В дни кометы В дни кометы Человечество на пороге Первой мировой войны. Великобритания находится в глубо чайшем экономическом и социальном кризисе. Казалосьбы. ничто не может отвлечь людей от своих проблем, но взгляды их обращены к небу, к комете, которая неумолимо прибли жается к Земле. Что принесет она человече ству? Погибель или спасение? Как повлияет на человеческие умы: столкнет в пропасть безумия от зла и обмана? АСТ 978-5-17-069058-9
69 руб.
Russian
Каталог товаров

В дни кометы

Временно отсутствует
?
  • Описание
  • Характеристики
  • Отзывы о товаре
  • Отзывы ReadRate
Человечество на пороге Первой мировой войны. Великобритания находится в глубо чайшем экономическом и социальном кризисе. Казалосьбы. ничто не может отвлечь людей от своих проблем, но взгляды их обращены к небу, к комете, которая неумолимо прибли жается к Земле. Что принесет она человече ству? Погибель или спасение? Как повлияет на человеческие умы: столкнет в пропасть безумия от зла и обмана?
Отрывок из книги «В дни кометы»
ПРОЛОГ. ЧЕЛОВЕК, ПИСАВШИЙ В БАШНЕ


Я увидел седого, но еще крепкого человека, который сидел за письменным
столом и писал.
Он находился в комнате, в башне, очень высоко над землей, так что из
большого окна влево от него виднелись одни только дали: морской горизонт,
мыс и мерцание огней сквозь туманную дымку, по которому на закате за много
миль узнаешь город. Комната была чистая, красивая, но чем-то неуловимым,
какой-то своей необычностью она показалась мне удивительной и странной.
Трудно было определить, какого она стиля, а простой костюм, в который одет
был этот человек, не говорил ничего ни об эпохе, ни о стране, где все это
происходило. "Быть может, это - Счастливое Будущее, - подумал я, - или
Утопия, или Страна Простых Грез". У меня в голове промелькнули фраза Генри
Джеймса и рассказ о "Великой Счастливой Стране", но так же быстро
улетучились, не оставив и следа.
Человек писал чем-то вроде вечного пера - новейшее изобретение, значит,
историческое прошлое тут ни при чем. Исписав быстро и ровно лист, он
присоединил его к стопке на изящном столике под окном. Последние
исписанные листы лежали в беспорядке, покрывая остальные, соединенные в
тетради.
Он, видимо, не замечал моего присутствия, а я стоял и ожидал, когда он
перестанет писать. Он был, несомненно, стар, но писал без напряжения,
твердой рукой...
Высоко над его головой наклонно висело вогнутое зеркало; какое-то
легкое движение в нем привлекло мое внимание; я взглянул вверх и увидел
искаженное и потому странное, но очень яркое, многоцветное отражение
великолепного дворца, террасы, широкой и большой дороги со снующими по ней
людьми, фантастическими, невероятными из-за кривизны зеркала. Я быстро
обернулся, чтобы яснее рассмотреть все это из окна, но оно находилось
слишком высоко; внизу ничего не было видно, и я снова заглянул в зеркало.
Но в эту минуту человек откинулся на спинку кресла. Он положил перо и
вздохнул, точно говоря: "Ох уж эта работа! Как она меня радует и
утомляет!"
- Что это за место? - спросил я. - И кто вы?
Он с изумлением оглянулся.
- Что это за место? - повторил я. - Где я нахожусь?
Он пристально посмотрел на меня из-под нахмуренных бровей, потом черты
его разгладились. Он улыбнулся и указал мне на стул у стола.
- Я пишу, - сказал он.
- Об этом?
- О Перемене.
Я сел. Кресло было очень удобное, свет падал сбоку.
- Если бы вы прочли... - начал он.
- Это объяснит мне? - спросил я, указывая на рукопись.
- Объяснит, - ответил он и, все еще глядя на меня, потянулся за новым,
чистым листом бумаги.
Я окинул взглядом комнату, потом посмотрел на столик. На одной из
стопок очень ясно выделялась цифра "1", и я взял ее, улыбнувшись в ответ
на дружелюбный взгляд старика.
- Отлично! - сказал я, вдруг почувствовав себя легко и свободно.
Он кивнул мне и снова стал писать, а я с некоторым недоверием и
любопытством раскрыл рукопись.
Вот эта история, написанная жизнерадостным, неутомимым стариком в его
уютной башне.




ЧАСТЬ ПЕРВАЯ. КОМЕТА



1. ПЫЛЬ В МИРЕ ТЕНЕЙ


Я решил описать Великую Перемену, так как она повлияла на мою жизнь и
на жизнь немногих близких мне людей, и делаю это главным образом для
собственного удовольствия.
Давным-давно, еще в дни моей суровой и несчастной юности, хотелось мне
написать какую-нибудь книгу. Скрипеть пером втайне от всех и мечтать о
славе писателя было для меня большим утешением, и я очень интересовался
литературным миром и жизнью литераторов. Даже и сейчас, среди довольства и
покоя, я рад тому, что у меня есть время и возможность хоть частично
осуществить свои юношеские безнадежные мечты. Но одно это вряд ли
заставило бы меня сесть за письменный стол в современном мире, где так
много живого и интересного дела даже для стариков. Я считаю, что такое
обозрение моего прошлого необходимо для того, чтобы яснее понимать
настоящее. Уходящие годы заставляют наконец оглянуться на прошлое; для
семидесятилетнего человека события его былой молодости имеют гораздо
больше значения, чем для сорокалетнего. А я уже утерял связь со своей
молодостью. Старая жизнь кажется мне отрезанной от новой, кажется такой
чуждой и бессмысленной, что иногда я начинаю сомневаться, была ли она
вообще. Из-памяти стерлись поступки, здания, места. Еще на днях гуляя
после обеда по той местности, где когда-то пустые и мрачные окраины
Суотингли тянулись к Литу, я вдруг остановился и невольно "просил себя:
"Неужели здесь, на этом самом месте, среди бурьяна, отбросов и черепков
старой посуды, я украдкой заряжал свой револьвер для убийства? Полно, было
ли это действительно в моей жизни? Неужели у меня могли возникнуть такие
мысли и намерения? Может быть, это только страшный ночной кошмар,
примешавшийся к моим воспоминаниям о прошлой жизни? Наверное, у многих еще
здравствующих моих сверстников возникают такие же сомнения. Я думаю, что
новым поколениям, которые сменят нас в великих делах человечества,
понадобится множество таких воспоминаний, как мои, чтобы составить себе
хоть некоторое понятие о том мире теней, что предшествовал нашим дням. К
тому же моя история довольно типична для Перемены; она застала меня в
разгаре любовного увлечения, и мне посчастливилось наблюдать зарождение
нового порядка...
Память переносит меня за пятьдесят лет назад, в маленькую полутемную
комнатку с подъемным окном, открытым в звездное небо, и я мгновенно чую
особенный запах этой комнаты - едкий запах дешевого керосина, горящего в
плохо заправленной лампе. Лет за пятнадцать до этого электрическое
освещение было уже достаточно усовершенствовано, но большая часть
населения продолжала пользоваться такими лампами. Вся первая сцена
проходит в моем воспоминании под этот пахучий аккомпанемент. Так пахла
комната вечером. Днем же в ней стоял более легкий запах - спертый, острый,
который почему-то ассоциируется у меня с пылью.
Позвольте подробно описать вам эту комнату. Она была площадью примерно
восемь на семь футов, а в вышину несколько больше. Потолок был беленый,
кое-где потрескавшийся, покоробившийся, серый от копоти, а в одном месте
расцвеченный желтоватыми и зеленоватыми пятнами от проникавшей сверху
сырости. Стены были оклеены коричневато-серыми обоями с красными
разводами, изображавшими не то изогнутые страусовые перья, не то цветы
акантуса, не лишенные вначале, когда обои были еще новыми, своеобразной,
тусклой живописности. В обоях зияли дыры, - результат бесплодных попыток
Парлода вбивать гвозди, чтобы развешивать на них рисунки. Один гвоздь
как-то попал между двумя кирпичами и удержался; теперь на нем, при
ненадежной поддержке перетершихся и связанных узлами шнурков от шторы,
висели полочки для книг из дощечек, покрытых голубым лаком и украшенных
узорчатой американской бахромой, едва прикрепленной мелкими гвоздиками.
Под полками стоял столик, который брыкался, как мул, при внезапном
прикосновении чьего-либо колена. Он был покрыт скатертью, узор которой,
черный с красным, разнообразили чернильные пятна - у Парлода вечно
перевертывалась бутылка с чернилами; а посредине стола - главное в нашей
картине - стояла зловонная лампа. Сделана она была из беловатого
прозрачного материала, чего-то среднего между фарфором и стеклом; абажур
из того же материала не защищал глаз и только выставлял напоказ пыль и
керосин, обильно размазанные по всей лампе.
Неровные доски пола были покрыты облезлой темно-коричневой краской, а в
одном месте тускло расцветал среди пыли и теней пестрый коврик.
Кроме того, в комнате был маленький чугунный камин, выкрашенный бурой
краской, с совсем крошечной безобразной решеткой, тоже чугунной, сквозь
которую виднелись серые камни очага. Огня в камине не было; из-за решетки
виднелись только клочки бумаги и сломанная маисовая трубка; в угол был
задвинут облезлый ящик для угля с оторванной ручкой. В те времена каждая
комната отапливалась отдельно, и очаг давал больше грязи, чем тепла.
Предполагалось, что небольшой камин, подъемное окно и неплотно
закрывающаяся дверь достаточно вентилируют помещение.
У одной стены выдвижная кровать Парлода скрывала свои серые от старости
простыни под ветхим, заплатанным одеялом, в то время как под ней нашли
себе прибежище всякие ящики и картонки; а по обе стороны окна стояли
старая этажерка с разной рухлядью и умывальник с нехитрыми туалетными
принадлежностями.
Этот деревянный умывальник изобиловал точеными украшениями, сделанными
наскоро, очевидно, для того, чтобы шишками и шариками на ножках и углах
скрыть топорную работу. Затем он попал, очевидно, к очень досужему
человеку, имевшему под рукой горшок с охрой, лак и набор мягких кистей и
щеток. Он сперва выкрасил умывальник охрой, потом вымазал лаком и затем,
думается мне, принялся своими щетками и кистями разбивать лак бороздками и
кругами под какое-то необыкновенное дерево. Законченный таким образом
умывальник прослужил долгую и трудную службу; его рубили, кололи, давали
ему пинка, били кулаками, пачкали, прожигали в нем дыры, околачивали его
молотком, мочили, сушили - словом, он подвергался всевозможным испытаниям
за исключением двух: его пока еще не сожгли и ни разу не чистили. И,
наконец, после всех злоключений он нашел убежище в каморке Парлода под
самым чердаком, чтобы выполнять несложные обязанности, возлагаемые на него
чистоплотностью его последнего хозяина. При умывальнике имелся таз,
кувшин, жестяное ведро, кусок желтого мыла в мыльнице, зубная щетка, кисть
для бритья, похожая на крысиный хвост, мохнатое полотенце и еще два-три
мелких предмета. В те дни только очень зажиточные люди имели более удобные
умывальные приспособления, и надо заметить, что каждую каплю воды,
употребляемую Парлодом, несчастная служанка - Парлод называл ее "рабыней"
- приносила снизу на самый верх дома и затем уносила обратно. Мы уже
начинаем забывать, что современная чистоплотность появилась, в сущности,
очень недавно. Несомненно, можно смело утверждать, что Парлод никогда не
купался и ни разу с самого раннего детства не мылся целиком с головы до
ног. Мыться так в то время, о котором я рассказываю, вряд ли приходилось
хотя бы одному из пятидесяти.
Комод, тоже оригинально разделанный под какое-то дерево, содержал в
двух больших и двух маленьких ящиках весь гардероб Парлода, а деревянные
крючки на двери для двух его шляп завершали меблировку "жилой комнаты"
накануне Перемены. Впрочем, я забыл упомянуть о стуле с туго набитой
"подушкой", довольно неуклюже скрывавшей недостатки плетеного сиденья, и
забыл именно потому, что как раз сидел на нем в ту минуту, с которой
удобнее всего начать мой рассказ.
Я описал комнату Парлода так подробно, чтобы помочь вам понять, в каком
ключе написаны первые главы моего рассказа; однако не следует думать, что
в то время я обращал хотя бы малейшее внимание на эту странную обстановку
или на чадную лампу. Все это грязное безобразие казалось мне тогда самой
естественной и обычной обстановкой человеческого существования, Таков был
мир, который я знал. Мой ум был целиком поглощен более серьезными и
захватывающими проблемами, и только теперь, в далеких воспоминаниях, эти
мелочи кажутся мне примечательными и значительными, как внешнее проявление
душевной сумятицы, в которую повергал нас старый мир.


Парлод с биноклем в руке стоял у раскрытого окна. Он искал новую
комету, нашел, но не поверил этому и потерял ее снова.
Мне комета только мешала, ибо я хотел говорить с ним совсем о другом,
но Парлод был поглощен ею. Голова моя горела, я был точно в лихорадке от
забот и огорчений; я хотел поговорить с ним по душам или хоть облегчить
свое сердце романтическими излияниями, поэтому я едва слушал то, о чем он
мне говорил. Впервые в жизни услышал я о новой световой точке среди
бесчисленных светящихся точек вселенной и отнесся к этому совершенно
равнодушно.
Мы были почти ровесники: Парлоду было двадцать два года, а мне - на
восемь месяцев меньше. Он служил, по его собственному определению,
"переписчиком набело" у одного мелкого стряпчего в Оверкасле, а я был
младшим служащим в гончарной лавке Роудона в Клейтоне. Мы познакомились в
"парламенте" Союза молодых христиан Суотингли; оказалось, что мы оба
посещаем курсы в Оверкасле: он изучал естествознание, а я стенографию. Мы
стали вместе возвращаться домой и подружились. (Хочу напомнить вам, что
Суотингли, Оверкасл и Клейтон соседствовали друг с другом в большой
промышленной области Мидлэнда.) Мы поведали друг другу наши сомнения в
истинности религии, признались в нашем интересе к социализму; раза два он
по воскресеньям ужинал у моей матери, и я мог пользоваться его комнатой.
Он был тогда высоким неуклюжим юношей с льняными волосами, длинной шеей и
большими руками, очень увлекающимся и восторженным. Два раза в неделю он
посещал вечерние курсы в Оверкасле; его любимым предметом была физическая
география, и таким образом чудеса космического пространства полностью
захватили его. У своего дяди, фермера по ту сторону болот в Лите, он
раздобыл себе бинокль, купил дешевую бумажную планисферу и астрономический
альманах Уитекера; и долгое, время дневной и лунный свет казались ему лишь
досадными помехами в его любимом занятии - наблюдении за звездами. Его
влекли к себе бесконечность просторов вселенной и те никому не известные
тайны, что скрываются в этих мрачных бездонных глубинах. Он неустанно
трудился и с помощью очень подробной статейки в популярном ежемесячнике
"Небо", издававшемся для любителей астрономии, навел наконец свой бинокль
на нового гостя нашей сферы, явившегося из космических пространств. С
восторгом смотрел он на маленькое дрожащее световое пятнышко среди
блестящих точек и смотрел не отрываясь. Я должен был подождать со своими
излияниями.
- Удивительно! - вздохнул он и снова восторженно повторил: -
Удивительно! - Не хочешь ли посмотреть? - обернулся он ко мне.
Мне пришлось посмотреть, а потом слушать о том, что этот едва заметный
странник станет, и очень скоро, одной из величайших комет, какие
когда-либо видел мир, и что она пройдет в стольких-то и стольких-то
миллионах миль от Земли - совсем рядом, по мнению Парлода; спектроскоп уже
исследует ее химические секреты, хотя никто еще не понял, что за странная
зеленая полоса проходит по ней, и что комету уже фотографируют в то время,
как она разворачивает хвост - в необычном направлении - в сторону Солнца,
и что потом хвост опять свертывается. Я слушал одним ухом и все время
думал о Нетти Стюарт, и о ее последнем письме ко мне, и об отвратительной
физиономии старого Роудона, которого я видел сегодня днем. Я сочинял ответ
Нетти и придумывал запоздалые возражения своему хозяину, и снова образ
Нетти заслонял все остальные мысли...
Нетти Стюарт была дочерью старшего садовника богатой вдовы мистера
Веррола, и мы с ней влюбились друг в друга и начали целоваться, когда нам
не было еще восемнадцати лет. Наши матери были троюродными сестрами и
подругами со школьной скамьи; и хотя мать рано овдовела из-за несчастного
случая на железной дороге и принуждена была отдавать комнаты внаем (у нее
квартировал помощник клейтонского приходского священника) - словом,
занимала более низкое положение в обществе, чем миссис Стюарт, они
поддерживали дружеские отношения, и мать время от времени посещала домик
садовника в Чексхилл-Тоуэрсе. Я обыкновенно сопровождал ее. И я помню, как
ясным, светлым июльским вечером, в один из тех долгих золотистых вечеров,
которые не уступают места ночи, а - скорее из любезности - допускают
наконец на небо месяц с избранной свитой звезд, у пруда с золотыми
рыбками, где сходились тисовые аллеи, Нетти и я робко признались друг
другу в любви. Я до сих пор помню - и всегда испытываю волнение при этом
воспоминании - то трепетное чувство, которое охватило меня тогда. Нетти
была в белом платье, ее волосы спадали мягкими волнами над сияющими
темными глазами; нежную шею охватывало жемчужное ожерелье с маленьким
золотым медальоном посредине. Я поцеловал ее несмелые губы и потом целых
три года - нет, наверное, в течение всей жизни, и ее и моей, - я готов был
умереть за нее.
Вы должны понять - а понимать с каждым годом становится все труднее, -
до какой степени тогдашний мир во всем отличался от нынешнего. Это был
мрачный мир, полный беспорядка, болезней, страданий, которые можно было бы
предотвратить; полный грубости и бессмысленной, непредумышленной
жестокости, и тем не менее, а быть может, именно вследствие того, что весь
мир был объят мраком, на долю человека выпадали иногда редкие минуты такой
красоты, какая теперь стала уже невозможной. Великая Перемена совершилась
навеки, счастье и красота окружают нас от рожденья до смерти, на земле
теперь - мир, и в людях - благоволение. Никому и в голову не придет
мечтать о возвращении бедствий прежнего времени, и, однако, даже тогда
серую завесу мрака изредка пронизывала такая яркая радость, такое пылкое
чувство, каких теперь уже не бывает. Уничтожила ли Перемена крайности в
жизни или, быть может, так кажется мне просто потому, что молодость моя
ушла - да и силы зрелости уже на ущербе - и унесла с собой восторги и
отчаяние, оставив мне только опыт, сострадание и воспоминания?
Не знаю. Чтобы ответить на этот неразрешимый вопрос, нужно было бы быть
молодым и тогда и теперь.
Быть может, холодный наблюдатель даже и в старое время нашел бы мало
красоты в наших фотографиях. Они хранятся в столе, на котором я пишу, и я
вижу на них неловкого юнца в плохо сшитом костюме, купленном в магазине
готового платья. А Нетти... Да и Нетти плохо одета, поза у нее напряженная
и искусственная, но за фотографией я вижу ее живую прелесть, снова ощущаю
то таинственное очарование, которое влекло меня к ней. Ее лицо живет даже
и на фотографии, иначе я давно уничтожил бы этот портрет.
Красота не поддается описанию. Как жаль, что я не владею другим
искусством и не могу нарисовать на полях моей рукописи то, чего не
выразишь словами. Ее глаза смотрели так строго. Ее верхняя губа была
чуточку короче нижней, и поэтому-то так мило складывался ее рот и
расплывался в прелестную улыбку. О, эта милая, строгая улыбка!
Поцеловавшись, мы решили пока ничего не говорить родителям о нашем
окончательном решении. Потом пришла пора расстаться. Застенчиво простился
я с Нетти при посторонних, и мы с матерью пошли через освещенный луною
парк - в чаще папоротника слышался шорох встревоженных ланей - к
железнодорожной станции Чексхилла, чтобы вернуться в наш темный подвал в
Клейтоне. Затем почти год я видел Нетти только в мечтах. При следующей
встрече мы решили переписываться, но непременно тайно: Нетти не хотела,
чтобы кто-нибудь в ее семье, не исключая даже единственной сестры, знал о
ее чувстве. Я должен был отсылать свои драгоценные послания заклеенными в
двойных конвертах, по адресу одной ее школьной подруги, жившей близ
Лондона. Я мог бы даже теперь воспроизвести этот адрес, хотя и дом, и
улица, и самый пригород давно исчезли без следа.
Но с перепиской началось отчуждение, - ведь мы впервые пришли в иное,
нечувственное соприкосновение и пытались выразить свои мысли и настроения
на бумаге.
Надо вам сказать, что мысль находилась тогда в очень странном
состояния; ее душили устарелые, застывшие штампы, она путалась в
извилистом лабиринте всевозможных ухищрений, приспособлений, замалчиваний,
условностей и уверток. Низкие цели и соображения извращали правду в устах
человека. Я был воспитан моей матерью в странной, старомодной и узкой вере
в известные религиозные истины, в известные правила поведения, в известные
понятия социального и политического порядка, имевшие так же мало
применения в реальной действительности для ежедневных нужд и потребностей
людей, как белье, пересыпанное лавандой и спрятанное в шкафу. Ее религия и
в самом деле пахла лавандой; по воскресеньям она отметала от себя реальную
жизнь, убирала будничную одежду и даже всю хозяйственную утварь, прятала
свои жесткие и потрескавшиеся от стирки руки в черные, тщательно
заштопанные перчатки, надевала старое черное шелковое платье и чепец и шла
в церковь. Меня она тоже брала с собой, приодетого и приглаженного. Там мы
пели, склоняли голову, слушали звучные молитвы, присоединяли свои голоса к
звучному хору и облегченно вздыхали, вместе со всеми вставая по окончании
богослужения, которое начиналось возгласом: "Во имя отца и сына..." - и
заканчивалось бесцветной краткой проповедью. Был в религии моей матери и
ад с косматым рыжим пламенем, который казался ей ужасным, и дьявол,
который был ex officio [по должности (лат.)] врагом английского короля;
верила она и в греховность плотских вожделений. Мы должны были верить, что
большинство обитателей нашего бедного, несчастного мира будет на том свете
искупать свои земные заблуждения и треволнения самыми изысканными
мучениями, которым не будет конца, аминь. На самом же деле это адское
пламя больше никого не пугало. Уже задолго до моего времени все эти ужасы
потускнели и увяли, утратив всякую реальность. Не помню, боялся ли я всего
этого даже в раннем детстве, - во всяком случае, меньше, чем великана,
убитого в сказке Бинстоком, - а теперь это вспоминается мне, точно рамка
для измученного, морщинистого лица моей бедной матери, вспоминается с
любовью, как часть ее самой. Мне кажется, что наш жилец, мистер Геббитас,
пухлый маленький толстячок, так странно преображавшийся в своем облачении
и так громогласно распевавший молитвы времен Елизаветы, немало
способствовал ее увлечению религией. Она наделяла бога своей трепетной,
лучистой добротой и очищала его от всех качеств, какие приписывали ему
богословы; она сама была - если бы только я мог тогда понять это - лучшим
примером всего того, чему хотела научить меня.
Так я вижу это теперь, но молодость судит обо всем слишком
прямолинейно, и если вначале я вполне серьезно принимал все целиком: и
огненный ад и мстительного бога, не прощающего малейшее неверие, как будто
они были так же реальны, как чугуноплавильный завод Блэддина или гончарни
Роудона, - то потом я так же серьезно выбросил все это из головы.
Мистер Геббитас иногда, как говорится, "обращал внимание" на меня: он
не дал мне по окончании школы бросить чтение, и с наилучшими намерениями,
чтобы уберечь меня от яда времени, заставил прочитать "Опровергнутый
скептицизм" Бэрбла, и обратил мое внимание на библиотеку института в
Клейтоне.
Достопочтенный Бэрбл совершенно ошеломил меня. Из его возражений
скептику мне стало ясно, что ортодоксальная доктрина и вся эта
потускневшая и уже ничуть не страшная загробная жизнь, которые я принимал
так же безоговорочно, как принимают солнце, в сущности, не стоят и
выеденного яйца, а окончательно убедила меня в этом первая попавшаяся мне
в библиотеке книга - американское издание полного собрания сочинений
Шелли, его едкая проза и воздушная поэзия. Я стал отъявленным атеистом. В
Союзе молодых христиан я вскоре познакомился с Парлодом, который поведал
мне под строжайшим секретом, что он "насквозь социалист", и дал прочесть
несколько номеров журнала с громким названием "Призыв", начавшего
крестовый поход против господствующей религии. Всякий неглупый юнец в
отрочестве подвержен - и, по счастью, так будет всегда - философским
сомнениям, благородному негодованию и новым веяниям, и, признаюсь вам, я
перенес эту болезнь в тяжелой форме. Я говорю "сомнениям", но, в сущности,
сомнение куда сложнее, а это было просто отчаянное, страстное отрицание:
"Неужели в это я мог верить!" И в таком состоянии я начал, как вы помните,
писать любовные письма к Нетти.

Оставить заявку на описание
?
Штрихкод:   9785170690589
Аудитория:   Общая аудитория
Бумага:   Офсет
Масса:   175 г
Размеры:   165x 104x 14 мм
Тираж:   3 000
Литературная форма:   Роман
Сведения об издании:   Переводное издание
Тип иллюстраций:   Без иллюстраций
Переводчик:   Засулич В.
Отзывы
Найти пункт
 Выбрать станцию:
жирным выделены станции, где есть пункты самовывоза
Выбрать пункт:
Поиск по названию улиц:
Подписка 
Введите Reader's код или e-mail
Периодичность
При каждом поступлении товара
Не чаще 1 раза в неделю
Не чаще 1 раза в месяц
Мы перезвоним

Возникли сложности с дозвоном? Оформите заявку, и в течение часа мы перезвоним Вам сами!

Captcha
Обновить
Сообщение об ошибке

Обрамите звездочками (*) место ошибки или опишите саму ошибку.

Скриншот ошибки:

Введите код:*

Captcha
Обновить