Слепящая тьма Слепящая тьма Великая книга о великой революции, пожирающей собственных создателей. Почему, стоит революции победить, она уничтожает первыми тех, кто ее свершил? Почему власть меняют идеалисты и фанатики, а пользуются ее плодами - подлецы и тираны? И можно ли остаться самим собой в обществе, где свобода - лишь миф и мечта? АСТ 978-5-17-068129-7
200 руб.
Russian
Каталог товаров

Слепящая тьма

Слепящая тьма
Временно отсутствует
?
  • Описание
  • Характеристики
  • Отзывы о товаре (1)
  • Отзывы ReadRate
Великая книга о великой революции, пожирающей собственных создателей.
Почему, стоит революции победить, она уничтожает первыми тех, кто ее свершил?
Почему власть меняют идеалисты и фанатики, а пользуются ее плодами - подлецы и тираны?
И можно ли остаться самим собой в обществе, где свобода - лишь миф и мечта?
Отрывок из книги «Слепящая тьма»
1


Дверь камеры, лязгнув, захлопнулась.
Рубашов привалился к двери спиной, постоял так несколько секунд и
закурил. Справа от него, на узкой койке, лежали два застиранных одеяла и
набитый свежей соломой тюфяк. Слева торчал водопроводный кран, железную
раковину изъела ржавчина. Возле раковины стояла параша, ее совсем недавно
дезинфицировали: он почувствовал запах хлорки. Кирпичные стены глушили звук,
но зато по штукатурке у труб отопления перестукиваться было, наверное,
можно, да и трубы, разумеется, были звукопроводными. Окно начиналось на
уровне глаз, и он мог выглянуть в тюремный двор, не подтягиваясь вверх на
прутьях решетки. Все нормально, заключил он.
Рубашов зевнул, снял пальто, свернул его и пристроил в головах койки.
Потом внимательно оглядел двор. Подсвеченный лучами фонарей и луны, снег
отливал синеватой желтизной. Вдоль стен тянулась расчищенная тропка -
значит, здесь разрешались прогулки. До рассвета было еще далеко; звезды,
несмотря на блеск фонарей, льдисто и ясно сверкали в небе. По узкому проходу
на внешней стене, которая возвышалась против его камеры, вышагивал, словно
на параде, часовой - сто шагов вперед и сто назад. Временами желтый свет
фонарей поблескивал на штыке его винтовки.
Не отходя от окна, он снял башмаки. Потом устало опустился на койку,
положил у ее изножия окурок и несколько минут просидел не шевелясь. А потом
еще раз подошел к окну. Тюремный двор был тих и безлюден; часовой начинал
очередной поворот; вверху, над зубцами сторожевой башни, серебрился ручеек
Млечного Пути.
Наконец он лег, вытянул ноги и плотно укутался верхним одеялом. Его
часы показывали пять, и вряд ли здесь подымали заключенных раньше семи,
особенно зимой. Он проваливался в сонное забытье и подумал, что его не
вызовут на допрос по крайней мере дня три или четыре. Сняв пенсне, он
положил его на пол, улыбнулся и закрыл глаза. Ему было тепло и удивительно
покойно, первый раз за многие месяцы он засыпал без страха перед снами.
Когда надзиратель, не входя в камеру, выключил свет и заглянул в очко,
Рубашов, бывший Народный Комиссар, спал, повернувшись спиной к стене и
положив голову на левую руку, - рука окостенело вытянулась над полом, и
только безвольно опущенная ладонь слегка подергивалась.

2


А за час до этого, когда два работника Народного Комиссариата
внутренних дел стучались к Рубашову, чтобы арестовать его, ему снилось, что
его арестовывают.
Стук стал громче, и Рубашов напрягся, стараясь прогнать привычный сон.
Он умел выдираться из ночных кошмаров, потому что сон о его первом аресте
возвращался к нему с неизменным постоянством и раскручивался с неумолимостью
часовой пружины. Иногда яростным усилием воли он останавливал ход часов, но
сейчас из этого ничего не вышло: в последние недели он очень устал, и теперь
его тело покрывала испарина, сон душил его, он дышал с трудом, а часы все
стучали, и сновидение длилось.
Ему снилось, как обычно, что в дверь барабанят и что на лестнице стоят
три человека, которые собираются его арестовать. Он ясно видел их сквозь
запертую дверь - и слышал сотрясающий стены грохот. На них была новая, с
иголочки, форма - мундиры преторианцев Третьей империи, а околыши фуражек и
нарукавные нашивки украшала эмблема молодой Диктатуры - хищный паукообразный
крест; в руках они держали огромные пистолеты, а их сапоги, ремни и портупеи
удушающе пахли свежей кожей. И вот они уже здесь, в его комнате: двое
долговязых крестьянских парней с рыбьими глазами и приземистый толстяк. Они
стояли у изголовья кровати, он чувствовал на лице их учащенное дыхание и
слышал астматическую одышку толстяка, необычайно громкую в притихшей
квартире. Внезапно на одном из верхних этажей кто-то спустил воду в уборной,
и трубы заполнились клокочущим гулом.
Часы остановились; стук стал громче; двое людей, пришедших за
Рубашовым, попеременно барабанили кулаками в дверь и дыханием согревали
окоченевшие пальцы. Но Рубашов не мог пересилить сон, хотя знал, что
начинается самое страшное: они уже стояли вплотную к кровати, а он все
пытался надеть халат. Но рукав, как нарочно, был вывернут наизнанку, и руке
не удавалось его нащупать. Рубашов сделал последнее усилие - напрасно, и на
него вдруг напал столбняк: он не мог пошевелиться, с ужасом понимая, что ему
необходимо - жизненно важно - вовремя найти этот проклятый рукав. Бредовая
беспомощность нескончаемо длилась - Рубашов стонал, метался в кровати, на
висках у него выступил холодный пот, а стук в дверь слышался ему, словно
приглушенная барабанная дробь; его рука дергалась под подушкой, лихорадочно
нашаривая рукав халата, - и наконец сокрушительный удар по голове избавил
его от мучительного кошмара.
С привычным ощущением, испытанным и пережитым сотни раз за последние
годы, - ощущением удара пистолетом по уху, после чего он и стал глуховатым,
- Рубашов обычно открывал глаза. Однако дрожь унималась не сразу, и рука
продолжала дергаться под подушкой, пытаясь найти рукав халата, потому что,
прежде чем окончательно проснуться, он должен был пройти последнее
испытание: уверенность, что он пробудился во сне, а наяву снова окажется в
камере, на сыром и холодном каменном полу, с парашей у ног и кувшином воды
да черствыми крошками хлеба в изголовье.
Вот и сейчас тоскливый страх далеко не сразу отпустил Рубашова, потому
что он никак не мог угадать, коснется ли его ладонь кувшина или выключателя
лампы на тумбочке. Загорелась лампа, и страх развеялся. Он несколько раз
глубоко вздохнул, как бы смакуя воздух свободы, вытер платком вспотевший
лоб, промокнул небольшую лысину на макушке и с возвратившейся к нему иронией
подмигнул цветной литографии Первого - она висела над кроватью Рубашова, так
же как она неизменно висела над кроватями, буфетами или комодами во всех
квартирах рубашовского дома, во всех комнатах и квартирах его города, во
всех городах его необъятной родины, потребовавшей от него в свое время
героических подвигов и тяжких страданий, а сейчас опять распростершей над
ним необъятное крыло своего покровительства. Теперь Рубашов проснулся
окончательно - но стук в дверь слышался по-прежнему.

3


Двое, которые пришли за Рубашовым, совещались на темной лестничной
площадке. Дворник Василий, взятый понятым, стоял у открытых дверей лифта и
хрипло, с трудом дышал от страха. Это был худой, тщедушный старик; его
задубевшую жилистую шею над разодранным воротом старой шинели, накинутой на
рубаху, в которой он спал, прорезал широкий желтоватый шрам, придававший ему
золотушный вид. Он был ранен на Гражданской войне, сражаясь в знаменитой
рубашовской бригаде. Потом Рубашова послали за границу, и Василий узнавал о
нем только из газет, которые вечерами читала ему дочь. Речи Рубашова на
съездах партии были длинные и малопонятные, а главное, Василий не слышал в
них голоса своего бородатенького командира бригады, который умел так здорово
материться, что даже Казанская Божья Матерь наверняка одобрительно улыбалась
на небе. Обычно Василия смаривал cон уже к середине рубашовской речи, и
просыпался он только, когда его дочь торжественно зачитывала последние
фразы, неизменно покрываемые громом аплодисментов. Ко всякому завершающему
речь заклинанию - "Да здравствует Партия! Да здравствует Революция! Да
здравствует наш вождь и учитель Первый!" - Василий от души добавлял "Аминь",
но так, чтобы дочь не могла услышать; потом он снимал свой старый пиджак,
тайком крестился и лез в постель. Со стены на Василия поглядывал Первый, а
рядом с ним, приколотая кнопкой, висела старая пожелтевшая фотография
командира бригады Николая Рубашова. Если увидят эту фотографию, его,
пожалуй, тоже заберут.
На лестничной площадке перед квартирой Рубашова было тихо, темно и
холодно. Один из работников Народного Комиссариата - тот, который был
помоложе, - предложил пару раз пальнуть в замок. Василий, в сапогах на босу
ногу, бессильно прислонился к двери лифта; когда его разбудили, он так
испугался, что даже не смог намотать портянки. Старший работник был против
стрельбы: арест следовало произвести без шума. Они подышали на замерзшие
пальцы и снова принялись ломиться в дверь, молодой стучал рукоятью
пистолета. Где-то внизу вдруг завопила женщина. "Уйми ее", - сказал молодой
Василию. "Эй, там, - заорал Василий, - это из органов!" Крик оборвался.
Молодой забухал в дверь сапогом. Удары раскатились по всему подъезду.
Наконец сломанная дверь распахнулась.
Трое людей сгрудились у кровати: молодой держал в руке пистолет; тот,
что постарше, стоял навытяжку, как будто он застыл в положении "смирно";
Василий, чуть сзади, прислонился к стене. Рубашов вытирал вспотевший лоб и,
близоруко щурясь, смотрел на вошедших. "Гражданин Николай Залманович
Рубашов, - громко сказал молодой работник, - именем Революции вы
арестованы!" Рубашов нащупал под подушкой пенсне, вытащил его и приподнялся
на постели. Теперь, когда он надел пенсне, он стал похож на того Рубашова,
которого Василий и старший работник знали по газетным фотографиям и
портретам. Старший еще больше подобрался и вытянулся; молодой, выросший при
новых героях, сделал решительный шаг к постели - и Василий, и Рубашов, и
старший из работников видели, что он был готов сказать - а то и совершить -
неоправданную грубость: его не устраивало возникшее замешательство.
- А ну-ка, уберите вашу пушку, товарищ, - проговорил Рубашов, - и
объясните, в чем дело.
- Вы что, не слышали? Вы арестованы, - сказал молодой. - Давайте,
одевайтесь.
- У вас есть ордер? - спросил Рубашов. Старший вынул из кармана бумагу,
протянул Рубашову и снова застыл.
Рубашов внимательно прочитал документ.
- Что ж, ладно, - проговорил он. - На чужих ошибках не научишься, мать
его...
- Одевайтесь, живо, - сказал молодой. Его грубость вовсе не была
искусственной - она составляла основу его характера. "Да, славную мы
вырастили смену", - подумал Рубашов. Он припомнил плакаты, на которых юность
всегда улыбалась. "Передайте-ка мне халат, - сказал он, - и хватит вам
петушиться тут с вашим пистолетом". Юнец побагровел, но ничего не ответил.
Старший передал Рубашову халат, и тот просунул руку в рукав. "Получилось", -
сказал он с напряженной улыбкой. Остальные не поняли и угрюмо промолчали.
Рубашов медленно поднялся с кровати и собрал свою разбросанную одежду. В
доме - после оборвавшегося вопля - опять воцарилась глубокая тишина, но у
всех четверых было странное ощущение, что жители не спят и, лежа в постелях,
стараются даже как бы и не дышать. Потом на одном из верхних этажей кто-то
спустил воду в уборной, и трубы наполнились клокочущим гулом.

4


Внизу у подъезда стояла машина - новейшей американской модели. Улица
была совершенно темной; обитатели окрестных домов спали - или старательно
притворялись, что спят; шофер включил яркие фары, и они поодиночке влезли в
машину: сначала работник, что был помоложе, потом Рубашов, потом старший.
Шофер, - тоже в форме Комиссариата, завел мотор и включил передачу. За углом
асфальтовое покрытие кончилось, и, хотя они ехали через центр города -
вокруг возвышались современные дома в восемь, девять или десять этажей, -
мощенную разбитым булыжником мостовую рассекали глубокие неровные колеи,
подернутые льдом и присыпанные снегом. Шофер ехал со скоростью пешехода,
однако прекрасно подрессоренная машина скрипела и стонала, как старая
телега.
- Давай-ка побыстрей, - сказал молодой, не выдержав висящей в машине
тишины.
Шофер, не оборачиваясь, пожал плечами. Когда Рубашов забирался в
машину, тот глянул на него с равнодушной неприязнью. Однажды Рубашову вдруг
стало плохо, и водитель вызванной "скорой помощи" бросил на него такой же
взгляд. Тряскую, нереально медленную езду по безлюдным, словно бы вымершим
улицам, освещаемым дрожащими лучами фар, было мучительно трудно переносить.
"Долго нам ехать?" - спросил Рубашов, глядя вперед на разбитую мостовую. Он
чуть не добавил "до вашей больницы". "Минут тридцать", - ответил старший.
Рубашов вынул из кармана папиросы, вытряс одну папироску для себя и
машинально протянул пачку сопровождающим. Молодой резко мотнул головой,
старший вытащил две папиросы и одну передал вперед, шоферу. Тот прикоснулся
к козырьку фуражки и, придерживая баранку одной рукой, протянул назад
зажженную спичку. У Рубашова немного отлегло от сердца, а потом он ощутил
едкий стыд. "Ах, как трогательно", - подумалось ему. И все же он не смог
побороть искушения - опять заговорил, чтоб растопить отчужденность,
заморозившую всех четверых.
- Жалко машину, - сказал он негромко. - Мы платим за иностранные
автомобили золотом и доканываем их - по нашим-то дорогам - в несколько
месяцев.
- Это уж точно. С дорогами у нас пока плоховато, - отозвался тот, что
был постарше. По его тону было понятно, что он заметил рубашовскую
растерянность. Рубашов ощутил себя бездомной собакой, которой из жалости
бросили кость, и тотчас же решил не продолжать разговора. Однако молодой
враждебно спросил:
- У капиталистов дороги лучше, что ли? Рубашов помимо воли улыбнулся.
- А вы когда-нибудь бывали за границей?
- Я и так знаю, что у них делается. На меня-то буржуазная пропаганда не
действует.
- Интересно, за кого вы меня все-таки принимаете? - спросил его Рубашов
совершенно спокойно. И сразу же, не в силах удержаться, добавил: - Вам
следует подучить историю Партии.
Молодой ничего на это не ответил и упрямо уставился в спину шофера.
Больше никто не произнес ни слова. Двигатель опять, в третий раз, заглох, и
шофер, чертыхаясь, завел его снова. Машина запрыгала по улицам окраины -
дорога, впрочем, нисколько не изменилась. Вокруг теснились деревянные
домишки, над их покосившимися горбатыми крышами висела холодная бледная
луна.

5


В коридорах недавно построенной тюрьмы ярко горели мощные лампы.
Безжизненный, ослепительно ровный свет заливал голые беленые стены, двери
камер с картонными табличками, на которых были напечатаны фамилии, черные
зрачки смотровых глазков и железные галереи второго яруса. Этот жесткий
бесцветный блеск и отрывистый, без эха, стук шагов по выложенному каменной
плиткой полу казались Рубашову настолько знакомыми, что иллюзия длящегося
ночного кошмара не покидала его несколько секунд. Он всячески пытался
внушить себе веру в зыбкую нереальность происходящего. "Если я поверю, что
сплю, - думал он, - все это, и правда, окажется сном". Он убеждал себя так
напряженно, что у него на миг закружилась голова - и ему стало нестерпимо
стыдно. "Назвался спасителем - неси свой крест, - подумал он. - До самого
конца". Вскоре надзиратель остановился у двери камеры номер четыреста
четыре. Над очком висела белая табличка: "Николай Залманович Рубашов".
"Четко работают", - подумал он; вид заранее приготовленной камеры с именем
на двери почти потряс его. Он собирался попросить надзирателя, чтобы тот
принес еще одно одеяло, но дверь камеры, лязгнув, захлопнулась.
Штрихкод:   9785170681297
Аудитория:   18 и старше
Бумага:   Газетная
Масса:   310 г
Размеры:   205x 135x 15 мм
Оформление:   Тиснение цветное
Тираж:   3 000
Литературная форма:   Роман
Сведения об издании:   Переводное издание
Тип иллюстраций:   Без иллюстраций
Переводчик:   Кистяковский Андрей
Отзывы Рид.ру — Слепящая тьма
Оцените первым!
Написать отзыв
1 покупатель оставил отзыв
По полезности
  • По полезности
  • По дате публикации
  • По рейтингу
3
10.03.2012 00:08
Конечно, в 21 веке, после того как прочитаны романы Солженицына и другие документальные и художественные книги о годах большого террора, хлынувшие на нас в последние годы, роман "Слепящая тьма" не потрясает и не кажется каким-то новым словом об эпохе. Однако следует помнить - книга написана в 1940 году. Да, там есть неточности, фактические и психологические - особенно поначалу чувствуется, что пишет иностранный автор, достаточно слабо осведомлённый в деталях работы карательных органов в СССР. Но чем дальше читаешь - тем меньше замечаешь эти неточности, они становятся уже несущественными, потому что главное в книге - это не детали (кстати, там очень мало привязки к непосредственным реалиям, фамилия Сталина, например, не упоминается ни разу, он назван просто "Первый"), главное - сам процесс перерождения революции в тиранию, революционеров в палачей, палачей - в жертв новых палачей... Вот тут автор достоверен и убедителен. Я читал эту книгу первый раз в 1988 году, и тогда книга просто убила своим описанием той эпохи. Чуть позже был (и вообще, для мира, и для меня) роман Оруэлла "1984-й", более нашумевший и более абстрактный, не привязанный к эпохе и стране, но первый камень из-под тоталитаризма был выдернут именно "Слепящей тьмой".
Вывод: читать надо каждому и время от времени перечитывать.
Нет 0
Да 0
Полезен ли отзыв?
Отзывов на странице: 20. Всего: 1
Ваша оценка
Ваша рецензия
Проверить орфографию
0 / 3 000
Как Вас зовут?
 
Откуда Вы?
 
E-mail
?
 
Reader's код
?
 
Введите код
с картинки
 
Принять пользовательское соглашение
Ваш отзыв опубликован!
Ваш отзыв на товар «Слепящая тьма» опубликован. Редактировать его и проследить за оценкой Вы можете
в Вашем Профиле во вкладке Отзывы


Ваш Reader's код: (отправлен на указанный Вами e-mail)
Сохраните его и используйте для авторизации на сайте, подписок, рецензий и при заказах для получения скидки.
Отзывы
Найти пункт
 Выбрать станцию:
жирным выделены станции, где есть пункты самовывоза
Выбрать пункт:
Поиск по названию улиц:
Подписка 
Введите Reader's код или e-mail
Периодичность
При каждом поступлении товара
Не чаще 1 раза в неделю
Не чаще 1 раза в месяц
Мы перезвоним

Возникли сложности с дозвоном? Оформите заявку, и в течение часа мы перезвоним Вам сами!

Captcha
Обновить
Сообщение об ошибке

Обрамите звездочками (*) место ошибки или опишите саму ошибку.

Скриншот ошибки:

Введите код:*

Captcha
Обновить