Назову себя Гантенбайн Назову себя Гантенбайн «Назову себя Гантенбайн» — один из значительнейших произведений модернистской литературы ХХ века. Роман, являющийся своеобразным эталоном европейского понимания стиля «сад расходящихся тропок», рожденного в древности в Китае, но впоследствии достигшего кульминации в латиноамериканской литературе. Мотив двойничества — вообще ключевой для творчества Фриша — получает в романе «Назову себя Гантенбайн» совершенно иное звучание, поскольку читатель имеет дело даже не с реальными и вымышленными персонажами, но с двумя персонажами равнозначными, действующими в параллельных ветвях единой реальности. При этом понять, кто из них более «истинен», очень и очень нелегко… АСТ 978-5-17-069038-1
146 руб.
Russian
Каталог товаров

Назову себя Гантенбайн

Временно отсутствует
?
  • Описание
  • Характеристики
  • Отзывы о товаре
  • Отзывы ReadRate
«Назову себя Гантенбайн» — один из значительнейших произведений модернистской литературы ХХ века. Роман, являющийся своеобразным эталоном европейского понимания стиля «сад расходящихся тропок», рожденного в древности в Китае, но впоследствии достигшего кульминации в латиноамериканской литературе. Мотив двойничества — вообще ключевой для творчества Фриша — получает в романе «Назову себя Гантенбайн» совершенно иное звучание, поскольку читатель имеет дело даже не с реальными и вымышленными персонажами, но с двумя персонажами равнозначными, действующими в параллельных ветвях единой реальности. При этом понять, кто из них более «истинен», очень и очень нелегко…
Отрывок из книги «Назову себя Гантенбайн»
НАЗОВУ СЕБЯ ГАНТЕНБАЙН
Роман
Mein Name sei Gantenbein 1960-64


Те, кто там был, последние, кто говорил с ним, случайные какие-то
знакомые, уверяют, что в тот вечер он был такой же, как всегда, веселый,
совсем не надменный. Ужинали славно, но не роскошно; болтали много,
довольно-таки содержательно, и он, по крайней мере вначале, был, кажется, не
тише других. Кто-то говорит, что удивился тогда усталому взгляду, с каким он
слушал, но время от времени он подавал голос, чтобы не сидеть безучастно,
острил, то есть держался как обычно. Потом вся компания отправилась еще в
какой-то бар, где сперва стояли в пальто, а затем подсели к другим, которые
не знали его; может быть, поэтому он и притих. Он заказал только кофе. Когда
он потом вернулся из уборной, говорят они, он был бледен, но заметили это,
собственно, лишь тогда, когда он, уже не садясь больше, извинился, сказал,
что поедет домой, что вдруг почувствовал себя неважно. Попрощался он
коротко, без рукопожатий, походя, чтобы не прерывать разговора. Кто-то еще
сказал: "Погоди, мы ведь здесь тоже ночевать не собираемся!" Но задерживать
его, говорят они, не удалось, и, когда гардеробщица принесла наконец пальто,
он не надел его, а только перекинул его через руку, словно бы торопился. Все
говорят, что пил он немного, и они даже усомнились, действительно ли он
почувствовал себя плохо, не просто ли это предлог уйти; он улыбнулся. Может
быть, у него еще какое-то свидание. Дамы польстили ему своим подтруниванием;
он как бы согласился с их подозрениями, но не сказал больше ни слова.
Пришлось его отпустить. Не было еще даже полуночи. Когда потом заметили на
столе его забытую трубку, было уже поздно бежать вдогонку... Смерть
наступила, по-видимому, вскоре после того, как он сел в машину; подфарники
были включены, мотор тоже, мигалка загоралась и гасла, словно он вот-вот
отъедет от тротуара.
207
Он сидел прямо, запрокинув голову, вцепившись обеими руками в
разорванный воротник, когда подошел полицейский, чтобы посмотреть, почему не
отъезжает машина с заведенным мотором. Смерть была, по-видимому, мгновенная,
и, по словам тех, кого при этом не было, легкая -- я не могу этого
представить себе, -- такой смерти можно только пожелать...
Я представляю себе:
Таким мог бы быть конец Эндерлина.
Или Гантенбайна?
Скорее Эндерлина.
Да, говорю и я, я его знал. Что это значит? Я представлял его себе, а
теперь он отшвыривает мне мои представления назад, как хлам; ему не нужно
больше историй, как не нужны одежды.

Я сижу в баре, среди бела дня, поэтому наедине с барменом, который
рассказывает мне свою жизнь. Почему, собственно? Он говорит, а я слушаю, пью
заодно и курю, жду кого-то, читаю газету. Вот как дело было! -- говорит он,
моя стаканы. Он вытирает вымытые стаканы. Да, говорит он еще раз, так было
дело! Я пью -- я думаю: человек что-то испытал, теперь он ищет историю того,
что испытал...

Он был моего возраста, я следовал за ним с той минуты, когда он вышел
из своей машины, кажется "ситроена", захлопнул дверцу и сунул в брючный
карман связку ключей. Требовался общий облик. Собственно, я собирался
сходить в музей, сперва позавтракать, потом сходить в музей, поскольку
профессиональные мои дела были закончены, а знакомых у меня в этом городе не
было, и привлек он к себе мое внимание по чистой случайности, не знаю чем,
движением головы, что ли, таким, словно у пего что-то чешется: он закуривал
сигарету. Я увидел это в тот самый момент, когда и сам хотел закурить; я не
стал закуривать. Я пошел за ним, еще не увидев его лица, направо, бросив
сигарету без промедления и без поспешности. Это было в районе Сорбонны, в
первой половине дня. Словно что-то почуяв, он вернулся к машине, чтобы
проверить, действительно ли запер дверцы, полез за ключами не в тот карман.
Я между тем притворился, будто рассматриваю афишу, и закурил, чтобы
отличаться от него, трубку. Я уже испугался было, что он сядет в машину и
уедет, покуда я делаю вид, что читаю афишу, репертуар ТНП1. Но он -- я
услыхал, как хлопнула дверца машины, и обернулся -- пошел пешком, и я, таким
образом, мог пойти вслед за ним. Я разглядел его походку, его одежду, его
движения. Примечательна была лишь его манера загребать при ходьбе руками. Он
явно спешил. Я шел за ним, квартал за кварталом, по направлению к Сене, хотя
бы лишь потому, что больше мне в этом городе нечего было делать. Теперь он
нес кожаную папку, а в первый раз, как я вспомнил, он отошел от машины без
папки.
Оттесненный на полосатой пешеходной дорожке встречной толпой, я потерял
его из виду и готов был уже опять сдаться; но другая толпа, торопясь перейти
улицу до красного света, подтолкнула меня вперед. Не желая того, я пошел
дальше. Я хорошо знаю, что из этого ничего не выйдет; раньше или позже
любой, за кем я слежу, исчезнет в какой-нибудь двери или вдруг подзовет
такси, а когда мне тоже удается схватить свободное такси, догонять всегда
уже поздно, и мне остается только ехать в гостиницу, чтобы плюхнуться на
кровать в одежде и башмаках, измотавшись от этих хождений без толку... Это у
меня какой-то заскок!.. Итак, я уже сдался было, радуясь, в сущности, что
преследование можно не продолжать, как вдруг увидел его снова; я узнал его
по взмахам рук. Хотя день только начинался, на нем был темный вечерний
костюм, как если бы он возвращался из оперы. Это-то, может быть, и связывало
меня с незнакомцем, воспоминание об одном утре, когда я в темном вечернем
костюме возвращался от одной женщины. Что я слежу за ним, он еще не
почувствовал или уже не чувствовал. Между прочим, он был без шляпы, как я.
Хотя он спешил, двигался он не быстрее, чем я, которому нельзя было обращать
па себя внимание такой же поспешностью, а надо было идти, как все прочие;
поэтому от квартала к кварталу он немного вырывался вперед, тем более что я
готов был прекратить бесцельное преследование, но потом, перед красным
светом, мы каждый раз снова оказывались в одной куче. Лица его я все еще не
видел; только было один раз я с ним поравнялся, воспользовавшись прогалом в
толпе, как он поглядел в другую сторону.

1 "Театр Нуво Паризьен" -- название одного из парижских театров.

Другой раз он остановился перед витриной, так что лицо его я смог бы
увидеть в отраженье, но я не стал с ним заговаривать; лицо его не
требовалось -- я зашел в первый попавшийся бар, чтобы наконец
позавтракать...
У следующего, которого я взял на заметку, кожа была такая, какая бывает
только у американцев, молоко с веснушками, мыло, не кожа. Тем не менее я
пошел за ним. Я дал ему, глядя сзади, лет тридцать пять; прекрасный возраст.
Я только что забронировал место, чтобы лететь обратно, и собирался,
собственно, проболтаться оставшиеся часы, может быть, в Сентрал-парке.
Sorry!1 -- сказал он, потому что толкнул меня, и я оглянулся, но увидел его
только сзади. На нем было шиферно-серое пальто, я с любопытством ждал, куда
он меня поведет. Он и сам, казалось порой, этого не знал, медлил и тоже,
казалось, что-то потерял в этом Манхэттене. Чем дольше мы шли, тем
симпатичней он мне становился. Я размышлял: на что он живет, кем работает,
какая у него квартира, что он уже испытал в жизни и чего -- нет, о чем
думает, когда ходит вот так среди миллионов других людей, и кем он считает
себя. Я видел его светловолосую голову над шиферно-серым пальто, и мы только
что пересекли 34-ю улицу, когда он вдруг остановился, чтобы закурить
сигарету; я заметил это слишком поздно, так что по оплошности уже прошел
мимо, когда он сделал несколько первых затяжек, а то бы я, может быть,
воспользовался случаем вежливо предложить свою зажигалку, чтобы вступить с
ним в разговор. Когда я оглянулся, у него уже не было волос на голове, и я,
конечно, сразу подумал, что это не может быть он, видимо, я потерял его в
толпе и спутал с другим, шиферно-серых пальто сколько угодно. Тем не менее я
испугался, когда он вдруг оказался пятидесятилетним мужчиной. Этого я никак
не ждал. Can I help you?2 -- спросил он, и, так как в помощи я не нуждался,
он пошел дальше своей дорогой, с дымкой над плечом. День стоял голубой,
солнечный, но ветреный, в тени было адски холод-
1 Простите! (англ.)
2 Не могу ли я помочь вам? (англ.)

но; освещенные солнцем небоскребы отражались в стеклянных стенах
теневой стороны, и останавливаться на холоде этих ущелий было невозможно.
Почему бы ему не быть пятидесятилетним мужчиной? Требовалось его лицо.
Почему бы не лицо с лысиной? Мне хотелось еще раз взглянуть на него спереди,
но это не получилось; шел он, правда, спокойнее, чем тот, более молодой, он
вдруг исчез в каком-то подъезде, и, хотя я последовал за ним -- я помедлил
не больше двух-трех секунд, -- увидеть успел я только, как он вошел в лифт,
бронзовые дверцы которого -- ими управлял негр в форменной куртке --
медленно (как в крематории), неудержимо закрылись; правда, я сразу же,
бросив и свою сигарету в непременное в этой стране ведро с песком, вскочил в
следующий, соседний лифт и стоял в тесноте, как все другие, которые, едва
войдя, называли номер этажа и выходили, когда выкликали их номер; я стоял и
смотрел, как вспыхивают юркие номера, -- стоял под конец наедине с негром и
пожал плечами, когда он спросил меня, куда же мне -- в этом здании было
сорок семь этажей...

Человек что-то испытал, теперь он ищет соответствующую историю, нельзя,
кажется, долго жить, что-то испытав, если испытанное остается без всякой
истории, и подчас я представлял себе, что у кого-то другого есть точная
история того, что испытал я...
(Не у бармена, нет.)

Рассвет за открытым окном вскоре после шести был как стена скалы, серая
и без трещин, гранит; из этого гранита, как крик, но беззвучно, вдруг
вырывается лошадиная голова с выкаченными глазами, с пеной на зубах, ржет,
но беззвучно, живая тварь, она попыталась выскочить из гранита, что с
первого разбега не удалось и никогда, я вижу, никогда не удастся, лишь
голова с летящей гривой вырвалась из гранита, дикая голова, охваченная
смертельным страхом, туловище застряло, и безнадежно белые, безумные глаза
глядят на меня, ища милосердия...
Я зажег свет.
211
Я лежал без сна.
Я видел:
...грива из красной терракоты, внезапно застывшая, безжизненная,
терракота или дерево с белыми, как мел, зубами и блестящими черными
ноздрями, все искусно раскрашено, лошадиная голова беззвучно и медленно
уходит назад в скалу, и скала беззвучно смыкается, без трещин, как рассвет
за окном, серый гранит, как на Сен-Готарде; в долине, глубоко внизу, далеко
шоссе, виражи, полные пестрых автомобилей, и все они катятся в Иерусалим (не
знаю, откуда я это знаю), колонна маленьких пестрых автомобилей, словно
игрушечных.
Я позвонил.
За окном шел дождь.
Я лежал с открытыми глазами.
Когда сестра наконец пришла и спросила, в чем дело, я попросил ванну,
чего, однако, без разрешения врача было невозможно добиться в эти часы;
взамен она дала мне соку и призвала меня образумиться; я должен спать,
сказала она, чтобы завтра быть в хорошем состоянии, тогда в субботу меня
выпишут, и погасила свет...
Я представляю себе:
Когда ночная сестра, молодая латышка (ее звали Эльке), наконец
приходит, она видит пустую кровать: больной сам напустил ванну. Он вспотел,
и, поскольку ему хочется выкупаться, он стоит голый в облаках пара, когда
вдруг слышит ее упреки, еще не видя ее, Эльке, которая ужасается и
утверждает, что он сам не знает, что делает. Только когда она закрывает окно
и серая муть, которая заволокла и зеркало, постепенно рассеивается, до
сознания больного доходит, что он голый; он улыбается. Он должен лечь в
постель, говорит она, должен немедленно закрыть крап, и, поскольку он не
делает этого, сделать это она хочет сама; но тут голый преграждает ей путь,
и, поскольку сейчас под рукой у него нет ничего другого, чтобы прикрыться
перед девушкой, он прибегает к шутке: "Я Адам!" Она не находит это смешным.
Он не знает, почему он смеется. Почему ему вздумалось принимать ванну в это
время, спрашивает она профессионально, к тому же без разрешения врача? И
быстро достает из шкафа мохнатое полотенце, надеясь прекратить эту чепуху;
она подает ему полотенце, чтобы он
212
не простудился, без слов, а он смотрит на нее так, словно видит Эльке
впервые. Девушка с водянисто серыми или зеленоватыми глазами. Он берет ее за
плечи. Девушка с белесыми волосами и большими зубами-- "Что это такое!" --
говорит она, а он, не отнимая рук от ее плеч, слышит свой голос: "Я Адам, а
ты Ева!" Это звучит покамест как шутка; она не решается кричать в больнице в
ночное время и только нажимает на кнопку звонка, другой рукой отбиваясь от
этого сумасшедшего, отбиваясь с внезапным страхом, после того как он
осторожно снимает у нее с головы чепчик, голубой с красным крестом. Ее лицо
он знает уже несколько недель, но волосы ее новы, ее белесые, распущенные и
растрепанные теперь волосы. Он не хочет причинять Эльке боли, он хочет
только говорить: я Адам, а ты Ева! -- и держит ее волосы так, что она уже не
может шевельнуть головой. Ты слышишь меня? -- спрашивает он. Ей нужно было
только улыбнуться, Еве в роли ночной сестры, студентке и прибалтийской
крестьянке с зелеными глазами и лошадиной челюстью, только улыбнуться, чтобы
все опять стало шуткой. Но она, вылупив глаза, глядит на него. Он, кажется,
не знает, что стоит нагишом. Она больше не отбивается, он ведь и не замечает
этого; она старается только выхватить у него свой голубой чепчик, но
безуспешно, хотя в коридоре тем временем появился дежурный врач. Он твердит
свое -- дежурный врач, конечно, вообще не понимает, в чем дело, -- твердит,
как учитель иностранного языка, который хочет вдолбить что-то в головы
учеников повторением: "Я Адам, а ты Ева, я Адам, а ты Ева!" -- а Эльке,
беспомощная, как будто перед ней пьяный, кричит не на него, а на дежурного
врача: почему тот стоит и не помогает ей. А ведь ничего плохого с ней при
этом не происходит. Дежурный врач, держа руки в карманах белого халата,
стоит как вкопанный, ухмыляясь, он не уверен, что не несет ответственность
за это безобразие, voyeur1, хоть и поневоле. Что ему делать? Только когда
голый замечает, что они, даром что Адам и Ева, не одни в этом коридоре, и
подходит к дежурному врачу, ухмылка с лица врача сходит, но и сейчас он не
вынимает рук из карманов белого своего халатика. "Кто вы такой?" --
спрашивает голый, как будто он ни
1 Зритель (франц.).
213
разу не видел этого врача. Все еще держа руки в карманах белого своего
халатика, который отличает его от голого, врач допускает большую оплошность,
чем ухмылка: он обращается к голому по фамилии. Приветливо. Но с этого
момента все кончено. Непоправимо. Эльке, избавленная от угрозы с его
стороны, приводит в порядок свои волосы. "Вы дьявол!" -- говорит он, и врач
наконец вынимает руки из белого своего халатика, чтобы схватиться за перила
лестницы, чтобы отступить, пятясь. "Вы дьявол!" -- говорит голый, не
переходя на крик, но решительно, как только этот в белом вздумал снова
остановиться и что-то сказать. "Вы дьявол, вы дьявол!" И Эльке, опять уже в
дурацком чепчике на белесых своих волосах, пытается успокоить его, но
безуспешно. Он, голый, и не подумает возвращаться в свою палату. Он
устремляется к лифту, который, однако, сейчас не на этом этаже, и, поскольку
долго ждать он не может, он бежит вниз по лестнице -- мимо дежурного врача
-- так неожиданно, что врачу и Эльке остается только переглянуться...
Две минуты спустя, явно не будучи задержан и оторопевшим привратником,
он действительно шагает по улице, куда не выходил уже несколько недель, мимо
людей, которые стоят в ожидании трамвая под блестящими от дождя зонтиками,
не веря глазам своим: голый, в чем мать родила, не обращая внимания на
дорожные знаки, пересекает наискось улицу по направлению к университету.
Остановившись посреди улицы, он проверяет свои наручные часы -- кроме них,
на нем ничего нет; из-за него приходится резко затормозить велосипедисту,
подручному из булочной, который ехал насвистывая, тот падает,
поскользнувшись на мокрой мостовой, и это настолько пугает голого, что он
вдруг пускается наутек, бегом, хотя его никто не преследует. Напротив, люди
шарахаются в сторону, останавливаются, глядят ему вслед. Тем не менее он
чувствует, что его преследуют. Уже возле университета ему нужно перевести
дух; он тяжело дышит, то наклоняясь вперед и упираясь ладонями в белые
колени, то выпрямляясь, разводя руки в разные стороны и опуская и опять
разводя, как па уроке гимнастики, давным-давно. К счастью, идет дождь. Он не
знает, почему это счастье, он ощущает это как счастье. Он знает, что он не
Адам, знает, где находится: в Цюрихе, он вполне вла-
214
деет собой, но он голый и поэтому снова должен бежать, размахивая
локтями как можно шире. Он не знает, почему он голый, как это получилось. Он
только удостоверяется, не останавливаясь для этого, что очки надеты и что он
голый. Значит -- дальше, размахивая локтями как можно шире. Не будь он
голый, он бы упал от переутомления. Значит, дальше. Чтобы сберечь силы, он
бежит вниз, хотя предпочел бы податься в леса, а не в город. Вдруг развилка,
красный свет, колонна машин, которые едут не в Иерусалим, и лица за снующими
стеклоочистителями, а голый, ничем не прикрытый, протискивается через
блестящий металл; он не может ждать, ведь ты еще более голый, когда не
бежишь. Значит, дальше, мимо регулировщика, который, словно не веря глазам
своим, остается с поднятой рукой на вышке. Как зверь, он находит то, что ему
на пользу, один раз строительную площадку, ПОСТОРОННИМ ВХОД ВОСПРЕЩЕН, здесь
переводит он дух за дощатым забором, но долго не выдерживает без того, чтобы
бежать и бежать. Куда? Другой раз общественный парк, где в этот ранний час
ни души, тем более в дождь; он мог бы здесь посидеть на мокрой скамейке, без
всяких помех, так пусты все скамейки в эти часы; помехой была бы только его
нагота, она не приснилась, о нет, он видит ее, как только перестает бежать.
Проснуться, как после сна, нельзя. Он голый, бледный, с черными волосами
внизу живота, в очках, и на руке у него часы. Без сил, запыхавшись, он в
приступе блаженства -- земля между пальцами ног, трава между пальцами ног,
-- медленнее, но не останавливаясь, дергаясь от одышки, как будто его хлещут
кнутом, медленно и все медленнее, с наслаждением конькобежца, руки за
спиной, как конькобежец, небрежно описывающий круги, он бегает по
общественному газону, огибая ближайший платан то слева, то справа; при этом
его разбирает смех: я Адам, а ты Ева! Но только и всего, и вот он уже бежит
дальше, и снова через улицу, размахивая локтями как можно шире, и вдруг он
видит полицию, она появляется не сзади, а спереди, два мотоцикла, и,
поскольку он улыбается, они думают, что он сдается, сразу притирают к
тротуару черные свои драндулеты, выдергивают подпорки, оттягивают драндулеты
назад, чтобы укрепить их стоймя, прежде чем они пойдут навстречу ему, эти
двое в черных кожаных куртках, сапогах и шлемах,
215
обмундированные как водолазы, неповоротливые, и, покуда они снова
усаживаются на свои черные мотоциклы, покуда нажимают на педали моторов,
покуда, упершись одним сапогом в мостовую, поворачивают свои мотоциклы, он
уже достиг лестницы, которой на мотоциклах не взять. Бежит теперь только его
тело. Знакомая ему дверь, обитая желтой медью, на замке. Снова посредине
проезжей части улицы, словно бы желая облегчить им задачу, он бежит, он
трусит рысцой, покуда опять, после объездного маневра, не появляются черные
мотоциклы, один слева, другой справа, эскорт, который его забавляет. Их
крики, чтобы он остановился; они кажется, забыли, что он в чем мать
родила...
Я вспоминаю:
Остальное мне рассказал человек, с которым это в самом деле
случилось... К нему отнеслись хорошо, говорит он, сочувственно. Он сидел на
сцене, дрожа, среди вчерашних кулис. Занавес был открыт, но партер пуст,
спинки кресел тускло поблескивали в слабом дневном свете, проникавшем выше
галерки, оркестр тоже был пуст. Рабочее освещение. Но репетиция еще не
начиналась; были только рабочие сцены. Полицейский в черных сапогах и
круглом шлеме, оробев, оттого что впервые в жизни оказался на сцене, не
решался сесть, хотя в креслах, расставленных, как в зале для коронации, но
довольно-таки убогих на вид без полного освещения, недостатка не было; он
пялил глаза вверх на софиты. Когда отворились двери в зрительном зале -- это
были уборщицы, -- он велел им удалиться; делать ему было вообще-то нечего.
Ходить взад и вперед, чтобы сократить ожидание, он стеснялся. Стеснялся он
также диалога с голым человеком, хотя в зрительном зале, как уже сказано,
никого не было, даже уборщиц; он листал служебный блокнот, стоя спиной к
партеру, который его явно тревожил. Наконец один из рабочих сцены принес
голому, поскольку тот дрожал, какой-то костюм, пахнувший камфарой, что-то
вроде плаща, полюбопытствовал, что случилось, но полицейский, заткнув
большие пальцы за пояс, отпугнул его непроницаемой миной. Голый
поблагодарил, и прозвучало это вежливо-буднично. Плащ был небесно-голубой с
золотыми кистями, королевская мантия, подкладка из дешевой дерюги. Ноги у
него болели, они бежали по смоле, смоле с мелким гравием. Потом появился
мужчина
216
в штатском, который вопреки ожиданию не стал задавать устанавливающих
личность вопросов, он, казалось, был в курсе дела. И все шло буднично. В
машине -- машина была не санитарная, но на шофере была фуражка с гербом
города -- говорили о погоде, о катастрофическом фне; в машине спереди:
шофер в фуражке и водолаз, который положил свой шлем на колени, голова
теперь неправдоподобно маленькая, оба молчат; в машине сзади: инспектор (так
обратился к нему шофер) и человек в королевской мантии с золотыми кистями,
по босиком. Почему он бежал именно в оперу, спросил инспектор вскользь, но
сам же прервал себя, предложив сигареты. Человек в королевской мантии
покачал головой. Ехали не к кантональной больнице, а в направлении
Бальгриста, не упоминая, конечно, цели поездки; не позднее, чем у
Кройцплатца, стало ясно, что с ним обращаются как с душевнобольным. У
Бургвиза, после того как от Кройцплатца ехали молча, он деловито
осведомился, будет ли уже сегодня переадресована его почта; он повторил этот
же вопрос, сидя в приемной, напротив молодого ассистента, который старался
не удивляться небесно-голубой мантии с золотыми кистями. Его одежда,
сказали, прибудет с минуты на минуту. Опять эта приветливость,
простиравшаяся настолько, что его фамилию избегали произносить. Профессора
еще не было па месте. Чтобы поддержать разговор, он сказал, что такого с ним
никогда не случалось, и ему поверили в той мере, в какой полномочен был
ассистент (тоже державший руки в карманах белого своего халата) верить ему
до прихода профессора. Он хотел закричать, сказал он; сидел он при этом
совершенно спокойно, пристойно, вежливо-буднично. Моя руки, вымазанные
смолой и кровью, и вытирая руки, он видел себя в зеркале; он испугался
своего костюма, не хватало только короны. Его собственная одежда, сказали
еще раз, вот-вот прибудет. Потом он еще раз сказал, что хотел закричать. Это
приняли к сведению. Закричать? Он кивал головой, да, с настойчивостью
немого, который воображает, что его поняли. Закричать -- с чего бы? Этого он
не помнил.

Оставить заявку на описание
?
Штрихкод:   9785170690381
Аудитория:   Общая аудитория
Бумага:   Газетная
Масса:   165 г
Размеры:   165x 105x 12 мм
Тираж:   3 000
Литературная форма:   Роман
Сведения об издании:   Переводное издание
Тип иллюстраций:   Без иллюстраций
Переводчик:   Апт Соломон
Отзывы
Найти пункт
 Выбрать станцию:
жирным выделены станции, где есть пункты самовывоза
Выбрать пункт:
Поиск по названию улиц:
Подписка 
Введите Reader's код или e-mail
Периодичность
При каждом поступлении товара
Не чаще 1 раза в неделю
Не чаще 1 раза в месяц
Мы перезвоним

Возникли сложности с дозвоном? Оформите заявку, и в течение часа мы перезвоним Вам сами!

Captcha
Обновить
Сообщение об ошибке

Обрамите звездочками (*) место ошибки или опишите саму ошибку.

Скриншот ошибки:

Введите код:*

Captcha
Обновить