли, под
перекрестным огнем взглядов. Поэтому собравшиеся становятся свидетелями
многих заслуженных триумфов, заглаженных обид; сколько здесь разрешится
затянувшихся тяжб, и все это будет отмечено в анналах жеманства. День
сельского праздника, первое мая, здесь, как и по всей Франции, - великий
повод для тайного соперничества между дамами из соседнего городка и
принарядившимися поселянками из Черной долины.
Как раз Гранжнев с самого раннего утра превратился в грозный арсенал
наивных обольщений. Дело происходило в просторной низкой комнате, куда
свет проникал в окна с частым переплетом; стены были оклеены обоями ярких
тонов, что никак не вязалось с почерневшими от копоти балками потолка, с
массивными дубовыми дверями и неуклюжим ларем. В этом скромно обставленном
помещении, где довольно изящная современная мебель лишь подчеркивала
классический деревенский стиль, господствовавший здесь со дня основания
фермы, вертелась перед зеркалом в золоченой раме хорошенькая
шестнадцатилетняя девушка, в последний раз оправляя свой скорее богатый,
чем изящный туалет, и, казалось, даже тусклое зеркальное стекло с умыслом
клонится вперед, чтобы самому полюбоваться такой красотой. Но Атенаис,
единственная наследница славного фермера, была так юна, так румяна, так
радовала глаз своей прелестью, что казалась еще грациознее и естественней
даже в этом чересчур пышном наряде. Пока она в десятый раз оправляла
складки своего тюлевого платья, ее мать, присев перед дверью и засучив по
локоть рукава, замешивала в бадье отруби с водой, а вокруг в благоговейном
ожидании часа кормежки выстроилась рядами целая компания уток. Живой и
игривый солнечный луч, проскользнув в открытую дверь, упал на разряженную
румяную прелестную девицу, ничуть не похожую на свою дородную загорелую
матушку, одетую в платье из грубой шерстяной ткани.
Из дальнего угла комнаты за Атенаис молча наблюдал юноша в черном
костюме, небрежно раскинувшийся на кушетке. Но лицо его отнюдь не выражало
той детски экспансивной радости, которая проглядывала в каждом движении
девушки. Время от времени еле заметная насмешливая и снисходительная
улыбка трогала его длинные, тонкие, подвижные губы.
Господин Лери, вернее - просто дядюшка Лери, как обычно и по сей день
величают его крестьяне, которым он долгое время был ровней и приятелем,
мирно сидел в сторонке, грея обутые в белые чулки ноги у очага, где, по
деревенскому обычаю, в любое время года жгли хворост. Этот почтенный, еще
вполне бодрый отец семейства щеголял в полосатых штанах, жилете в
цветочек, длинном сюртуке и носил косичку. Косичка считается пережитком
стародавнего кокетства и постепенно исчезает из употребления на всей
французской земле. Но Берри меньше прочих провинций пострадала от
покушений цивилизации, и даже в наши дни верные косичке беррийцы, особенно
из сословия землепашцев - полубуржуа-полудеревенщина - не признают иной
прически. В дни их юности косичка была первым шагом к аристократическим
замашкам, и ныне они сочли бы себя униженными, лишись их глава этой
социальной привилегии. Дядюшка Лери стойко защищал свою косичку от атак
насмешницы дочки и, будучи нежнейшим из отцов, выполнявшим любые капризы
Атенаис, отказывал ей только в этом.
- Да ну же, матушка, - сказала Атенаис, поправляя золотую пряжку
муарового пояса, - когда же ты кончишь кормить своих уток? Ведь ты еще не
одета. Так мы никогда не выберемся.
- Терпение, дочка, терпение, - ответила тетушка Лери, раздававшая с
достохвальным беспристрастием корм птице, - пока будут запрягать
Любимчика, я сто раз успею одеться. Да и возни мне не так много, не то что
тебе, дочка! Я, слава те господи, не молоденькая, да и в молодые годы не
было у меня ни досуга, ни денег принарядиться. Я по два часа перед
зеркалом не вертелась!
- Что ж, вы меня упрекать собрались? - надувшись, проговорила Атенаис.
- Нет, дочка, и не думаю, - возразила старуха. - Веселись, наряжайся,
дитя мое, живем мы в достатке, пользуйся плодами родительских трудов. Нам,
старикам, уж и богатство ни к чему... А главное, когда привыкнешь к
бедности, тут уж трудно отвыкнуть. За свои денежки я могла бы барыней
сидеть, да нет, не выходит; так на же тебе, все в доме должна своими
собственными руками переделать... Но ты, дочка, веди себя как знатная
дама, не зря мы тебе дали подходящее воспитание - такова была воля твоего
батюшки; тебе батрак неровня, и твой муж небось будет рад-радешенек, что
возьмет такую белоручку.
Вытирая бадью, тетушка Лери продолжала разглагольствовать не так
здраво, как пылко, и под конец улыбнулась юноше, вернее - состроила
гримасу. Тот сделал вид, что ничего не замечает, а дядюшка Лери,
созерцавший пряжки своих полуботинок в состоянии блаженного безумия, столь
милого сердцу отдыхающего крестьянина, поднял слипающиеся глаза к своему
будущему зятю, как бы желая порадоваться его радостью. Но будущий зять,
стремясь уклониться от этой безмолвной учтивости, поднялся, прошел в
другой конец комнаты и обратился к мадам, Лери:
- Не пора ли запрягать лошадь?
- Иди, сынок, иди, пожалуй. Я тебя не задержу, - ответила почтенная
старушка.
Племянник уже подошел к двери, как вдруг на пороге показалось новое,
пятое действующее лицо, чей внешний облик и костюм составляли
удивительнейший контраст с внешностью и нарядом обитателей фермы.

Оставить заявку на описание
?
Штрихкод:   9785170681693
Аудитория:   Общая аудитория
Бумага:   Газетная
Масса:   170 г
Размеры:   165x 104x 25 мм
Тираж:   3 000
Литературная форма:   Роман
Сведения об издании:   Переводное издание
Тип иллюстраций:   Без иллюстраций
Переводчик:   Жаркова Надежда
Отзывы
Найти пункт
 Выбрать станцию:
жирным выделены станции, где есть пункты самовывоза
Выбрать пункт:
Поиск по названию улиц:
Подписка 
Введите Reader's код или e-mail
Периодичность
При каждом поступлении товара
Не чаще 1 раза в неделю
Не чаще 1 раза в месяц
Мы перезвоним

Возникли сложности с дозвоном? Оформите заявку, и в течение часа мы перезвоним Вам сами!

Captcha
Обновить
Сообщение об ошибке

Обрамите звездочками (*) место ошибки или опишите саму ошибку.

Скриншот ошибки:

Введите код:*

Captcha
Обновить