Собрание сочинений в 15 томах Собрание сочинений в 15 томах Александр Проханов (р.1938) – писатель, публицист, политический деятель, главный редактор газеты «Завтра» (с 1993 года), лауреат Бунинской премии (2009). Он летописец своего времени, изобразивший в романах все войны, революции и катастрофы, произошедшие в России в конце XX – начале XXI века. А. Проханов – певец сильного государства, империи, он «империалист», адепт империи «белой», романовской, и «красной», сталинской. Он сформулировал идеологию грядущей «Пятой Империи». Первая половина сочинений А. Проханова – героический реализм, романтический эпос. Вторая – трагический сюрреализм, изображение бесов и демонов, населивших сегодняшнюю Россию. Собрание сочинений этого писателя – наиболее полное из издававшихся ранее. В него включены все лучшие художественные произведения автора. Терра-Книжный клуб, Книжный клуб Книговек, Терра 978-5-4224-0132-1
5940 руб.
Russian
Каталог товаров

Собрание сочинений в 15 томах

Временно отсутствует
?
  • Описание
  • Характеристики
  • Отзывы о товаре
  • Отзывы ReadRate
Александр Проханов (р.1938) – писатель, публицист, политический деятель, главный редактор газеты «Завтра» (с 1993 года), лауреат Бунинской премии (2009).
Он летописец своего времени, изобразивший в романах все войны, революции и катастрофы, произошедшие в России в конце XX – начале XXI века. А. Проханов – певец сильного государства, империи, он
«империалист», адепт империи «белой», романовской, и «красной», сталинской. Он сформулировал идеологию грядущей «Пятой Империи».
Первая половина сочинений А. Проханова – героический реализм, романтический эпос. Вторая – трагический сюрреализм, изображение бесов и демонов, населивших сегодняшнюю Россию.
Собрание сочинений этого писателя – наиболее полное из издававшихся ранее. В него включены все лучшие художественные произведения автора.
Отрывок из книги «Собрание сочинений в 15 томах»
Капитан-лейтенант Сергей Плужников, акустик подводного крейсера "Москва", участник ночной офицерской пирушки, смотрел, как отражается голая лампа в мокрой бутылке с ярко-синей наклейкой "Гжелка". Из пустой пивной банки с надписью "Балтика" тянулся тонкий дымок окурка. На столе, рядом с граненым стаканом, на котором краснела помада, лежала пачка "Явы". Два офицера, оружейник Шкиранда и энергетик Вертицкий, сблизили носы и лбы, как каменные львы на старинных воротах. За их упрямым, похожим на перебранку спором наблюдала Нинель, рыжая гарнизонная красавица, живущая без мужа на базе подводных лодок, кочующая по мужским общежитиям и холостяцким офицерским квартирам.

- Рапорт напишу и уеду! Осточертело гнить в базе! Махну в Москву, к брату! Он охранником в банке! Обещает устроить! Зарплата втрое больше, чем у нас, мариманов! Туфли куплю нормальные! На рюмку коньяка накоплю!.. - Вертицкий, тонкий, худой, нацелил заостренный нос с розовыми ноздрями, воздел редкие золотистые брови, под которыми сверкали выпуклые голубые глаза.

- Будешь трубить на гадов? Пальто подавать олигархам? Блядей им водить?.. Ненавижу мразей! Вырезать их с корневищем!.. - Шкиранда выложил на стол кулаки, насупил косматые брови, выпучил злые глаза. Его грубое, мясистое лицо набрякло от выпитой водки, от тяжелой как булыжник мысли, застрявшей в области сморщенной переносицы, под белой костью лба.

- Один хрен, на кого трубить! На нашего начальника базы или на банкира. Тот хоть бабки платит, а этот грызет, как крыса. Зарплаты на табак не хватает. Поеду в Москву, на первую получку завалюсь в казино и в пух продуюсь. Гульну хоть раз в жизни!..

- От таких, как ты, лодки тонут! Ты мне долг не отдал, а уже в казино намылился. Я бы тебя без рапорта с лодки списал. От таких - несчастье. Начальник разведки докладывал - в наших широтах появилась американская лодка-убийца, класса "Колорадо". Ты один этой лодки стоишь!

- Мальчики, ну что вы все ссоритесь… Хоть бы кто меня приласкал, - Нинель жеманно передернула плечами под вязаной кофтой, сквозь крупные клетки которой просвечивала белая кожа. Ее рысьи глаза с расширенными зрачками бегали по лицам офицеров, словно она выбирала, кого из них обнять гибкой рукой с обручальным кольцом разведенной женщины и увести на кухню, где на зашарпанном полу стояла изношенная кушетка и валялось скомканное малиновое одеяло.

- А ты все Родину от врагов бережешь? Все Америку от русских берегов отражаешь? А Америка уже в Кремле сидит, твою икру ложками лопает! Пока ты в базе гниешь и синюшную водку жрешь, Москва над тобой хохочет! Утонешь или сопьешься, она тебе свечку не поставит. Чем с Америкой нашим ржавым железом бодаться, ты лучше английский учи, на американской бабе женись. Она тебе ребеночка родит, и поедешь себе жить в Колорадо… - Вертицкий едко, по-комариному, впивался в близкий лоб Шкиранды, высасывая сквозь хоботок мучительное страдание товарища, впрыскивая легчайшие струйки яда.

- Ненавижу Америку! Моя бы воля, отстрелялся бы от пирса всей баллистикой, чтобы на том конце от Америки яма осталась, мир бы вздохнул. А таких, как ты, предателей, башкой о борт и рыбам на корм! Пройтись бы с "Калашниковым" по Кремлю, почистить, пока еще русские на земле остались, - Шкиранда скрипнул зубами, и на его белом лбу вспухла синяя жила ненависти.

Плужников отчужденно, с изумлением смотрел на свою пятипалую руку, лежащую на деревянном столе среди древесных трещин, ножевых зарубок и сигаретных отметин. Чувствовал в грудной клетке непрерывное сжатие и расширение легких, мерный глубокий стук сердца, не зависящий от его воли и мысли. Ощущал давление света на выпуклую поверхность глаза с жидким кристалликом зрачка, куда, как в застекленную скважину, врывались картины и образы мира.

- Одно могу сказать, не в удачной стране родился, - Вертицкий крутил в нервных, с голубыми прожилками пальцах сигарету, и она от трения начинала дымиться, в ней загорался рубиновый уголек. - Батя всю жизнь вкалывал на советскую власть, на костюм хороший скопить не мог. Дед всю жизнь то молотком, то винтовкой махал, пока ему яйца не оторвало. И я, мудак, у Северного полюса поселился, живу под водой как кит-полосатик, одной травой питаюсь. Родился в хреновой стране, в хреновое время. Рапорт подам, уеду с концами город Париж смотреть!..

- Дурила, - презирал его Шкиранда, оттопырив нижнюю губу, к которой прилипла крошка колбасы. - Лучше России нет страны! На западе людей не осталось, одни манекены. В башке шампунь, в душе пенопласт. Русский человек хреново живет, зато с Богом в душе. Мы под воду уходим, а видим небо. Сходи к отцу Михаилу, он тебе, дуриле, расскажет. Кто-то говорит, - подводный крейсер "Москва", а он нашу лодку монастырем Пресвятой Богородицы называет.

- Да ходил я к нему, козлу, надеялся душу открыть! Он мне свою толстую немытую руку сует под поцелуй: "Кайся, мой сын, исповедуйся!" Да какой я ему сын, а он мне отец! Хитрый козел! Я его знал, когда он мичманом Мишкой был, с зам по тылу водку жрал. А теперь, вишь, - Отец Михаил! Хорошо устроился. Мы под воду околевать идем, а он за нас молебен служит и церковный кагор сосет! Вот и весь монастырь!

Нинель поднялась со стула. Покачивая бедрами, сняла с себя лакированный поясок. Захлестнула за шею Вертицкого, потянула к себе. Вертицкий крутил макушкой, пламенел разгоряченными оттопыренными ушами. Упираясь, шел за ней, а она вела его как козлика на поводке, пятилась, краснела маком в губах. Они скрылись в прихожей, и было слышно, как стукнула дверь, ведущая на кухню. Шкиранда и Плужников остались вдвоем под жестоким светом обнаженной электрической лампы.

- А ты что весь вечер молчишь? - Шкиранда, лишившись спорщика, еще весь негодуя, обратил на Плужникова свое раздражение. - Не выпьешь, слова не скажешь. Чуда какого ждешь?

- Чудо должно случиться, - тихо отозвался Плужников, боясь утратить странную и сладкую отчужденность.

- Война - вот чудо! - обрадовался Шкиранда, зацепив злой мыслью случайно услышанное слово. Так шестеренка цепляет другое зубчатое колесо, сообщая ему вращение. - Для России война - спасение! Мы без войны стухнем!

- Война идет, - Плужников, утрачивая бесплотную отстраненную сущность, вновь вселялся в свою оставленную плоть, наполнял собой свои пальцы, говорящие губы, дышащую грудь, неудобно поставленную, затекшую ногу. - Ты Вертицкого не дразни, не мучай. Он во сне плачет. Завтра поход. Надо с миром уйти.

- Мир для России смерть! Для русских война - спасение!

Стуча каблуками, громко задевая за стены, в комнату возвратились Нинель и Вертицкий. Сочный мак, который унесла в губах рыжая Нинель, был теперь растерт и размазан. Бледный отпечаток краснел на щеке Вертицкого. Вязаная кофта Нинель была растерзана, плечо обнаженно белело. Она держала в руке поясок, небольно постегивая Вертицкого.

- Ни на что не годится. Должно, радиации наглотался. Ты, мой милый, выбирай, - или лодка, или молодка! - она толкнула Вертицкого на стул. Тот плюхнулся, потянулся к рюмке. Плужников видел, как бьется нервная жилка на его щеке, перепачканной помадой.

- Теперь ты, герой, на выход! - Нинель накинула ремешок на шею Шкиранде. Тот упирался, мотал головой.

Нинель нетерпеливо и раздраженно тянула. Шкиранда неуклюже двинулся за ней, громко саданув плечом дверной косяк.

- Тоска! - Вертицкий плеснул водку в рот, сверкнув над запрокинутым лицом мокрой рюмкой. - Не нахожу себе места! Правильно говорит Шкиранда, - где я, там дым и копоть. Пенный огнетушитель - мне товарищ и брат. Надо увольняться. Где я, там несчастье.

- Устал, много пьешь, - Плужников печально и нежно смотрел на измученного товарища. - В поход пойдем, там отдохнешь. Под водой душа успокаивается.

- Ты какой-то блаженный, Серега. Как бабка моя говорила, не от мира сего. Ты - акустик, океан слушаешь. Может, такое услышал, чего я не слыхал? Может, ангелов подводных?

- Может, и ангелов. Тайна есть. Она в океане, она и в душе.

- В рюмке она, наша тайна! - Вертицкий булькнул из бутылки, плеснул в рот водку. С отвращением, выпучив глаза, делал длинный огненный выдох.

Из кухни шумно вернулись Нинель и Шкиранда.

- Полюбуйся, Серж, на своих собутыльников! Оба в помаде! Помазанники! Русских мужиков совсем не осталось! Чеченца себе, что ли, найти? - Нинель сердито отгородилась от Шкиранды приподнятым полуобнаженным плечом. Презрительно повела на Вертицкого длинным, влажно-зеленым глазом. - Серж, ты один у меня остался! Но ты малахольный! Несовершеннолетний! Мне тебя грех соблазнять!

- В тюрьму за него попадешь. За растление малолетних, - поддакнул Вертицкий.

- Ты его не трогай. Он таинственный. На дельфиньем языке говорит, - хмыкнул Шкиранда, довольный тем, что Нинель отвлеклась от него. - Тебе его ни за что не отгадать.

- Мне? Да я, знаешь, какая гадалка? Серж, дай руку, я тебе погадаю!

- Погадай ему, погадай! Может, он не человек, а дельфин!

Нинель снялась со стула. Опустилась перед Плужниковым на колени, так что ее пышная юбка расширилась колоколом. Взяла руку Плужникова. С силой на себя потянула, раскрывая ему ладонь, разгибая его пальцы своими горячими цепкими пальчиками с фиолетовыми, накрашенными ноготками.

- Не упрямься!.. Плохое не нагадаю!..

Она коснулась его руки, и он ощутил слабый толчок, укол тока, мягкий ожог, отворивший в руке крохотную скважину, сквозь которую потекли в него загадочные струйки тепла, язычки света, капли яда, ручейки дурманов, медовых пряностей, пьянящих горечей. Он замер, открыв перед ней ладонь, освещенную ярким светом.

Нинель перебирала его безвольные пальцы, водила ноготком по ладони, где пролегали тонкие нити, похожие на прожилки листа.

- Здесь твой Сатурн и Юпитер… Здесь твой Марс и Меркурий… А здесь твои Солнце, Луна… Будешь знаменит и богат… Преуспеешь в науках, испытаешь себя в искусствах…

Он смотрел на ярко озаренную ладонь, где таинственным циркулем провели овалы и дуги, прочертили биссектрисы и радиусы. Оставили чертеж, в который заключили теорему его жизни и смерти. Оттиск на ладони напоминал след папоротника на кремне. Брызги элементарной частицы, ударившей в фотопластинку. Отпечаток был всегда, с самого детства, когда маленькая пухлая ладонь еще не ведала прикосновений оружия, женских грудей, стиснутых инструментов. Он появился у эмбриона, висящего в гамаке в материнском горячем чреве. Был рисунком, возникшим из слияния крохотных клеток. Орнаментом двух таинственных судеб, столкнувшихся в третьей. Был отсветом звезд и планет, висевших над брачным ложем. Иероглифом, сквозь который в трехмерный мир просочилось иное бытие. Ладонь несла отражение будущей, несуществующей жизни, словно ее приложили к расплавленному жидкому времени, и оно, ненаступившее, запечатлелось в виде линий, крестов и овалов.

Оставить заявку на описание
?
Содержание
Т. 1. Дерево в центре Кабула; Дворец
Т. 2. Африканист; В островах охотник
Т. 3. Бой на Рико-Коко; Третий тост
Т. 4. Последний солдат империи; Третий тост
Т. 5. Красно-коричневый
Т. 6. Господин Гексоген
Т. 7. Чеченский блюз; Идущие в ночи
Т. 8. Крейсерова соната
Т. 9. Теплоход «Иосиф Бродский»
Т. 10. Политолог
Т. 11. Пятая Империя
Т. 12. Виртуоз; Третий тост
Т. 13. Надпись
Т. 14. Холм; Третий тост
Т. 15. Скорость тьмы; Третий тост
Штрихкод:   9785422401321
Аудитория:   18 и старше
Бумага:   Офсет
Масса:   10 500 г
Размеры:   205x 130x 25 мм
Оформление:   Тиснение серебром
Литературная форма:   Авторский сборник
Сведения об издании:   Коллекционное издание
Тип иллюстраций:   Без иллюстраций
Отзывы
Найти пункт
 Выбрать станцию:
жирным выделены станции, где есть пункты самовывоза
Выбрать пункт:
Поиск по названию улиц:
Подписка 
Введите Reader's код или e-mail
Периодичность
При каждом поступлении товара
Не чаще 1 раза в неделю
Не чаще 1 раза в месяц
Мы перезвоним

Возникли сложности с дозвоном? Оформите заявку, и в течение часа мы перезвоним Вам сами!

Captcha
Обновить
Сообщение об ошибке

Обрамите звездочками (*) место ошибки или опишите саму ошибку.

Скриншот ошибки:

Введите код:*

Captcha
Обновить